Цепная реакция

Столкнувшись с такой несправедливостью, мадам не опустила руки, а напротив – засучила рукава, посчитав возможным под память о великом муже выбить себе пансион. Научные учреждения, редакции газет и фонды были атакованы ею с поистине кавалерийской целеустремленностью, благо сочинения Лазарева переводились на европейские языки. С какого-то момента легче было признать всеохватную гениальность господина Лазарева как категорический императив, чем поставить в конце фразы вопросительный знак.

Мадам, которая просила звать себя не вдовой, а женой покойного, выступала везде и всюду, являя символ верной супруги, готовой в любой момент безропотно следовать за своим мужем хоть в сибирские рудники, хоть в Монако, при этом требуя внимания и денег, – и кое-что у нее получалось. Иным благодетелям было проще оплатить какие-то счета, чем заставить себя погрузиться в озеро философских абстракций русского Гегеля, чтобы убедиться в том, что платить нужно, а заодно избежать прослушивания камерных пьес на арфе, которые сочиняла младшая дочь мыслителя. И то правда, что с помощью дежурной любезности отвязаться от мадам Лазаревой было тяжеловато.

– Красивая, гордая судьба русского гения омрачена не знавшей аналогов, потрясающей трагедией – нас выставили, повторяю, выставили из страны! – вещала мадам тихим грудным голосом где только можно, стараясь восторженными максимами выстолбить покойному мужу дорогу в бессмертие. – Что могу я сказать о чувствах пронзительно русского человека, уроженца Тверской губернии? То была, не побоюсь этого слова, гражданская казнь – нет! Голгофа! Голгофа! автора феноменального вклада в науку и литературу. Низкий поклон людям, которые посвятили себя апостольскому служению великому Лазареву, его идеям, его вере в нашу Россию. (Кто эти люди, мадам, правда, не уточняла.) Будемте жертвовать всем, что имеем, господа, для нашей любимой Родины!

После Сталинграда и особенно после танкового разгрома под Курском настроения в среде русской эмиграции стали меняться. Отторгнуты были симпатии Ильина и Шмелева к нацистам, облиты презрением поощрительные выступления Мережковского в начале похода Гитлера на «совдепию». Теперь, в преддверии скорой развязки, сделалось модным хвалить и поощрять Советский Союз в его противоборстве фашизму. По выходным дням в Цюрихе появлялись советские военнопленные из местного лагеря Андельфинген, где они занимались строительством дорог, чтобы потратить свои заработанные за месяц 20 франков. Они бежали с военного завода в германском Дорнберне недавно, им повезло: полгода назад швейцарские власти легко могли выдать беглецов гестапо. Но теперь они вдруг оказались обласканы бывшими соотечественниками и, по правде говоря, не знали, как им себя вести с «беглой контрой». А вот перешедшие в Швейцарию бойцы русской добровольческой части вермахта под началом полковника Соболева оказались в плотной изоляции: никто не желал говорить с ними по-русски. Вообще, русские эмигранты в Швейцарии отличались от французских соотечественников провинциальной невнятностью – вероятно, по причине спокойного житья в стороне от войны. Те немногие, кто сумел продраться через альпийскую бюрократию, обосновались в различных коммерческих структурах, но и их проняло. В каком-то смысле «красная» победа сплотила русское зарубежье, превратив его в заметную солидарную общность, что не укрылось от наблюдательных глаз.

Неподалеку от церкви, в итальянском баре, стояла пара бильярдных столов, на которых по вечерам раскатывали карамболь. Чтобы выплачивать довольно большой налог на игорное заведение, владельцы бара поощряли высокие ставки и не препятствовали ссорам и даже мордобою, лишь бы не отпугнуть постоянных игроков. Здесь частенько бывал Чуешев – главным образом затем, чтобы, отыгравшись, заглянуть потом в «Подвал Кухелиннера» на стаканчик вина. Кое с кем среди завсегдатаев он нашел общий язык и общался с ними не как Макс Эккер, сотрудник посреднической фирмы по сбыту угольных брикетов для растопки печей, а как представитель некоего заграничного центра, координирующего взаимодействие между членами антигитлеровской коалиции; кое с кем намеревался установить контакт. В основном это были влиятельные в эмигрантской среде, к тому же имеющие вес в местном обществе люди, избалованные вниманием секретных служб.

Накануне Рождества через своего связного Викто́ра Рота Чуешев «тряхнул» мадам Лазареву, о которой вспомнили в Москве в связи с ее неуёмной активностью в среде ученых, близких к европейским политическим кругам. Он угощал коньяком одноглазого гренадерского поручика и краем глаза наблюдал, как Виктор подошел к мадам, представился и сел рядом. Сверкая стеклянным глазом, гренадер поучительно хрипел: «Если вы думаете, что после всего случившегося ваши мозги остались у вас в голове, вы сильно заблуждаетесь. Презрение к деньгам, яхонтовый вы мой, очень быстро проходит при их отсутствии». Чуешев видел, как млевшая перед молодым парнем вдова Лазарева слушала, что говорил Виктор, кокетливо склонив голову набок. Вот Виктор перегнулся в кресле и что-то шепнул ей на ухо. Мадам вспыхнула и беспомощно оглянулась. Он мягко положил ладонь поверх ее руки. Ее долго трясло от нервного возбуждения, потом она успокоилась и спросила, сколько ей заплатят.

Откровенно говоря, «Подвал Кухелиннера» Чуешев посещал не только лишь затем, чтобы послушать эмигрантское нытье и разглагольствования о судьбах мира. Здесь он мог свободно встречаться с девушкой. Звали девушку на французский манер – Элен, хотя по документам и в домашней обстановке она была Елена – Елена Звягинцева, княжна из старого дворянского рода. Девушка прекрасно играла на фортепьяно, да и во всем ее облике присутствовало что-то музыкальное: в мягком, мелодичном голосе, в неуверенно легкой, как будто парящей походке, в плавном движении рук, головы, плеч, в гибких изгибах фигуры, напоминающих гитару. Обычно она сопровождала свою старую тетю, страдающую артрозом, когда та после службы желала заглянуть в «Подвал», чтобы выпить чашку горячего шоколада.

– Лену́ша, голубушка, уйми, прошу тебя, этого Шаляпина в красной рубахе, – вальяжным басом просила тетя, неодобрительно глядя на Яшу. – От его кабацких экспромтов у меня мигрень.

Элен шла к стоявшему с краю сцены фортепьяно – Яша покорно умолкал – и играла что-нибудь из Скрябина, которого тетя очень любила.

Работала Елена помощницей управляющего цюрихского филиала небольшого Банка торговых коммуникаций, частично принадлежавшего кантону Базель и являвшегося, по сути, операционным офисом некой более крупной структуры. От своего приятеля Феликса Цауэра Хартман узнал, что структурой этой был известный своими связями с Германией Банк международных расчетов, в котором Цауэр служил. Москве это показалось интересным, и Чуешеву, крутившемуся в среде эмигрантов, было поручено найти к Звягинцевой подход.

Молодой, обаятельный, словоохотливый парень воспринял такое задание как легкую прогулку. Но не тут-то было. Познакомился-то он легко, девушка не была ханжой и никаких барьеров между собой и окружающим миром не возводила, однако знакомство долгое время оставалось поверхностным: княжна не готова была дарить свое время свежему кавалеру, к тому же за ней ухаживал рослый красавец швед. Швед был воспитан, состоятелен, но глуп, у него напрочь отсутствовало чувство юмора, а с Чуешевым-Максом она заливалась смехом. Именно это всё и решило. Шутка, юмор, смех. Когда однажды она упрекнула его в том, что от него не дождешься цветов, он быстро огляделся, присел на корточки и из пробившегося между булыжниками мостовой пучка травы вырвал три крошечных белых цветочка, сложил в букетик и, держа большим и указательным пальцами, с поклоном поднес их ей. Она рассмеялась. Швед получил отставку.

Дело в том, что Чуешев, как ни банально это звучит, в некотором смысле потерял голову. В их первую ночь он испытал такой восторг, какого в себе даже не предполагал. Темно-синие глаза ее – разве могут быть такие глаза? Ему хотелось видеть их все время, и приходилось чуть ли не усилием воли подавлять в себе это желание. Они встречались в маленьком отеле на краю города, стараясь скрывать свои отношения. Он не бывал у нее дома; она знала, что тетя и старик-отец не примут этого приятного, но простоватого, на их вкус, парня. Она знала это наверняка. Поэтому они встречались в отеле, а также в старой эмигрантской харчевне, где у каждого было свое дело. То, что начиналось как безобидная интрижка, постепенно переродилось в страсть и глубокое, невнятное, то ли темное, то ли светлое чувство.

Медленно одеваясь, она спросила в задумчивости:

– Когда это кончится, интересно, что будет?

– Что – это?

– Война. Несчастья… Когда победит Красная Армия.

– А ты хочешь, чтобы она победила?

– Как я могу этого не хотеть? Я же русская.

– По этой логике, раз я немец, то должен хотеть победы Гитлера.

– Надеюсь, что нет. Иначе бы мы разошлись.

– Да, ты права. Быть немцем сейчас труднее всего.

– Не немцем – человеком.

– Но ты сказала именно – русская.

– Макс, тебе не понять.

– Да, да.

– Не обижайся. Я не хочу, чтобы ты обижался. Хочешь, я тебя поцелую?

– Как не хотеть.

– Так я поцелую.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Не могу тебе отказать.

– Ах ты!

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь тебя съесть.

– Нам из этой гостиницы не выбраться.

– Ну, и пусть.

– И пусть.

– И пусть…

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, IV Управление РСХА, гестапо, 12 января

Людей катастрофически не хватало. Приоритетной, разумеется, считалась деятельность гестапо, поэтому сотрудников центрального аппарата криминальной полиции чаще можно было увидеть не на Вильгельмштрассе, 102, а в мощном здании бывшей школы искусств по адресу Принц-Альбрехт-штрассе, 8, на языке ведомственного фольклора именуемом «голубятней», где их контингент привлекался к осуществлению операций массового характера – главным образом, при облавах и в концлагерях.

– Мрак, мрак, – задыхаясь от кашля, тихо ворчал Кубек, выходя с Гесслицем из коридора, ведущего к веренице кабинетов отдела IVA (Борьба с противником), реферат 4: «Охрана, наружное наблюдение, розыск и преследование преступников». – Вот в двадцать седьмом всё было иначе: я приходил на Алекс в шупо как гость дорогой, со мной считались. А то как же? Инспектор уголовной полиции собственной персоной. Я мог попросить кофе или пива. Мне наливали – лишь бы я сунул нос в их оперативку. А теперь нас гоняют, как ломовых лошадей, и не спрашивают, чем мы вообще занимаемся. Какого, скажите мне, дьявола криминальная полиция должна сопровождать пациентов Дахау при перевозке их в какую-то другую дыру? Скоро нас заставят пускать их в расход, дерьма им в глотку. Знаешь, Вилли, чем дальше, тем меньше мне всё это нравится. Запах от этого какой-то клозетный.

– А ты дыши ртом, – холодно отреагировал Гесслиц. – Надо было вовремя идти на пенсию, а не выстраивать карьеру перед отправкой на тот свет.

– Задним умом мы все шахматисты. Что, в Берлине преступность уже кончилась? – Он сдавленно чихнул в скомканный, грязный платок и обессиленно пробормотал: – Не у того ли покойника подхватил я эту простуду? Интересно, если тот физик болел гриппом, я мог от него заразиться?

– От жмурика?

– Ну, бациллы всякие, например. В воздухе. Я нагибался. Кто его знает?

– Угу, главное, чтобы он не болел сифилисом. А то ведь ты нагибался, я сам видел.

– Да иди ты. Тебя-то вон, бегемота, никакая зараза не берет.

– Проводи дезинфекцию. Водка, шнапс.

– А сердце? Э-э. В моем возрасте пора начинать думать, что делаешь. Кабы не Эмма, даже не знаю, где бы я был сейчас. С такими, как ты, очень легко превратиться в горького пьяницу. Или того хуже.

– Что ты имеешь в виду – того хуже?

– Ну, не знаю… – растерянно отмахнулся Кубек. – Чего-нибудь еще похуже.

– Проституцией, что ли, бы занялся? – хмыкнул Гесслиц. – Не, у нас в СС такое не разрешается. Пить – изволь, но торговать телом… Да и кто бы позарился? Вот в двадцать седьмом…

– Угомонись, остряк. Не смешно. Эмма отвадила меня от бутылки. Теперь – только пиво. Она у меня, знаешь, какая. Вот наломаешься за день, дерьма нахлебаешься, только о том и думаешь, что дома тебя ждет добрая женушка с парой горячих креблей в духовке. А если повезет, так и с мясом. Ну, или хотя бы с джемом. Она у меня хозяйств…

Спохватившись, Кубек прикусил язык. Ему стало стыдно оттого, что он беззастенчиво нахваливал свою Эмму, забыв, что полгода назад жену Гесслица случайно застрелили на улице охранники разгребавших завалы военнопленных. Оставшийся один, Гесслиц так и не оправился от этой потери.

– Идем скорее на улицу, – сказал Кубек смущенно. – Курить смерть как хочется.

Они медленно спускались по широкой мраморной лестнице. Их то и дело обгоняли сотрудники Управления с каким-то общим для всех выражением суровой озабоченности. В воздухе витал характерный для таких мест пыльный запах казенного присутствия.

На площадке второго этажа Гесслиц остановился.

– Иди, Конрад, – сказал он Кубеку. – Я тебя догоню. Загляну в сортир.

Взгляд его был устремлен вглубь коридора, по которому, то задирая голову на очередную дверь, то подслеповато глядя в бумажку, которую держал в руке вместе со шляпой, с растерянным видом блуждал не кто иной, как Дитрих Зиберт собственной персоной. Вот он недоуменно покачал головой, спросил что-то у пробегавшей мимо стенографистки со словарем Габельсбергера под мышкой, опять сунулся в бумажку, сделал несколько неуверенных шагов. Вот он увидел Гесслица и, ошеломленный, разинув от неожиданности рот, замер на месте. Гесслиц отрицательно мотнул головой, глазами указал на дверь, ведущую к запасному выходу, и первым вошел в нее. Спустя несколько секунд за ним последовал Зиберт. Гесслиц смерил его тяжелым взглядом.

– Хочу вас предостеречь от рокового заблуждения, доктор: здесь не то место, где выдают индульгенцию за чистосердечное признание, – заметил он сурово.

– Ничего подобного, – вскинулся Зиберт, – я тут совсем не за этим, как вы изволили выразиться… Меня вызвали. Вот, видите, повестка? Меня вызвали к какому-то Шольцу. – Он посмотрел в бумажку. – Да, штурмбаннфюреру Шольцу. Кто это такой? Зачем он меня вызвал?

– Успокойтесь, Зиберт. Шольц – обычный инспектор, – заверил его Гесслиц. – Если бы они имели к вам претензии, вас привезли бы под конвоем. А повестка… Да мало ли?.. Сейчас, знаете, всех зачем-то трясут. Вы ученый, физик. Близки к чудо-оружию. Так ведь? Возможно, им понадобились какие-то консультации. Обсудим это завтра, как и договорились.

– Хорошо… – Зиберт помялся на месте. – Так я пойду?

– Идите, – разрешил Гесслиц, но удержал его за рукав, чтобы добавить: – И упаси вас Боже, хоть словом обмолвиться о связи с вашими американскими друзьями, как, впрочем, и со мной. Даже если будут вопросы, вы – ничего не знаете. Помните о вашей семье.

Зиберт выдернул рукав и вернулся в коридор.

«Обойдется, – уверил себя Гесслиц. – Главное, чтобы держался натурально. А он будет стараться. Он не расколется. У него нет выбора».

Наконец, Зиберт нашел нужный кабинет, робко постучал и толкнул дверь.

– А-а-а, доктор Дитрих Зиберт, если не ошибаюсь? Заходите, заходите. Прошу вас. Рад вас видеть.

Навстречу ему из-за стола, уставленного аккуратными стопками бумаг и папок, выскочил низкорослый, сутулый человек с внешностью побитого молью бухгалтера. Рядом с долговязым, седоусым Зибертом он смотрелся невзрачно. Пожав Зиберту руку, он усадил его на стул, а сам вернулся обратно за стол.

– Шольц, – представился он. – Это я оторвал вас от дел, уж прошу меня простить.

– Да ну что вы… – смущенно пробормотал Зиберт. – Я, как говорится, со всей ответственностью…

– Что это у вас такой испуганный вид? Ну-ну-ну-ну. Знаете, от гестапо почему-то все ждут неприятностей. А ведь это миф, да-да, злой, глупый миф. – Шольц беспечно рассмеялся, не отводя ласковых глаз от Зиберта. – С порядочными гражданами мы сотрудничаем, ведем, так сказать, взаимную работу на благо нашего отечества, а порядочных у нас подавляющее большинство. Согласны?

– Д-да, конечно, – торопливо согласился Зиберт.

– Вот знаете, на что уходит семьдесят процентов времени наших сотрудников? Мы разбираем ваши (он ткнул пальцем в Зиберта), ваши сигналы. Доносы, проще говоря. Друг на друга, на родственников, на знакомых, друзей, совсем посторонних людей. Это отбирает у нас прорву времени. А ведь мало прочитать – надо еще и отреагировать. Понимаете? Отреагировать. Иначе тот, кто писал, будет недоволен. И почти всегда что-то где-то обнаружится. Так что гестапо – это не мы. Гестапо – это вы. Народ. Вы – карающий палец на спусковом крючке. А мы только оружие, пуля, которая летит в указанную вами цель. Вот так, драгоценный мой господин Зиберт.

Голубые глаза Шольца весело и остро вцепились в понуро сгорбившегося Зиберта.

– И потом, разве можно представить себе государство без полиции? Это все равно что больница – и без врача. Ведь чтобы вылечить, врачу иногда приходится делать больно. Но потом наступает – что? Правильно, выздоровление. Так и мы. Так и мы с вами. – Глаза его сияли, любуясь Зибертом, который ерзал на месте в поисках приемлемой для подобного диалога позы. Шольц махнул пальцами: – Но это так, лирическое отступление от темы.

– Я, собственно, хотел бы узнать, господин… уважаемый… простите… уважаемый штурмбаннфюрер… хотел бы узнать, чем я обязан?

– Вы ведь ученый? Доктор наук?

– Д-да…

– Я вам завидую. Зависть – плохое чувство, но я вам завидую. В молодости мне тоже хотелось стать ученым. Но я так долго искал, к чему приложить свою энергию, и в итоге занялся юриспруденцией. Универсальная дисциплина. Вот вы что окончили? – Шольц перевернул страницу раскрытой папки и ткнул пальцем в нужное место: – О, Мюнхенский университет Людвига Максимилиана. Звучит великолепно! А я и приблизиться к нему не осмелился. Физический факультет! Замечательно! – Он снова уставился в бумаги. – А вот историю и философию вы изучали в Бейлиол-колледже. Это в Оксфорде?

– Совсем недолго. До поступления в Мюнхенский университет. Меня туда родители отправили.

– Напрасно вы смущаетесь, доктор. Оксфордский диплом открывает дорогу в лучшие научные институты Европы. Даже и в США.

Зиберг достал платок и протер взмокший лоб.

– Хотя, о чем я говорю? – продолжил Шольц. – Американцы – наши враги. Вот ведь как меняются времена. Теперь они хотят опередить нас в разработке чудо-оружия при помощи еврейских изменников Эйнштейна, Штерна, Франка. Вы знакомы с этими негодяями, доктор?

– Нет, что вы, с Эйнштейном мы не пересекались. А Штерн и Франк, они, насколько я помню, работали в других местах, в Гамбурге, в Гёттингене, кажется. Нет, что вы, я их не знал. Это же профессура, а я докторскую защитил только в тридцать пятом. Их уже не было в Германии.

– Все они плотно сотрудничали с англичанами, знаете ли.

– Но у меня нет оксфордского диплома, – уточнил Зиберт. – Это был колледж.

– Да-да, конечно, я знаю. Время юности, максимализма. Знал бы тот юноша, где все мы окажемся, глядишь, повел бы себя иначе. Помните, как сказал великий Гёте:

Что пройти должно – проходит,Что прийти должно – приходит,Что стоять должно – стоит.

Мудрость, увы, приходит только с годами.

– С вашего позволения, это Гердер, – попытался улыбнуться Зиберт.

– А! Вы тоже любите поэзию? Ученые часто любят поэзию. Им, как и нам, видимо, не хватает ее в повседневной работе. Гердер! Конечно, Гердер! Он ведь не был поэтом?

– Скорее философом. Богослов.

– То есть путаником в квадрате. – Шольц заговорщически подмигнул: – Философия богослова предсказуема: она всегда ведет к поражению. А нам с вами нужна победа, верно ведь? Но стихи у него хорошие. Хорошо запоминаются. – И уткнувшись в какую-то бумагу, не глядя на Зиберта, внезапно резко спросил: – Эрик Леве говорил вам, зачем он приехал в Берлин из Швейцарии?

– Эрик? – встрепенулся Зиберт, не ожидавший вопроса. – А-а… а он насчет дома приехал. Да… У него умер отец, и поместье осталось бесхозным… И вот он приехал, чтобы…

С этого момента разговор утратил мягкую деликатность и приобрел характер блиц-допроса.

– Чтобы – что? Продать поместье? Заняться хозяйством? Возделывать землю? – в голосе Шольца прозвучало раздражение. – Вот именно сейчас, в январе сорок пятого?..

– Да, странно, – согласился Зиберт. – Но он так сказал. Все-таки поместье…

– Ну, хорошо. Поместье. Однако он физик. Профессор. Он проявлял интерес к работе вашего института?

– В самых общих чертах. Дело в том, что он давно отошел от практической физики. Он преподавал… Да, все последние годы он преподавал в Цюрихском университете… Не знаю… Публикаций в научных журналах сейчас нет… То есть нет публикаций, связанных с ядерной физикой. Это засекреченная информация. Везде, с сорокового года. А швейцарская школа… не знаю. По-моему, там ничего не происходит.

– Так значит интересовался?

– Мы не успели об этом поговорить. Столько воспоминаний…

– Воспоминания – это хорошо. Кстати, вам известно, где сейчас находится Леве?

– Да, я знаю. Его убили.

– Откуда знаете?

– Я разыскивал его. Он должен был быть у меня в гостях и не пришел. Вот я и обратился в районное отделение полиции – там, где он снимал квартиру. Мне и сказали.

– И кто бы мог его застрелить? У вас есть соображения на этот счет?

– Ровно никаких. У Эрика, кроме меня, и знакомых-то в Берлине не осталось. Он и Рождество у меня отпраздновал… Может, какая-то случайность?

– Семья?

– Он приехал один.

– С кем, кроме вас, он контактировал, знаете?

– По-моему, ни с кем. Впрочем, точно не знаю.

– А у вас? У вас он с кем общался? Кто у вас был?

– Только домашние. Жена. Сын. Ему пятнадцать… Служанка. Но она просто готовила, подавала… и только.

– А в полиции вас допросили?

– Я ответил на пару вопросов. Оставил свой адрес. И всё.

– А вам не доводилось общаться с криминальратом Гесслицем? Вилли Гесслицем? Такой крупный, крепко за пятьдесят. Хромой.

Зиберт опять промокнул платком лоб под пристальным взглядом инспектора.

– Нет, господин Шольц, не было. В районном отделении мне задали вопросы и взяли адрес. Но там был такой, средних лет, щуплый инспектор. И другой, очень худой, в очках. Сказали: столько людей гибнет, нет времени заниматься. Не стало какого-то старика. Разве сейчас это трагедия? Сказали: если понадоблюсь, они со мной свяжутся.

– Вы встречали его на вокзале?

– Кого?

– Леве. Когда он приехал.

– Нет. Он прислал открытку из Цюриха, что зайдет… И зашел.

– В тот же день?

– Насколько я понял, да.

– Теперь подробно, господин доктор: о чем вы говорили с Леве? Вплоть до шуток и поздравлений…

Спустя полчаса Шольц попрощался с Зибертом. Только за ним закрылась дверь, он вызвал дежурного унтерштурмфюрера. Когда тот вошел, Шольц вывел его за дверь.

– Видите старика, который идет к выходу?

– Так точно, штурмбаннфюрер.

– Сядете ему на хвост. Прямо сейчас. Затем возьмете под постоянное наблюдение. Докладывать будете ежедневно, скажем, в семь вечера. Все контакты, вплоть до зеленщика и уборщицы, – мне на стол. Всё ясно?

Больше всего Шольца раздражала неряшливая полицейская работа: непронумерованные протоколы, формальные допросы, спутанный перечень улик, нехватка документации. В деле Эрика Леве присутствовал весь набор профессиональных промахов, как будто нарочно.

Цюрих, Рисбах, 13 января

8-й район Рисбах, что на правом берегу Цюрихского озера, выделялся среди других районов города сумбурной застройкой и при этом оставлял впечатление скучной провинции. Словно выпеченные на одном противне и неловко ссыпанные на землю, дома совершенно произвольно обозначили улочки и переулки, в которых легко было потеряться случайному прохожему. На каждом шагу попадались то юридическая контора, то клиника, то ремонтная мастерская, то аптека. Повсеместно царил дух Морфея, и даже прогуливающиеся в розовой дымке мороза мамочки с колясками и бегающими детьми навевали сонную дремоту.

Стоматологический кабинет Анри Бума располагался, пожалуй, в самом покойном месте Рисбаха: окна его выходили на старое кладбище Рехальп и на отель с не очень жизнеутверждающим названием «Урненхоф» – «Двор для урн».

К безликому зданию клиники Бум подъехал на такси. Со вздохом расплатился с водителем и быстрой походкой пятидесятилетнего бодряка направился внутрь. Бум слегка простыл, но это не могло омрачить хорошее настроение, так как именно сегодня живущая с мужем в Лозанне дочь сообщила о будущем прибавлении семейства – Бум давно мечтал о внуках, тоскуя по тем временам, когда его дети были малышами и он с удовольствием с ними возился. Прежде чем войти, Бум тщательно вытер подошвы ботинок, прислушался к тишине кладбища, окрашенной тонким писком одинокой птицы, втянул в легкие свежий воздух. Ему казалось, что жизнь вышла на новый круг, обещавший яркие впечатления.