Нулевой слой

Илья снова открыл форзац.

Два имени.

Дата.

Третья запись.

ГАО.

Три буквы на старом индексе.

Сходство было настолько очевидным, что ему стало неловко.

Он закрыл книгу.

Не надо было превращать собственную семейную вещь в иллюстрацию профессиональной теории.

Она не была архивом Орлова.

Орлов не был его родственником.

Сектор 18-Г мог оказаться технической свалкой.

Мог оказаться сборной копией чужих данных.

Мог оказаться десятилетиями переносимым служебным мусором, случайно сохранившим инициалы известного человека.

Шестьдесят один процент стал семьюдесятью четырьмя.

Семьдесят четыре не становились ста.

И даже сто процентов принадлежности Орлову ничего ещё не говорили о ценности содержимого.

Илья это знал.

Именно поэтому книгу он держал закрытой.

Любовь к собственной вещи не давала ему права заранее любить чужой архив.

Это было бы ещё одной формой ошибки.

Телефонного вызова не было.

Аварийный канал молчал.

Он убрал книгу обратно.

Поставил на то же место.

Чуть поправил соседний том, который накренился.

Потом снова вынул семейную книгу.

Посмотрел на полку.

Вернул.

— Прекрасно.

Сон действительно становился необходим.

В спальне он положил одежду на стул.

Не бросил.

Утром искать будет некогда.

Поставил воду рядом.

Проверил время подъёма.

Не раннее настолько, чтобы превратить себя в героя трудового подвига.

Достаточное, чтобы нормально поспать и успеть в Институт до первого решения.

Только теперь он вспомнил о РДС.

Не о приборе.

О форме.

ТРЕБУЕТ ОБОСНОВАНИЯ.

Можно было открыть её.

Рабочий поток выключен, но собственный черновик доступен.

Пять минут.

Записать одну фразу.

Чтобы утром не потерять.

Илья уже протянул руку к терминалу.

Остановился.

Вспомнил Нику:

Ты сформулируешь вопрос не к объекту, а к прибору.

Верно.

Он хотел получить РДС.

Очень.

Сам факт существования прибора действовал почти физически.

Реконструктор динамических состояний позволял сделать то, чего статический анализ не мог: не просто увидеть сохранённые элементы, а ограниченно проверить, какие отношения между ними когда-то могли составлять рабочую структуру.

Именно это требовалось.

Наверное.

Вот это «наверное» и было проблемой.

Чтобы утром просить физический невосполнимый ресурс, недостаточно сказать:

прибор умеет больше.

Нужно было показать:

без этого конкретного вмешательства останется конкретный вопрос, на который нельзя ответить другим способом.

И вопрос нельзя было выдумать из любви к красивому инструменту.

Илья лёг.

Свет погас не полностью.

Осталась тонкая полоса у пола.

Он закрыл глаза.

Сектор возник сразу.

Серые пласты.

Белая область.

Старые связи.

Ника рядом.

ГАО.

Двадцать две минуты.

Алмазова.

Шестьдесят один процент.

Семьдесят четыре.

Карточка.

Карандаш.

Двенадцать фамилий.

Институт должен пережить результат.

Прекрасно.

Теперь мозг решил провести повторное заседание.

Илья открыл глаза.

Комната была тёмной.

Он повернулся на бок.

Снова закрыл.

Через минуту в голове появился РДС.

Нет.

Он сел.

— Хватит.

Включил слабый свет.

Пошёл на кухню.

Выпил воды.

Вернулся.

У кровати мигнул личный индикатор.

Не аварийный.

Сообщение.

От Ники.

Илья открыл.

Дома?

Он посмотрел на время отправки.

Несколько минут назад.

Ответил:

Да.

Почти сразу:

Ел?

Илья замер.

Потом написал:

Да. Настоящую еду.

Ответ пришёл:

Фото.

Он рассмеялся.

Тихо, чтобы не выглядеть идиотом даже перед пустой комнатой.

Уже съел.

Пауза.

Недоказанное утверждение.

Илья набрал:

Свидетель — я.

Ника:

Заинтересованное лицо.

Илья:

Ложись спать.

Ника:

Я уже. Это ты отвечаешь из кухни.

Он посмотрел вокруг.

Не понял, откуда она знает.

Написал:

Откуда?

Ответ:

Ты никогда не держишь воду у кровати, хотя каждый раз собираешься.

Илья посмотрел на стакан, который действительно оставил рядом перед тем, как лечь.

Сегодня оставил.

Он написал:

Сегодня держу.

Долгая пауза.

Прогресс. До завтра. Не открывай РДС.

Илья:

Ты не можешь знать, открыл я или нет.

Ответ:

Могу утром проверить историю.

Это злоупотребление полномочиями.

Это provenance.

Илья хотел ответить.

Не стал.

Через полминуты Ника прислала ещё одно:

Спи.

На этом разговор закончился.

Илья вернулся в кровать.

Теперь тишина ощущалась иначе.

Не меньше.

Просто где-то за её пределами существовал человек, который знал, что он дома.

Этого оказалось достаточно.

Он выключил личный канал тоже.

Оставил только аварийный.

Лёг.

Закрыл глаза.

Снова появился сектор.

На этот раз Илья не пытался прогнать.

Пусть.

Потом возникла семейная книга.

Не как символ.

Просто книга.

Пожелтевшая бумага.

Три записи.

Непроверенный рассказ о том, откуда она взялась.

Если бы он принёс её завтра в Институт, Ника за полчаса разделила бы всё, что он о ней знает, на четыре категории.

Подтверждено.

Вероятно.

Семейное свидетельство.

Не установлено.

Илья бы спорил.

Потом согласился.

И всё равно книга не стала бы для него менее важной.

Наверное, в этом и была граница, которую он весь день пытался нащупать.

Доказательство определяло, что можно утверждать.

Но не всегда определяло, что имеет значение для человека.

Смешивать одно с другим было опасно.

Отрицать второе потому, что не доказано первое, — тоже.

Он открыл глаза.

Вот.

Эту мысль хотелось записать.

Илья почти потянулся к терминалу.

Потом вспомнил Нику и убрал руку.

Если мысль не переживёт ночь, возможно, она не стоила того, чтобы с неё начинать утро.

Свет полосой лежал у пола.

За окном кто-то ещё не спал.

Вдалеке прошёл транспорт.

Дом молчал.

Аварийный канал молчал.

Значит, сектор 18-Г всё ещё существовал в том состоянии, в котором они его оставили.

Илья не стал проверять таймер.

Это было труднее, чем казалось.

Ему вдруг захотелось увидеть число.

Убедиться.

Сколько осталось.

Шестьдесят с чем-то часов.

Меньше трёх суток.

Каждая минута шла сейчас.

Пока он лежал.

Пока люди напротив укладывали детей.

Пока Ника, вероятно, тоже пыталась не думать о работе.

Пока в другом региональном архиве неизвестные ему специалисты спорили, стоит ли хранить ещё один непонятный массив.

Пока весь остальной мир продолжал использовать ресурсы на задачи, которые уже были доказаны.

Илья понял простую вещь.

Смотреть на счётчик всю ночь означало только одно:

утром у руководителя поля будет меньше сна.

Ни одной дополнительной минуты у объекта от этого не появится.

Он выключил даже индикатор аварийного режима.

Не сам канал.

Только видимый знак.

Теперь комната стала совсем тёмной.

На полке в другой комнате стояла книга.

Она могла простоять там ещё десятки лет.

Никто не требовал от Ильи до утра доказать, зачем она нужна.

Никто не требовал оценить её общественную ценность.

Никто не предлагал освободить занятое ею место для чего-то более полезного.

Это была его вещь.

Его память.

Его право ошибаться в её происхождении — пока он не выдавал семейную историю за доказанный факт.

С чужим прошлым всё было сложнее.

За право задать ему следующий вопрос завтра придётся платить чужим временем, чужой работой и физическим ресурсом, который нельзя будет вернуть одним решением комиссии.

Значит, утром ему понадобится не уверенность в том, что сектор 18-Г важен.

Ему понадобится гораздо более трудная вещь.

Точное объяснение, почему без следующего шага они никогда не узнают, важен ли он вообще.

Илья закрыл глаза.

Впервые за весь день счётчик исчез.

Секунды продолжали уходить без него.

4. Борьба за оживитель

Мысль пережила ночь.

Не вся.

От длинной цепочки, которая вчера казалась Илье почти важным открытием, к утру осталось одно предложение:

Что именно мы потеряем, если будем читать сектор только как набор сохранившихся объектов?

Он увидел его ещё до завтрака.

Не на терминале.

В голове.

И это было хорошо.

Если бы мысль требовала восемнадцати пояснений, чтобы снова стать убедительной, возможно, ночью она казалась ему лучше, чем была.

Илья не стал записывать.

Сначала умылся.

Потом поел.

Нормально.

С хлебом, сыром и горячей едой, которую приготовил заранее.

Если Ника спросит, доказательства теперь существовали хотя бы в виде грязной посуды.

Эта мысль показалась настолько глупой, что настроение улучшилось.

Он вышел из дома раньше обычного, но не настолько рано, чтобы этим можно было гордиться.

Москва уже проснулась.

После вчерашнего дождя воздух был холоднее, чем обещала погода. Дворовые покрытия ещё блестели в тени, на открытых местах быстро сохли. Деревья стояли мокрые до середины стволов. Возле одного из подъездов машина коммунальной службы снимала с газона остатки зимнего ограждения.

Илья не включал новости.

Не проверял общий рабочий поток.

Аварийных сообщений не было.

Значит, сектор 18-Г всё ещё существовал.

Этого пока достаточно.

В транспорте он открыл только личные сообщения.

От Ники ничего.

Это было даже немного обидно.

Потом он вспомнил, что видел её меньше восьми часов назад и собирался встретить через двадцать минут.

Человеческие отношения, вероятно, не требовали постоянного подтверждения состояния.

На следующей остановке он всё-таки открыл рабочий режим.

Сразу появилась очередь ночных уведомлений.

Ни одного аварийного.

Три юридических ответа.

Одна техническая сверка.

Два замечания к миграционной карте.

И сообщение от Ники, отправленное двадцать семь минут назад:

Первая заявка уже ушла?

Илья ответил:

Нет.

Почти сразу:

Хорошо.

Он написал:

Почему?

Ответа не было.

Через минуту:

Потому что я в Институте. Не отправляй без меня.

Илья посмотрел на время.

— Конечно.

Сидевшая рядом женщина подняла глаза.

— Извините.

Она снова вернулась к своей книге.

Бумажной.

Илья невольно задержал взгляд на обложке.

Потом отвернулся.

Нет.

На сегодня хватит символов.

Когда он вошёл в Институт, Ника уже сидела в полевой комнате.

Не в учебном зале.

За ночь группа заняла пространство окончательно.

На одном столе стояли два контейнера с едой.

На спинке стула висела чья-то сменная кофта.

У стены появились подписанные рабочие зоны.

Криминалист оставил физическую метку у собственного терминала — маленькую красную полоску, чтобы с первого взгляда видеть, если стол кто-нибудь переставит.

Илья остановился у двери.

— У нас лагерь.

— Пока нет, — сказала Ника. — Для лагеря нужен человек, который умеет организовывать питание.

Она сидела у двух экранов.

На одном — ночная контрольная сводка.

На другом — проект заявки на РДС-2.

Илья подошёл.

В верхней строке стояло:

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ РЕКОНСТРУКТОР ДИНАМИЧЕСКИХ СОСТОЯНИЙ РДС-2.

Ниже:

ОПЫТНАЯ ЭКСПЛУАТАЦИЯ. ОГРАНИЧЕННЫЙ РЕСУРС. ПРИМЕНЕНИЕ ТОЛЬКО ПРИ ОТСУТСТВИИ БЕЗОПАСНОЙ АЛЬТЕРНАТИВЫ.

— Ты сама открыла.

— Документацию.

— Вчера запрещала мне.

— Вчера ты хотел писать обоснование перед сном.

— Сегодня я выспался.

— Вижу.

— Как?

— Ты пока ни с кем не споришь.

Илья сел.

В поле ЦЕЛЬ ПРИМЕНЕНИЯ Ника ничего не написала.

— Жду твою мысль, которая должна была пережить ночь.

Илья набрал:

УСТАНОВЛЕНИЕ ФУНКЦИИ СОХРАНИВШИХСЯ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ ОБЪЕКТАМИ ПРИ НЕВОЗМОЖНОСТИ ДОСТОВЕРНОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ ФУНКЦИИ СТАТИЧЕСКИ.

Ника прочитала.

— Лучше. Теперь объясни, почему штатные средства недостаточны.

Илья написал первый вариант:

СТАТИЧЕСКАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ СОХРАНИТ СОДЕРЖИМОЕ, НО МОЖЕТ НЕ СОХРАНИТЬ ПРЕЖНЮЮ ФУНКЦИЮ СВЯЗЕЙ.

— «Может», — сказала Ника. — Комиссия ответит: сначала проверьте.

— Если проверим способом, который подставит недостающие отношения, мы потом уже не узнаем, что там было.

— Вот это и пиши. Не возможность, а риск.

Илья стёр формулировку и несколько минут собирал новую.

Криминалист вошёл, увидел их и остановился.

— РДС?

— Нет, — одновременно ответили оба.

— Прекрасно. Значит, РДС.

Он ушёл к своему столу.

Илья написал:

ПЯТЬ МИГРАЦИЙ СОХРАНИЛИ ЗНАЧИТЕЛЬНУЮ ЧАСТЬ СОДЕРЖИМОГО, НО ИЗМЕНИЛИ ИЛИ УДАЛИЛИ ЧАСТЬ ИСХОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ. ОБЫЧНАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ ПОТРЕБУЕТ КЛАССИФИЦИРОВАТЬ СИСТЕМУ ДО ВОССТАНОВЛЕНИЯ ЕЁ ФУНКЦИИ И МОЖЕТ ЗАМЕНИТЬ НЕИЗВЕСТНОЕ ПОВЕДЕНИЕ НАИБОЛЕЕ ВЕРОЯТНОЙ МОДЕЛЬЮ. ПОСЛЕ ТАКОЙ ОПЕРАЦИИ РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ИСХОДНЫМ АРТЕФАКТОМ И ПОЗДНЕЙ РЕКОНСТРУКЦИЕЙ МОЖЕТ СТАТЬ НЕУСТАНОВИМЫМ.

Ника перечитала дважды.

— Уже заявка. Но пока на прибор, а не на действие. Что конкретно ты собираешься делать РДС?

— Пока ничего.

— Тогда зачем его получать?

— Чтобы он был доступен, когда появится объект.

— Это риск срока. Не обоснование прибора.

Илья посмотрел на охранный статус. Точных часов не выводил: достаточно было знать, что осталось немного больше двух суток. Не бесконечность, но и не вчерашние двадцать две минуты.

— Хорошо. Мы просим не разрешение на импульс.

— Дальше.

— Предварительное резервирование РДС с запретом применения, пока не сформулирован отдельный вопрос.

Ника кивнула.

— Тогда так и запиши. И ограничения.

Илья добавил:

КАЖДЫЙ ИМПУЛЬС — ТОЛЬКО ПО ОТДЕЛЬНОМУ ПРОТОКОЛУ, С ЗАРАНЕЕ УКАЗАННЫМИ ОБЪЕКТОМ, ВОПРОСОМ, УСЛОВИЯМИ ОСТАНОВКИ И ОБОСНОВАНИЕМ НЕПРИМЕНИМОСТИ СТАТИЧЕСКОГО МЕТОДА.

Они закрепили неизменяемость исходного сектора и контрольного образа. Любой участник мог внести возражение до запуска; Ника — остановить техническую подготовку при угрозе происхождению данных или контрольному состоянию; Илья — отменить запуск. Спор между руководителем поля и консерватором уходил комиссии.

— И всё это перед пятисекундным импульсом? — спросил Илья.

— Особенно перед пятисекундным импульсом, который нельзя вернуть.

Оставалось определить предел доступа.

— Максимум три без нового разрешения, — сказал Илья.

— Почему три?

Он помолчал.

— Один импульс может изменить сам класс следующего вопроса. Одного мало для последовательности. Но доступ ко всем пяти до первого результата превратит РДС в штатный способ разбираться со всем непонятным.

Ника немного подумала.

— Тогда третий — предел последовательности без новой внешней оценки. Если первые два не создадут основания для третьего, он останется неиспользованным.

Она записала:

ПОЛЕВОЙ ДОСТУП ОГРАНИЧИТЬ ТРЕМЯ ИМПУЛЬСАМИ. ДАЛЬНЕЙШИЙ РЕСУРС — ТОЛЬКО ПО НОВОМУ РЕШЕНИЮ ПОСЛЕ ОЦЕНКИ ПРЕДЫДУЩИХ РЕЗУЛЬТАТОВ.

Илья перечитал заявку целиком.

Она стала лучше.

Гораздо лучше вчерашнего черновика.

И всё равно в центре оставалось слово РДС-2.

— Отправляем?

Ника проверила контрольные приложения.

— Теперь — да.

Он подписал.

Заявка ушла.

Статус изменился:

ПРИНЯТО К РАССМОТРЕНИЮ.

Через одиннадцать минут заявка вернулась:

НЕ ДОКАЗАНА НЕВОЗМОЖНОСТЬ ВЫПОЛНЕНИЯ РАБОТ ШТАТНЫМИ СРЕДСТВАМИ.

Комиссия не отрицала риск. Она указывала, что группа ещё не выполнила статическую съёмку и не нашла ни одного объекта, функция которого не устанавливается допустимыми методами.

— Они правы, — сказал Илья.

— Да. Ты спрятал две просьбы в одной: признать, что РДС может понадобиться, и занять его заранее.

— Для первой есть техническое обоснование.

— Для второй — только срок и конкуренция за ресурс.

Во второй заявке немедленную передачу убрали. Прибор оставался в лаборатории; поле просило лишь место в очереди до окончания съёмки, с возможностью отзыва в пользу доказанной аварийной задачи.

Текст стал короче и неприятнее. Они ещё не доказали, что РДС нужен, но просили остальных временно не рассчитывать на него, потому что могли доказать необходимость слишком поздно.

Пока они правили текст, в полевую комнату вошёл сотрудник лаборатории РДС — старше их лет на двадцать, в рабочей куртке и с физическим блоком допуска.

— Для вас открыли просмотр технического состояния. Не выдачу. Хочу, чтобы вы перестали писать в заявке то, чего прибор физически не умеет.

Он вывел рабочую схему. Пять физических импульсов существовали внутри одной сертифицированной конфигурации; рядом были указаны лабораторные окна, изоляционный контур и требования к подготовке.

— Это не три кнопки, — сказал он. — Каждый полевой перевод требует настройки, отдельной сертификации, смены и вычислительного окна. Отказ вам не создаст новых импульсов для других проектов, но освободит людей и контур.

Илья замолчал. До этой минуты он считал дефицитом прежде всего физический остаток. Теперь цена обрела рабочие часы и чужие задачи.

— Вы против выдачи?

— Мне всё равно, кому выдадут. Я четыре месяца обслуживаю устройство, которое включали дважды: при приёмке и для демонстрации совету. Второй результат можно было получить обычным стендом, после чего производство новой серии приостановили.

— Если вы потратите импульс на то, что делается штатно, программу, скорее всего, закроют. Если докажете необходимость — мне будет интересно посмотреть.

В голосе не было ни поддержки, ни насмешки. Только профессиональный интерес человека, для которого РДС означал четыре месяца настройки и два запуска.

— Сами хотели в поле? — спросил Илья.

Мужчина впервые улыбнулся.

— Конечно.

Когда он ушёл, Ника сказала:

— Вот тебе отношение старших к молодым.

— Он не старший по иерархии.

— По числу часов рядом с прибором — старший.

Илья кивнул.

— Принимается.

Вторую заявку они отправили через двадцать минут.

На этот раз в заголовке стояло:

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ РЕСУРСНОЕ РЕЗЕРВИРОВАНИЕ РДС-2 ПОД УСЛОВНОЕ ПОЛЕВОЕ ПРИМЕНЕНИЕ.

Илья ненавидел формулировку. Поэтому считал её хорошей.

Статус изменился почти сразу:

ТРЕБУЕТ УСКОРЕННОГО РЕСУРСНОГО СЛУШАНИЯ.

Ниже:

СЛУШАНИЕ ДОСТУПНО В ТЕКУЩЕМ РАБОЧЕМ ОКНЕ.

— Уже лучше, — сказал Илья.

— Это не «лучше». Теперь нас будут отклонять люди.

Перед слушанием на связь вышла Алмазова. Она прочитала вторую заявку быстрее, чем Илье хотелось.

— Первый раскоп Института не должен начинаться с максимального комплекта оборудования, необходимость которого вы не доказали.

— Мы просим место в очереди, а не запуск. Приоритет ниже подтверждённой аварийной задачи.

Алмазова сверила ограничения.

— Три импульса?

Илья изложил уже без спора: больше одного причинного перехода, но не весь физический ресурс; остальные два потребуют новых доказательств.

— Правильно.

— Поддержите заявку?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я директор учреждения, которому выгодно первое убедительное полевое применение РДС. Комиссия это знает.

— Но вы можете подтвердить техническую необходимость.

— Техническую необходимость должен подтвердить объект. Вы просите предварительное резервирование — его и защищайте.

Она могла сказать, что успех усилит Институт и первый выпуск. Не сказала. Накануне Илья сам потребовал, чтобы Институт пережил результат, а не результат спасал Институт. Сегодня эта формула стала дороже.

— Кто слушает? — спросила Ника.

— Резников.

Илья поморщился.

— Он нам мешает?

— Он распределяет ресурс. Поэтому я и не обещаю поддержки.

После отключения связи Илья несколько секунд молчал.

— Злюсь.

— На неё?

— Да.

— Если бы она начала защищать Институт, ты бы сам ей возражал.

— Это не значит, что мне нравится.

— Никто не обещал удобство.

Статус заявки изменился:

СЛУШАНИЕ ГОТОВО.

— Злюсь, — сказал он.

— На что?

— На неё.

— Хорошо.

— Почему всё сегодня хорошо?

— Потому что если бы она начала защищать Институт, ты бы сам ей возражал.

— Это не значит, что мне нравится.

— Никто не обещал удобство.

Статус заявки изменился:

СЛУШАНИЕ ГОТОВО.

Они пошли вместе.

Зал комиссии находился не в Институте, а в общей части здания Центра.

Небольшая комната.

Овальный стол.

Никаких высоких кресел.

Никаких гербов и торжественных панелей.

Слишком важные решения обычно выглядели гораздо скучнее, чем люди представляли.

За столом сидели Алмазова, Савельев, двое специалистов по цифровому наследию и Тимур Резников.

Илья видел его раньше только на рабочих записях.

Среднего роста.

Седина у висков.

Лицо человека, которому слишком часто объясняли, что именно его задача является исключением из правил.

Перед ним лежало несколько открытых распределительных карт.

Не одна.

Илья сразу заметил.

Резников не ждал их заявку.

Он работал до них.

И после них продолжит.

— Руднев, Сафронова, — сказал он. — Садитесь.

Илья сел напротив.

Ника рядом.

Алмазова не посмотрела на них.

Это почему-то раздражало ещё сильнее.

Резников открыл заявку.

— Вы просите резервирование опытного реконструктора до установления конкретного объекта применения.

— Да.

— Пять физических импульсов.

— Три полевых, — уточнила Ника.

— Физически пять.

— Да.

— Вы понимаете, что стоимость подготовки пяти импульсов превышает стоимость полной консервации вашего объекта на текущий охранный срок?

— Да.

— Вы не можете назвать ни одного конкретного фрагмента, для которого динамическая реконструкция уже признана необходимой.

— Пока нет.

— То есть просите дефицитный ресурс на основании возможности будущего вопроса.

Илья ответил:

— На основании риска, что к моменту появления вопроса ресурс станет недоступен.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Резников посмотрел на него.

Не недоброжелательно.

Просто проверил, услышал ли он собственную проблему.

Потом открыл карту распределения.

На ней было несколько отметок.

На карте часть доступного экспериментального ресурса РДС была отмечена как потенциально нужная для анализа аварии в старой системе водных резервов.

Остальной физический ресурс удерживался лабораторией как резерв.

Но рядом с названиями стояли не абстрактные проекты.

Конкретные последствия.

Старая управляющая система, обслуживавшая резервное водоснабжение нескольких районов.

Модуль, который при определённой последовательности входных данных мог повторить опасную команду.

Повреждённая среда, которую специалисты уже признали небезопасной для статической разборки, потому что сама попытка чтения меняла часть её состояния.

Ещё одна заявка была серой — пока не доказано.

Рядом с ними сектор 18-Г выглядел именно тем, чем являлся.

Неизвестный массив.

Вероятно личный архив.

Фамилия умершего исследователя.

Несколько старых связей.

Ни одной доказанной угрозы.

Ни одной доказанной уникальной функции.

— Вот, — сказал Резников. — Что отложить ради вашего архива?

Илья смотрел на карту.

Вчера у Алмазовой он уже слышал почти тот же вопрос.

Если сохранить один объект, завтра может не хватить резерва на другой.

Теперь цена стала конкретнее.

Не «другой памятник».

Вода.

Управляющая команда.

Система, которую действительно опасно разбирать обычным способом.

Люди, которые, вероятно, сейчас сидели в другом зале и доказывали, почему именно их задача не может ждать.

— Ничего, — сказал Илья.

Резников приподнял бровь.

— Тогда слушание закончено.

— Я не прошу снять ресурс с этих задач.

— РДС не размножается от хорошей формулировки.

— Но физический ресурс уже изготовлен.

— И?

— Если программу свернут без настоящего полевого применения, переработка даст часть материалов и мощности, но уничтожит единственный инструмент до случая, для которого его создавали.

Резников откинулся.