Цепная реакция

Сам Хартман прекрасно осознавал всю сложность возникшего положения. Он не сомневался, что интерес к его эмиссару проявили как раз американцы. Пока он действовал параллельно, за ним просто наблюдали, но стоило запустить своего человека на их территорию, реакция последовала незамедлительно. Было ли это связано с догадками о принадлежности Хартмана к советской разведке? Прямых доказательств у них не было, да и быть не могло. Их человек в Берлине назвал себя Жаном, а его – Иваном. Хартман не стал противоречить, но и не подтвердил. Так захотелось Жану – что ж, как говорится, на здоровье. В остальном они могли знать (или догадываться), что он является штатным агентом СИС или – что логично – сотрудником шведской службы безопасности. Можно предположить также, что УСС не подпускает никого со стороны к проблеме атомного оружия.

Иными словами, подумал Хартман, главная загвоздка лишь в том, считают они его красным или попросту «гасят» любые, исходящие от кого бы то ни было, попытки приблизиться к контактам, которые они числят своими? Если они видят в нем русского, тогда это провал. А если нет?

Проанализировав все доступные ему обстоятельства, Хартман встретился с цюрихским связным Бертом Штормом, немецким эмигрантом, владеющим бизнесом, связанным с поставками фотооборудования, за которым скрывался советский разведчик Сергей Чуешев.

– Передай в Центр, – сказал он, – Леве убили потому, что он вошел в контакт с Зибертом. А Зиберта, судя по всему, ведут американцы. Зиберт удобная фигура: оставаясь в Берлине, координирует какую-то часть урановой программы, разбросанной по всему рейху. Дальше. Они, конечно, знали, что Леве встретится с Зибертом. И, вероятно, знали, кто интересуется им на самом деле. Это знак лично мне – куда, мол, дурашка? Не суйся!

– Но понимают ли они, кто за тобой на самом деле? – спросил Чуешев. – Даже если просто догадываются, тебе надо уходить. Разбираться никто не станет. С англичанами они бы так не поступили.

– Я думаю, надо их переубедить. Как говорится, если не можешь пресечь, попробуй возглавить. Чтобы остаться в игре, стань нужным. И как можно скорее. Понимаешь? Надо показать амерам, что я для них свой.

– Но как?

В конце декабря Берия жестко подтвердил свое требование к политической и военной разведкам о максимальном приоритете любой, даже самой незначительной информации по разработке атомного оружия как в Германии, так и у союзников. Исключались любые ведомственные противоречия в этом вопросе. Ванину необходимо было принять решение не только верное, но и приемлемое для высшего руководства – ведь переговоры СС со шведами в Швейцарии вызывали в Москве самый живой интерес. Шифровка с инициативой Хартмана была доставлена в разгар совещания, резко изменив его ход.

К четырем часам у всех слезились глаза от табачного дыма. Как обычно, Ванин давал возможность высказаться другим, прежде чем сделать свой вывод.

– А ведь Баварец прав, – наконец сказал он, допив неведомо какую по счету чашку кофе и перевернув ее донышком кверху. – Не сегодня завтра люди Даллеса присоединятся к этим переговорам, а после подомнут их под себя. Уйдет Баварец – потеряем доступ к их содержанию. Обратно уже не зайти. Да и немцам разумнее говорить с американцами, чем с Черчиллем, от которого уже ничего не зависит. Все это понимают, движение тут встречное. Так? – Он посмотрел на Кравченко, капитана из 2-го отдела, Западная Европа и Скандинавия.

– По нашим сведениям, американцы сняли табу на контакты с СС, – сообщил тот. – А Шелленберг только что возглавил Военное управление РСХА. Стокгольм докладывает: через графа Бернадота он пытается выйти на Даллеса или хотя бы на людей из аппарата Стеттиниуса.

– Раз это неизбежно, надо помочь ему выйти, пока он не вышел сам, без нас, где-то в другом месте. – Ванин подошел к окну и приоткрыл фрамугу. Посмотрел на пустынную, черную площадь. – Как минимум получим возможность контролировать их намерения. – И задумчиво добавил: – Намерения наших врагов и наших союзников… Стало быть, будем настаивать, чтобы Баварец оставался в игре, сколько получится… Даллес придет на запах урановой бомбы, придет железно; ему это как кровь для акулы. Пусть связующим звеном станет Баварец. Он укрепит доверие к себе со стороны УСС, а отправку Эрика Леве в Берлин выставит как негласную инициативу шведов… Потом следует скоординировать наши действия в Цюрихе с Берлином. Рихтеру тоже придется покрутиться.

Ванин ни слова не сказал об альтернативе, которую рассматривали раньше, – вывести Баварца из-под потенциального удара. Наоборот, Хартману предстояло сыграть в пресловутую «русскую рулетку» – да ведь он и сам был не против.

Загнанный в угол Зиберт слабовольно осел, словно подтаявшая снежная баба. Он сдался и скис – и выложил Гесслицу всё, что тот хотел от него услышать.

– Вам не о чем беспокоиться, господин доктор, – лениво успокаивал его Гесслиц, поглаживая мирно урчащую кошку. – Мы не станем мешать вашим отношениям с друзьями из Вашингтона. Спокойно делайте то, что они просят, ведите себя, как обычно. В нужное время мы будем с вами встречаться и беседовать. Вы станете рассказывать обо всем, что нас интересует. Ну, и, конечно, оказывать услуги – необременительные, они не создадут вам проблем. Не волнуйтесь, об этом будем знать только мы с вами. – Глянув в бледное лицо Зиберта, Гесслиц протянул ему упаковку с таблетками. – Первитину хотите?

Зиберт затряс головой:

– Нет, не нужно. Староват я для первитина… Я так понимаю, что вы хотите сделать из меня осведомителя? Шпика? – Голос его дрогнул.

– Это каким словом назвать. Точность определения зависит от понимания цели, которой служишь. Вы понимаете, кому и зачем служите, Зиберт? У вас есть твердое знание, к каким последствиям ведет ваша деятельность? Вот когда доберемся до результата, тогда и станем разбираться с титулами – шпик вы или герой?

– Чтобы ответить на этот вопрос, хотелось бы знать, кто вы.

– Не важно… Скажем так: конкурирующая фирма.

– Вот видите, конкурирующая фирма. Все вы грызетесь за какую-то выгоду, убивая и обманывая, а к порядочности призываете таких, как я.

– Что поделаешь, доктор. Восторг честной драки остался в далеком детстве. Наивно думать, что правилам чести можно следовать всю жизнь, как бы печально это ни звучало. Сходите в районное отделение полиции, скажите, что пропал ваш товарищ. Там вам сообщат, что его убили. Обязательно сделайте это.

Гесслиц стряхнул кошку с колен и встал на ноги. Приподнял шляпу в знак прощания, но задержался на секунду, чтобы сказать:

– Да, и помните, если ваши американские друзья узнают о содержании нашего разговора, судьба Леве вам обеспечена.

Ночью он получил из Москвы шифровку с заданием найти подтверждение выхода на завершающую фазу разработки уранового оружия в Германии.

Берн, Херренгассе, 23, 11 января

В жидких сумерках рассвета все отчетливей на полотне светлеющего неба прочерчивалась осциллограмма крыш средневекового Берна. Кое-где уже дымят печные трубы, тускло светятся ранние окна, гулко погромыхивают по брусчатке деревянные обода телеги молочника. Голубой фосфор сугробов на склонах как будто фольгой обернутых Альп вот-вот вспыхнет от прикосновения первых лучей холодного январского солнца. А на небесах пока еще сияют зазевавшиеся звезды.

В сумраке просторной спальни щелкнула зажигалка. Оранжевый огонек потянулся к круглой чашке прямой курительной трубки английского образца. Табак неспешно разгорелся, и в воздухе повисло плотное облако сизого дыма.

Одетый в шелковый халат, сонный, Даллес стоял перед окном и смотрел на вершины альпийских гор. Это был любимый им миг, когда можно бездумно смотреть на восход, попыхивать трубкой и не вспоминать порядок дел в своем ежедневнике. Портила настроение простуда; она цеплялась к нему, стоило ртутному столбику на уличном термометре понизиться до нулевой отметки. Даллес старался поменьше замечать свое недомогание и лечился главным образом аспирином с изрядной дозой виски перед сном.

– Алли? – послышался из-под груды перин заспанный женский голос. – Ты чего не спишь?

Тыльной стороной ладони он провел по подбородку – щетина. Внешнюю неопрятность Даллес относил к человеческим порокам, с которыми трудно мириться. Он испытывал почти физическое отвращение к сальным воротникам и пузырящимся брюкам. Сейчас он с предвкушением представил себе, как распарит горячей салфеткой кожу, намылит щеки и аккуратно, вдумчиво станет сбривать утреннюю щетину своей безопасной Gillette до матового глянца, как маникюрными ножницами подровняет пышные седые усы и завершит процедуру влажным туманом кельнской воды № 4711, от которого кожу охватит бодрящее пощипывание. Какое удовольствие приводить себя в порядок: словно одерживаешь победу над естественной энтропией.

– Вставай и ты, Клэр, скоро твой поезд, – сказал Даллес. – Через пять минут принесут завтрак.

Клэр Шенберг села в кровати. Бретелька ночной сорочки сползла с плеча, обнажив крепкую грудь. Худенькая красотка в соку тридцатипятилетнего созревания. В растрепанных – и оттого придававших ей вид бесстыже доступный – волосах запуталась синяя лента. Клэр и не подумала поправить сорочку, когда старый слуга, предварительно постучав в дверь, закатил в комнату тележку с завтраком. Даже не посмотрев в сторону женщины, он снял салфетку и молча удалился. Все слуги у Даллеса были преклонного возраста: таких трудно вербовать, да и шпионы они, как правило, никакие, а вот работают на совесть. Это имело значение, ибо двухэтажный особняк в центре Берна являлся не столько местом проживания официального советника посла США в Швейцарии, сколько штаб-квартирой руководителя резидентуры Управления стратегических служб, коим, собственно, и был Аллен Даллес.

Он с трудом удержал себя от соблазна вернуться в постель под бок аппетитной любовнице и разлил кофе в маленькие чашечки.

– Фу, какой крепкий. – Клэр отодвинула чашку. – Как ты его пьешь?

– Кофе – вещь функциональная.

– Вещь?

– Да, вещь. Понятие. Способ быстро взбодриться.

– Ве-ещь, – осуждающе покачала головой Клэр. – А удовольствие? Вот интересно: секс для тебя – тоже вещь? Способ быстро возбудиться?

– Не болтай глупостей, – мягко улыбнулся Даллес. – Лучше скажи, что за офицер был с тобой в ресторане?

– Сильвио. Итальянец. Ничего особенного. Не то, что ты подумал. Познакомился со мной в отеле. Люблю, знаешь, военных. Сапоги, галифе, мундиры. Вот ты не носишь мундир – какой же ты офицер?

– Ну, чтобы быть офицером, не обязательно носить мундир.

– А-а, – беззаботно отмахнулась Клэр, – я об этом не думаю. Мне важен внешний блеск – как выгляжу я на фоне красивого мундира. – Она облизала пальцы, испачканные кремом от пирожного. – И потом, все эти твои таинственные штучки – по мне, так всего лишь желание сильного мужчины спрятать то, чего никто не ищет, и дать то, что никому не нужно, оказаться там, где тебя не хотят видеть, и купить то, что можно получить даром. Так возникает образ Калиостро. Ты – Калиостро?

Даллес тихо рассмеялся: среди его любовниц Клэр с ее острым умишком была ему особенно симпатична, но сейчас он хотел, чтобы она исчезла, и поскорее.

Он погладил ее голую ногу, задержал ладонь и тихонько похлопал по колену:

– Я Крёз, милая.

Так они и перебрасывались ничего не значащими фразами, но мысли Даллеса были уже заняты заботами вчерашнего дня, когда специалист по прослушке предоставил запись разговора, состоявшегося между сотрудником УСС Борном и неким шведом Лофгреном, с которым Борн уже встречался три месяца назад. Тогда Лофгрен назвался Йоганом и предложил, опираясь на знакомство с агентом УСС в Берлине, поделиться содержанием якобы ведущихся вокруг урановой программы рейха переговоров с Шелленбергом. И вот теперь объявился вновь. Машина по имени Даллес включилась и заработала на всю катушку.

Прослушав запись дважды, он пообедал, затем зашел в комнату оператора и сказал:

– Включите еще раз. С восемнадцатой минуты.

Оператор промотал пленку. Послышался голос Лофгрена.

– …это связано с неопределенностью, в которой оказался Гиммлер.

– А вы уверены, что Гиммлер готов к подобным демаршам? Такое впечатление, что он погряз в сомнениях.

– Его сомнения успешно купирует Шелленберг. Хотя, конечно, вы правы: разрыв в контактах может быть связан именно с опасениями Гиммлера угодить на гильотину, если в рейхсканцелярию просочится хотя бы намек на его миротворческие усилия. К тому же его заняли на фронте. Но все понимают (и Гиммлер не исключение), что пространство для маневра неумолимо сокращается. Даже самая пугливая лиса, забравшаяся в курятник, покажет зубы, если загнать ее в угол.

– Зубы этой лисы поражены кариесом. Того и гляди вывалятся.

– Или вопьются в чью-нибудь руку. Слюна этого зверя бывает ядовитой. Понимаете, аппарат СС способен на многое. Например, можно выпустить еще больше евреев.

– Евреями пусть занимаются евреи. У них это лучше получится.

– Тогда вернемся к началу нашего разговора. Могу сказать одно: мало что сдерживает Гитлера от того, чтобы отдать приказ на подрыв урановой установки где-нибудь на линии боевого соприкосновения. Собрать ее будет возможно после финальных испытаний. Вот насчет транспортировки – не знаю. В любом случае такое событие станет и военным, и политическим фактором, с которым придется считаться всем.

– Испытания? Что вам о них известно?

Даллес поморщился: «Грубо»…

– Думаю, у нас будет возможность поговорить и об этом… А пока важно уяснить: между приказом Гитлера взорвать урановую установку и нажатием кнопки каким-нибудь фон Брауном располагается Гиммлер. Мне кажется, было бы разумно рассматривать его либо в качестве размыкателя этой цепи, либо как источник информации об урановой бомбе рейха. Либо то и другое вместе. Программу полностью контролирует СС. Все концы в руках у рейхсфюрера.

– А в какой мере, по-вашему, Шелленберг может действовать независимо от Гиммлера?

– Вряд ли мы это узнаем, не спросив самого Шелленберга.

– Однако сведения по урановому вооружению, которые он готов передать, они, вероятно, согласованы с Гиммлером?

– Полномочия Шелленберга небезграничны. Это очевидно. Мне думается, вопрос должен звучать несколько иначе: до какой степени он готов рисковать? А также – какова цена этого риска?

– И еще – насколько велики его возможности?

– Безусловно.

– Это надо знать. Иначе у нас с вами беспредметный разговор.

Даллес сделал знак прерваться. Неспешно набил новую трубку, налил себе свежий кофе и попросил промотать пленку еще минут на десять вперед.

– Хорошо, Йоган. Но каковы условия?

– Я сформулирую их, когда получу ваше согласие на сотрудничество.

– Что ж, такое согласие я могу вам дать прямо сейчас.

– Мне льстит, что вы разглядели во мне ребенка. Но увы, время неумолимо – и детские годы остались в далеком прошлом. А жаль.

– Да, я вас понимаю… Дайте мне три дня на согласование.

– Я буду ждать вас в Цюрихе по означенному адресу. Предварительно вышлите открытку до востребования.

– Но согласитесь, было бы странно с нашей стороны не поинтересоваться природой вашего участия в столь… опасном деле. Для нас очевидно: вы не являетесь сотрудником СД.

– Вы хотите понять, какую организацию я представляю. А какая разница? Вам требуется гарантированная связь, дающая уникальную информацию и не менее уникальные возможности с учетом атомной гонки. Я могу дать вам эту связь.

– И останетесь в игре?

– Разумеется. Вы же хотите знать, что Шелленберг передает вашим конкурентам.

– Ну, не такие уж это конкуренты.

– Не смешите меня. На всё, что имеет отношение к атомной бомбе, уже выставлен ценник. И платить по нему будут не долларами и фунтами, а государствами. На бирже не бывает друзей.

– Тогда это не будет диалогом.

– Послушайте, развязка уже близко. Совершенно естественно, что люди стремятся уйти от проигрывающих и примкнуть к центру силы. Разве я похож на самоубийцу? Если я даю во всех отношениях сверхценный источник, то рассчитываю как минимум на доверие. Все остальное – предмет наших договоренностей.

– Почему мы должны вам поверить?

– Потому что я не играю на бирже.

– И все-таки?

– Скажу одно: вы, безусловно, можете сомневаться. Но у вас нет времени. Ни у кого нет времени.

Вечером, прежде чем увидеться с Клэр, Даллес решил прогуляться вдоль по узким улочкам в компании своего помощника, немца Гуго фон Шульце-Геверница, как и он, высокого, худощавого брюнета с обаятельной хитрой улыбкой, редко сползавшей с его лица. На поводке он удерживал шустрого бостон-терьера, который, вытаращив круглые глаза, норовил обнюхать все, что попадалось на пути, словно впервые увидел этот мир.

Геверниц шагал, скрестив руки на груди, и внимательно слушал Даллеса, который в своей спокойной, несколько отстраненной манере говорил:

– Его зовут Франс Хартман. Был управляющим крупного отеля в Берлине. Завербован Интеллидженс сервис через шведского владельца этого отеля, который также является их агентом. Несомненно, работает и на службу безопасности Швеции. Наш человек в Берлине, с которым они пересекались, почему-то решил, что Хартман – агент Кремля. Объяснить не может; говорит – интуиция. Был раскрыт гестапо. В перестрелке ранен и впоследствии вывезен в Цюрих с документами на имя руководителя юридического агентства Лофгрена. Это всё.

– Он швед? – спросил Геверниц.

– Нет. Скорее всего немец. Ну, может быть, с примесью южной крови. Возможно, итальянской.

– Так что ты думаешь?

– Думаю, мы не можем от него просто отмахнуться, что при иных обстоятельствах я бы сделал без лишних сомнений. Я и сейчас бы его послал, если бы не бомба, – ответил Даллес, протирая фетром стекла очков. – Бомба – метка. Скажи о ней хотя бы слово хоть бы вон тот, например, ребенок, и мы устроим ему допрос. Таковы обстоятельства… Арчи! Арчи! Не сметь! – Даллес судорожно потянул на себя поводок, удержав своего терьера от намерения задрать лапу на сапожок пожилой дамы, изучавшей Journal de Genève возле газетного киоска. Дама испуганно вскрикнула. Даллес приподнял шляпу: – Pardon madame.

Геверниц без стеснения рассмеялся под негодующим взором швейцарки, коим она проводила их, пока они не свернули за угол.

– А может, Арчи заподозрил ее в слежке и решил срубить хвост? – смеясь, предположил Геверниц.

– Я бы не очень доверял тому, кто сам своего хвоста лишился, – хмыкнул Даллес и вынул трубку изо рта: – Ладно, Гуго, вернемся к сути вопроса. Наш «красный» Франклин, как тебе известно, наконец сподобился снять табу на контакты с СС. И что теперь? Из-за Wunderwaffe поднялся такой шум, что приблизиться к этой истории – все равно что голыми руками схватить раскаленные угли. Я бы с интересом поговорил с тем же Шелленбергом. Но Гогенлоэ ведет себя как бык в фарфоровой лавке, так что в Кремле слышно. Пообщаешься с ним – и вот ты уже поладил с дьяволом. Хорошо бы узнать, что об этом думает вездесущий Паш? Как бы там ни было, но любой шанс подобраться к урановой бомбе Гитлера упускать никак невозможно.

– Лофгрен, или как его там, намекнул, что имеет прямой выход на Шелленберга.

– Шелленберг – это Гиммлер. А Гиммлер – это проблема. Говоря словами Ришелье: «Вина его такова, что начинать нужно с казни». Рузвельт не одобрит.

– А если усадить его на атомную бомбу?

– Не знаю. Посмотрим.

Геверниц задумался. Потом сказал:

– Ну, этот Лофгрен определенно в теме. И давно. Я все ждал, когда он заговорит о Леве, которого укокошили наши ревнивые друзья. Промолчал… Если тебя интересует мое мнение, то с англичанами эту тему лучше пока не поднимать. И я бы не сбрасывал со счетов возможную причастность русской разведки.

– Посмотрим. Если там русские, то они начали с нами какую-то игру. Тогда и у нас появляется возможность поиграть с ними. Посмотрим…

– Как бы не пришлось менять адреса.

– Брось, это такая формальность. – Даллес высморкался, затем запахнулся в шарф, подтянул перчатки. Подумал: «Знобит – не знобит?» – Сейчас необходимо разобраться с этим Лофгреном-Хартманом. И поскорее… Как он сказал: «времени нет ни у кого»? Тут он, конечно, прав. Вопрос, в сущности, пока один – что ему от нас нужно?

…Клэр взвизгнула – пирожное упало на ковер. Вздохнув, Даллес вызвал прислугу. Вошел тот же старый слуга и, не сказав ни слова, собрал разлетевшиеся по ковру кусочки.

– Позвал бы Арчи, он бы подъел, – с легкомысленной улыбкой заметила Клэр.

– Арчи не ест сладкого, – отрезал Даллес. Посмотрел на часы и поднялся: – Поезд через сорок три минуты. Успеешь собраться?

– Тебе так и хочется поскорее от меня избавиться. – Клэр надула губы. – Опять этот скучный Цюрих. В моем салоне – одни и те же лица. И разговоры одни и те же: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Какой фасон шляп? Что в театре? У Греты Гарбо новые морщины, Эррол Флинн пьет. В какую валюту вкладываться? А вдруг придут большевики?

Он уже оделся и теперь стоял перед зеркалом и повязывал на шее темно-синий платок вместо галстука: тем самым он демонстрировал духовную свободу и открытость к любому общению. Пощупал лоб – нет ли температуры?

– Вот что, милая, – сказал Даллес, подсев к Клэр, которая занималась укладкой волос, – я попрошу тебя познакомиться с одним мужчиной.

– С каким мужчиной? – спросила Клэр.

Даллес положил перед ней фотографию Хартмана.

– Вот с этим. Я не знаток мужской красоты, но, по-моему, он довольно приятной внешности. Не находишь? Живет, как и ты, в Цюрихе. Лофгрен. Его зовут Лофгрен.

Клэр бросила заинтересованный взгляд на фото.

– Хочешь подложить меня под него? – с кривой усмешкой спросила она.

– Как пойдет, милая. Как пойдет.

– И что я должна узнать?

– Только одно, милая, – кто он такой?

Цюрих, 12 января

Если от главного вокзала выйти на набережную Банхофквай, по мосту пересечь реку Лиммат, затем свернуть налево, на Вайнбергштрассе, и, попетляв по переулкам, выйти на уходящую вверх Нарциссенштрассе, то с правой стороны можно увидеть обычный для швейцарского города дом с мансардой под черепичной крышей. Выделяется он лишь тем, что наверху установлена маленькая деревянная главка с металлическим крестом. Это церковь Воскресения Христова, одна из двух православных церквей Цюриха. И хоть относилась она к Константинопольскому Патриархату, русские эмигранты в большинстве посещали ее; другая церковь, Покрова Пресвятой Богородицы, такой популярностью не пользовалась, ибо размещалась в обычном подъезде многоэтажного дома и внешним благообразием не отличалась.

А чуть повыше, в старой фахверковой харчевне «Подвал Кухелиннера» на крошечной площади, окруженной дешевыми меблированными номерами, где пожилой горбатый кельнер Вася Огородников подавал недурные картофельные клецки с грибным соусом и сладкое разливное вино с ближайшего виноградника, обычно собирались разношёрстные переселенцы из «красной совдепии», чтобы поболтать о том о сем, обменяться новостями, услышать русскую речь. Здесь можно было увидеть профессора Петербургской консерватории, подрабатывающего уроками музыки для детей из состоятельных семей, и машиниста локомотива, выметенного из Крыма с остатками Донского корпуса Врангеля, шумную ораву молодых поэтов, намеренных своротить несуществующие горы, и хмурых седовласых пьяниц с полковничьими погонами в карманах поношенных габардиновых пиджаков, жен заводчиков, потерявших свои заводы, костлявых девиц с «роковыми» глазами, тихих вдов и бывших купчих в пестрых павлопосадских шалях на полных плечах, обгладывающих местные сплетни до последней косточки. Непосредственно в подвале серьезные люди играли в шахматы и бридж на франки, а наверху типичный для русских эмигрантских собраний Яша в алой шелковой косоворотке, отчаянным рывком головы отбрасывая со лба вьющийся маслянистый чуб, мотал посетителям душу надрывным «не плачь, дитя, к чему мольбы и слезы» под бурные гитарные переборы. Заглядывал после церковной службы и известный публицист Иван Ильин, живший неподалеку; в основном он пил вино, ел сыр и в дискуссии старался не ввязываться. Говорили обо всем, главное, что по-русски, жаловались, стонали, пели песни, ругались, спорили. И если перед своими можно было не маскироваться, то стоило появиться соотечественнику из других краев, как каждый считал своей обязанностью расписывать райские кущи, в которых они тут живут на зависть тем, кого здесь нету.

Встречалась здесь преклонных лет дама (прозвали ее – мадам), вдова известного в узких кругах философа Лазарева, изгнанного из Советской России под гарантии французского посольства за статьи против большевиков. До этого с неменьшим пылом он проклинал царизм, хвалил Маркса и мечтал самолично прикончить Николая Второго, что не могло не нравиться французам, а когда перебрался на рю Дарю в предоставленную ему четырехкомнатную квартиру напротив православной церкви (которую, будучи атеистом, ненавидел), то с кафедры Сорбонны неожиданно принялся поносить и Маркса, и капитализм, и пригревшую его Третью Республику, а спустя еще время стал вдруг восхвалять советский строй и персонально Сталина, чем заслужил от коллег звание великого путаника и египетской загадки. На все упреки Лазарев коротко отвечал словами Толстого: «Я текуч». Выпустили его из «совдепии», конечно, не просто так, а предварительно получив от его супруги согласие сотрудничать с ВЧК. Однако ветреная дама скоро забыла о своих обязательствах, закружившись в вихре парижской жизни; чекисты же после реорганизации в ОГПУ как-то потеряли ее из виду за ненадобностью. Французы не стали терпеть ренегатство от облагодетельствованного ими мыслителя, и семья Лазарева тихо перебралась в скучную Швейцарию, где он быстро скончался от воспаления легких, оставив жену и двух дочерей фактически без средств к существованию.