Нулевой слой

— То есть ваш архив должен получить ресурс потому, что иначе экспериментальная программа не получит шанса оправдать себя.

— Нет.

— Пока звучит именно так.

Илья посмотрел на Алмазову.

Она молчала.

Даже взгляд не подняла.

Раздражение вернулось.

— Решение о ненужности инструмента нельзя принимать до случая, для которого его создавали.

— Почему?

— Потому что тогда оценивают не инструмент. Оценивают отсутствие удобного случая.

— Возможно, отсутствие случая и есть показатель ненужности программы.

— Возможно.

Резников, кажется, не ожидал согласия.

Илья продолжил:

— Тогда это должен показать результат применения или отсутствие подходящих объектов на разумном горизонте. Но сейчас подходящий объект, возможно, появился.

— Возможно.

— Да.

— Вы всё время говорите «возможно».

— Потому что это всё, что мы можем доказать сейчас.

Ника не шевельнулась.

Илья видел боковым зрением.

Хорошо.

Не поправляет.

Пока.

Резников открыл ресурсную справку.

— Даже при существующем физическом ресурсе вы занимаете лабораторную смену, изоляционный контур, вычислительное окно и сам прибор. То есть альтернативная стоимость есть.

— Согласен.

— Тогда ответьте ещё раз. Что отложить?

Илья посмотрел на серую заявку.

— Ничего из уже доказанного.

— Удобно.

— Поэтому мы не просим немедленного запуска и не просим снять прибор с активной задачи. Просим условное резервирование после текущих подтверждённых окон с возможностью отзыва до появления нашего вопроса.

Резников посмотрел на Нику.

— Это есть в заявке?

— Да. Раздел восемь.

Он открыл.

Прочитал.

— Приоритет ниже подтверждённой аварийной необходимости.

— Да.

— Резервирование аннулируется, если появляется задача с доказанной срочностью.

— Да.

— Полевой запуск только после отдельной фиксации вопроса.

— Да.

— Максимум три.

— Да.

Резников закрыл раздел.

— Тогда вы просите не преимущество.

— Нет.

— Вы просите место в очереди заранее.

— Да.

— Уже честнее.

Илья не понял, похвала это или нет.

Резников вывел схему РДС-2.

— Объясните без терминов, что он умеет такого, чего не умеют обычные средства.

Илья подготовил ответ.

Всё равно начал слишком сложно:

— Современная реконструкция—

— Без терминов.

Он остановился.

Подумал о семейной книге.

Не о самой книге.

О том, что текст можно сохранить, а историю конкретного экземпляра — потерять.

— Обычная система, когда видит сломанный старый объект, сначала пытается понять, к какому известному типу он относится.

Резников кивнул.

— Дальше.

— Потом достраивает отсутствующее так, чтобы объект стал наиболее вероятной версией этого типа.

— Да.

— Это хорошо, если нам нужно восстановить работу.

— Обычно да.

— Но если мы исследуем уникальную или исчезнувшую систему, мы можем получить не то, чем она была, а то, чем она должна была бы быть по современным ожиданиям.

Резников ничего не сказал.

Илья продолжил:

— РДС не пытается сначала сделать объект понятным. Он на несколько секунд возвращает часть условий, в которых сохранившаяся структура когда-то работала. Если уцелевшие связи действительно принадлежали рабочей среде, мы можем увидеть, что они делали.

— «Увидеть прошлое»?

— Нет.

— Почему?

— Потому что недостающего всё равно нет. РДС тоже строит условия по модели.

— Значит, тоже может ошибиться.

— Может.

— Почему тогда доверяете ему больше?

Илья ответил:

— Не больше. Иначе.

В комнате стало тише.

Резников посмотрел на него чуть внимательнее.

— Разверните.

— Обычная реконструкция ошибается в направлении наиболее вероятного известного класса. РДС ошибается в восстановлении условий. Это другой тип ошибки. Если оба метода дают одно и то же — доверие выше. Если расходятся — мы хотя бы видим место, где наша современная классификация может подменять исходную функцию.

— То есть второй инструмент нужен вам не потому, что он истиннее первого.

— Да.

— А потому что его ошибка устроена иначе.

— Да.

Ника тихо сказала:

— При условии, что мы не позволим его реконструкции записаться обратно в объект.

Резников повернулся.

— Условия?

Она вывела ограничения.

Не читала всё.

Только основное.

— Исходный сектор и неизменяемый образ закрыты для записи. РДС работает только с производным полевым представлением. Для каждого импульса заранее фиксируются объект, вопрос, причина неприменимости статического метода, допустимое дополнение и условия остановки. Любой участник может поднять возражение. Я останавливаю техническую подготовку при угрозе контрольному состоянию или происхождению представления. Руководитель поля принимает решение о запуске. При споре между нами — комиссия.

— А Координатор?

— Исполняет автоматический контур безопасности, — сказала Ника. — Выход за изоляционную границу, попытка обращения к запрещённой внешней среде, изменение защищённого представления, превышение разрешённого диапазона — немедленная остановка.

— «Самостоятельную активность неизвестного типа» он определяет?

Ника покачала головой.

— Нет. Это уже интерпретация. Автоматика реагирует на измеримые условия, а не решает, что именно возникло.

Резников кивнул.

Илья заметил.

Небольшое движение.

Но, кажется, именно здесь они прошли ещё одну невидимую проверку.

Резников спросил:

— Почему три?

Ника ответила:

— Потому что запрос пяти до первого результата делает ограничение фикцией.

— Почему не один?

— Потому что первый результат может изменить сам класс следующего вопроса. Если после каждого перехода заново ждать полного ресурсного решения, мы теряем охранный срок не на исследование, а на подтверждение того, что неизвестность всё ещё неизвестна.

— Почему не два?

Ника на секунду задумалась.

Илья улыбнулся.

Она заметила.

— Третий — предел последовательности, которую мы считаем допустимой без внешней переоценки. Не «на всякий случай». Если первые два не создадут доказательного основания для третьего, он останется неиспользованным.

— То есть вы не можете сейчас сказать, на что потратите второй и третий.

— Нет.

— Хорошо.

Илья удивился.

— Хорошо?

Резников посмотрел на него.

— Если бы вы уже знали три будущих вопроса к объекту, в который ещё не вошли, это было бы хуже.

Алмазова едва заметно улыбнулась.

Первый раз за всё слушание.

Резников убрал ограничения.

— Есть ещё одна проблема.

Он открыл историю РДС.

Приёмка.

Первый технический запуск.

Демонстрационный запуск межведомственному совету.

Во втором случае повреждённый модуль действительно вошёл в прежнее динамическое состояние.

На семь секунд.

Результатом оказалась старая схема авторизации.

Полезная.

Правильная.

И совершенно не требовавшая РДС.

В отчёте стояла убийственная строка:

ПОЛУЧЕННЫЙ РЕЗУЛЬТАТ МОГ БЫТЬ ДОСТИГНУТ МЕНЕЕ РЕСУРСОЁМКИМИ СРЕДСТВАМИ.

— Вы знаете, что произошло после этого? — спросил Резников.

— Производство второй серии приостановили, — сказал Илья.

— Почему?

— Не доказана практическая необходимость.

— Точнее: не доказано, что тип задач оправдывает отдельную производственную программу.

— Да.

— Сам прибор существует четыре месяца. Дважды включён. Ни одного результата, уникально требовавшего его применения.

Илья вспомнил лабораторного специалиста.

Если вы сделаете с ним то, что можно было сделать обычным стендом, программу, скорее всего, закроют.

— Именно поэтому каждый запуск будет обоснован отдельно, — сказал он.

— После первого необоснованного применения прибор будет отозван.

— Понимаю.

— Не у объекта. У Института.

Илья посмотрел на Алмазову.

Она по-прежнему молчала.

— Понимаю.

— Кроме того, будет пересмотрен ваш личный допуск руководителя.

— Понимаю.

— И отдельная экспертиза группы.

— Да.

— Всё ещё хотите?

Илья ответил не сразу.

Пять физических возможностей.

Три разрешённых.

Один плохой запуск.

Можно было лишить Институт прибора.

Самого себя — допуска.

Первый выпуск — первого серьёзного аргумента в пользу собственной профессии.

Вчера это могло показаться несправедливым.

Сейчас — нет.

Если они требовали дорогой экспериментальный инструмент именно потому, что считали себя способными отличать доказательный вопрос от любопытства, другого способа проверить это не существовало.

— Да.

Резников посмотрел на Нику.

— Сафронова?

— Да.

— Вы не руководитель поля.

— Поэтому моё «да» означает только готовность отвечать за ограничения и контроль состояния.

Резников чуть кивнул.

— Хорошо.

Он закрыл заявку.

Несколько секунд ничего не происходило.

Илья вдруг понял, насколько привык к мгновенным решениям.

Запросы доступа.

Сверки.

Оценки.

Большая часть административной среды отвечала быстрее, чем человек успевал изменить позу.

Здесь пять человек просто сидели.

Думали.

Савельев просмотрел ресурсную таблицу.

Один из специалистов по наследию задал Резникову тихий вопрос.

Алмазова впервые что-то сказала — не в защиту Института, а уточнила, будет ли резервирование автоматически сниматься при изменении статуса сектора.

— Да, — ответил Резников.

— Тогда поддерживаю режим как технически допустимый.

Не заявку.

Режим.

Илья заметил разницу.

Через минуту на его терминале появился новый статус.

ОДОБРЕНО УСЛОВНО.

Илья прочитал ниже.

РДС-2.

ФИЗИЧЕСКИЙ ОСТАТОЧНЫЙ РЕСУРС: 5 ИМПУЛЬСОВ.

ДОСТУПНЫЙ ПОЛЕВОЙ РЕСУРС: 3 ИМПУЛЬСА.

Ещё ниже:

ФАКТИЧЕСКАЯ ПЕРЕДАЧА — ПОСЛЕ ФОРМИРОВАНИЯ НЕИЗМЕНЯЕМОГО ПОЛЕВОГО ОБРАЗА И СТАТИЧЕСКОЙ СЪЁМКИ ПОВЕРХНОСТИ.

КАЖДЫЙ ИМПУЛЬС ТРЕБУЕТ ОТДЕЛЬНОГО ДОКАЗАТЕЛЬНОГО ПРОТОКОЛА.

ПРИОРИТЕТ РЕЗЕРВИРОВАНИЯ НИЖЕ ПОДТВЕРЖДЁННОЙ АВАРИЙНОЙ НЕОБХОДИМОСТИ.

ПОСЛЕ ПЕРВОГО НЕОБОСНОВАННОГО ПРИМЕНЕНИЯ ПОЛЕВОЙ ДОПУСК АННУЛИРУЕТСЯ.

Разрешение выглядело победой только до тех пор, пока не дочитать.

— Обоснованность комиссия оценит после результата? — спросил Илья.

Резников посмотрел.

— В том числе.

— То есть мы заранее доказываем вопрос, а потом вы решаете, действительно ли прибор был нужен, уже зная ответ.

— Именно так часто оценивают решения при ограниченных ресурсах.

— Удобно.

— Нет.

Резников сказал это спокойно.

— Неудобно. Но иначе вы получите правило: если исследователь заранее убедительно описал неизвестность, он автоматически прав. А неизвестность особенно хорошо поддаётся убедительным описаниям.

Илья ничего не ответил.

Резников вывел соглашение о персональной ответственности.

Отзыв прибора.

Приостановка допуска руководителя.

Отдельная экспертиза действий группы.

Оценка не только результата, но и того, можно ли было получить его дешевле и безопаснее.

Илья прочитал.

Подписал.

Цифровая подпись заняла меньше секунды.

Вчера на листе Алмазовой карандаш зацепился за бумагу.

Здесь ничего не осталось.

Ни дрогнувшей линии.

Ни лишнего давления.

Только запись:

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПРИНЯТА.

— Возможно, — сказал Резников, — это последние пять импульсов, подготовленных для РДС-2 в текущей программе.

Илья поднял голову.

— Последние вообще?

— Не драматизируйте. Технология не утрачена. Производство приостановлено. Если программа будет продолжена, новый физический ресурс можно изготовить.

— Тогда почему «последние»?

— Потому что в пределах вашего раскопа, скорее всего, других не будет. И в пределах текущего производственного решения — тоже.

Это звучало гораздо неприятнее фантастической «последней батарейки человечества».

Новые существовали в принципе.

Просто никто ещё не доказал, что их стоит делать.

— То есть хороший результат может спасти РДС? — спросил Илья.

Резников посмотрел на него.

— Обоснованный результат.

— Разница?

— Большая.

Он открыл историю демонстрационного запуска.

— Если прибор не найдёт ничего нового, но вы докажете, что без него нельзя было установить отсутствие функции, это тоже результат.

Илья замер.

Фраза была почти той самой, к которой он пришёл ночью.

Только без старой книги.

Без личной памяти.

Без философии.

В форме, пригодной для комиссии.

Не доказать, что объект важен.

Доказать, что без следующего шага нельзя установить ответ.

— А если результат окажется отрицательным для самой гипотезы? — спросила Ника.

— Тем лучше.

— Тем лучше?

— Научно — да. Ресурсно — зависит от того, был ли вопрос правильно поставлен. Экспериментальный инструмент не обязан находить интересное. Он обязан давать информацию, которую нельзя было получить разумнее другим способом.

Алмазова наконец посмотрела на Илью.

Очень коротко.

Он понял.

Вчера:

Институт должен пережить результат.

Сегодня:

РДС тоже должен пережить отрицательный результат — если тот настоящий.

Резников закрыл слушание.

Резников закрыл слушание.

— Резервирование действует после подтверждения лаборатории. Физическая передача — только после статической подготовки поля. До этого прибор остаётся здесь.

— Можно посмотреть? — спросил Илья.

Резников чуть удивился.

— Вы его видели.

— Через стекло.

— Пять минут. Лаборатория решит, пустить ли вас внутрь.

Лаборатория находилась этажом ниже. Раньше они заходили туда только по учебному допуску, не пересекая внутреннюю изоляционную линию. Сегодня дверь открылась дальше.

Впервые РДС-2 стоял перед Ильёй не за стеклом.

Большой матовый корпус на тяжёлой низкой платформе. Два сервисных канала уходили в пол. Вокруг проходило физическое кольцо изоляции. Никаких прозрачных камер, светящихся сфер и эффектных манипуляторов.

На верхней панели белели пять индикаторов.

Они не соответствовали пяти независимым блокам. Физический остаточный ресурс существовал внутри общей сертифицированной конфигурации, а каждый импульс менял состояние всего контура.

Лабораторный специалист открыл сервисное представление.

— Два недоступных полю импульса нельзя просто передать другому проекту? — спросил Илья.

— Теоретически конфигурацию можно разобрать. После этого потребуется перенастройка и новая сертификация. Готового к полю РДС у вас уже не будет.

— То есть практически нельзя, — сказала Ника.

— Люблю людей, которые различают «невозможно» и «нецелесообразно».

Илья усмехнулся.

— Вы были против нас утром.

— Я и сейчас не за вас.

— А за кого?

Мужчина посмотрел на прибор.

— За то, чтобы после четырёх месяцев моей работы он наконец сделал что-нибудь, что нельзя было сделать без него.

— Это не поддержка?

— Нет. И если вы потратите импульс на красивую картинку старого интерфейса, я лично напишу заключение об отзыве.

Ника сказала:

— Я помогу.

— Спасибо, Сафронова.

Они явно нашли общий язык.

Специалист активировал резервирование. На терминале три из пяти индикаторов получили тонкую зелёную рамку. Сам прибор физически не изменился.

— Для вас доступны три.

— Физически пять, — сказал Илья.

— Физически. Пользоваться можете тремя. Вот и вся разница между существованием ресурса и правом его использовать.

Илья обошёл изоляционное кольцо, не переступая линию.

На матовом корпусе были царапина, заменённая сервисная панель и след снятого временного крепления. Не символ науки будущего — обычная опытная техника, которую собирали, перенастраивали, вскрывали, снова закрывали и могли вскоре перестать производить.

От этого пять физических возможностей казались реальнее.

— Между собой мы называли его оживителем, — сказал один из выпускников, вошедший следом.

Ника немедленно обернулась.

— Кто «мы»?

— Все.

— Не все.

— Хорошо. Все, кроме тебя.

— Он ничего не оживляет.

— Началось, — сказал Илья.

Ника подошла к схеме.

— РДС не возвращает объект к жизни. Он создаёт на короткое время реконструированные условия, в которых сохранившийся фрагмент может проявить функцию. Если условия ошибочны, объект может очень убедительно проявить то, что создали мы.

— Это значительно хуже как название, — сказал выпускник.

— Зато не врёт.

Лабораторный специалист посмотрел на Нику с одобрением.

— Оставьте её здесь.

— Не получится, — сказал Илья. — Она нужна, чтобы мешать мне.

Ника проигнорировала обоих.

Слово «оживить» действительно было слишком хорошим и потому опасным. Оно обещало вернуть то, что уже существовало. РДС обещал только условия. Остальное ещё предстояло доказать.

На терминале появился окончательный статус:

УСЛОВНОЕ РЕЗЕРВИРОВАНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО.

ФИЗИЧЕСКИЙ ОСТАТОЧНЫЙ РЕСУРС: 5 ИМПУЛЬСОВ.

ДОСТУПНЫЙ ПОЛЕВОЙ РЕСУРС: 3 ИМПУЛЬСА.

АКТИВНЫЕ НАЗНАЧЕНИЯ: 0.

Последняя строка понравилась Илье больше остальных. У них были разрешённые возможности и ни одной причины потратить хотя бы одну.

— Когда прибор будет готов для поля? — спросил он.

— После неизменяемого образа и съёмки поверхности. Потом — сертификация конкретной конфигурации.

— Сколько займёт?

— Зависит от того, что принесёте.

— Очень полезно.

— Учитесь жить с неопределённостью. Вы же археологи.

Они вышли из лаборатории.

Дверь закрылась.

За стеклом снова остался матовый корпус с пятью белыми индикаторами.

Только теперь Илья знал: три разрешённых импульса принадлежат не находке, не Орлову, не Институту и не надежде на великий результат. Они зарезервированы под будущие вопросы, которых пока не существовало.

На ходу он открыл заявку.

Ника увидела.

— Проверяешь?

— Формулировку.

На экране стояло:

КАЖДЫЙ ИМПУЛЬС ДОЛЖЕН ДАТЬ РЕЗУЛЬТАТ, НЕДОСТУПНЫЙ ШТАТНЫМИ СРЕДСТВАМИ.

ОБЪЕКТ: НЕ НАЗНАЧЕН.

ВОПРОС: НЕ СФОРМУЛИРОВАН.

ФИЗИЧЕСКИ ИЗРАСХОДОВАНО: 0 / 5.

ПОЛЕВОЙ ДОПУСК: 0 / 3 НАЗНАЧЕНО.

Он закрыл экран.

Вчера ему казалось, что борьба будет за прибор.

Оказалось — за право однажды доказать, что прибор нужен.

РДС-2 оставался этажом ниже.

Физический остаточный ресурс — пять импульсов.

Доступный полевой ресурс — три.

Разрешённых запусков — ни одного.

Сначала им предстояло найти вопрос, который стоил бы одного из них.

5. Разрешение на территорию

К полудню выяснилось, что у сектора 18-Г было больше владельцев, чем сохранившихся частей.

Физические узлы принадлежали инфраструктурному фонду. Адресное пространство всё ещё числилось за компанией, ликвидированной десятилетия назад; обязательства по хранению переходили между операторами и государственным контуром. Каждая сторона могла доказать свою правоту в пределах собственного договора.

Илья смотрел на дерево собственности и всё лучше понимал, почему Координатор ещё при очистке счёл массив бесхозным.

Юридический контур развернули в бывшей читальной комнате Центра цифрового наследия. Книги давно перенесли, большую часть старых столов убрали, но назначение помещения угадывалось по длинным окнам, рассеянному свету и слишком большому расстоянию между стеной и первым рабочим рядом.

Сегодня одной длинной стены почти не хватало.

На ней росло не генеалогическое, а юридическое дерево: договоры, уступки, ликвидации, судебные решения, права на код, переписку, персональные данные, физические носители и старые адреса.

Некоторые ветви обрывались десятилетия назад. Другие существовали только потому, что никто не завершил их формально. Третьи неожиданно возвращались в настоящее.

Сектор 18-Г распался юридически раньше, чем физически. Единого владельца у него, вероятно, не было никогда.

— Если всё это наложить на карту массива, у нас будет территория, где каждый второй файл принадлежит другому человеку, — сказал Илья.

Савельев не оторвался от документов.

— Было бы проще.

— Куда ещё сложнее?

— Файл может принадлежать одному человеку. Право на содержание — другому. Право на исполнение программы — третьему. Физическая среда — четвёртому.

Перед Савельевым стояла чашка. Судя по поверхности напитка, он забыл о ней минимум час назад.

Ника сидела сбоку и строила схему внешних адресов. На её экране не было содержимого — только линии, точки и уже существовавшие технические метки.

— Можем начинать съёмку поверхности? — спросил Илья.

— Внешнего контура — да. Раскрытие содержимого — нет.

— Мы собираемся работать с полевым образом.

— Которого у вас пока нет.

Илья повернулся.

— У нас есть разрешение на исследование.

— Предварительное. Вы хотите четыре разных действия и называете их одним словом.

— Каких?

— Наблюдать. Читать. Воспроизводить. Исполнять.

— Пока первые три.

— Вы хотите построить рабочее ответвление. Значит, воспроизвести часть структуры.

— В изоляции.

— Изоляция отвечает, куда копия сможет обратиться. Она не даёт вам права её создать. А чтение структуры программы не равно её запуску. Для каждого шага нужен свой режим.

Ника, не оборачиваясь, сказала:

— Я говорила.

— Ты говорила про provenance.

— Я всегда говорю про provenance.

Савельев указал на её экран.

— Что вы сейчас делаете, Сафронова?

— Только схему адресов. Ни одного байта содержимого. Контрольные суммы — лишь внешние, созданные при первичной изоляции.

— Метки времени?

— Нет.

Илья удивился.

— Почему?

— Потому что мы ещё не знаем, что именно там является меткой времени. В персональной среде дата может быть содержанием, частью биографии или отношением между объектами.

Илья посмотрел на охранный статус.

— Срок идёт.

— Нарушение права не становится меньше оттого, что у вас осталось мало времени, — сказал Савельев.

На дереве появилась новая ветвь: ПРАВА НА ПЕРСОНАЛЬНЫЕ ДАННЫЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

Под ней — ГЛЕБ АРСЕНЬЕВИЧ ОРЛОВ.

Прямого цифрового завещания именно для найденного массива не было. В тех частях, где правовой статус нельзя установить иначе, требовалось согласие семейной стороны.

Первым нашли Кирилла Орлова, преподавателя истории сельскохозяйственных технологий. Он согласился быстро, но дважды уточнил, не создаст ли подпись расходов для семьи, и попросил сделать научные результаты доступными.

— Научные, — уточнил Савельев. — Не любые обнаруженные личные материалы.

Кирилл немного помолчал.

— Да. Именно это я имел в виду.

Второй была Агата Орлова. В семейном реестре она значилась хранительницей цифрового наследия — не собственницей массива и не единственной наследницей. Семья передала ей право представлять общую позицию по нераскрытым персональным архивам там, где обычное имущественное наследование не давало достаточного ответа.

— То есть она может запретить? — спросил Илья.

— В пределах семейных прав — да.

— А разрешить всё?

— Нет.

— Очень удобно.

— Право согласия редко симметрично праву распоряжения. Можно пустить человека в дом, не получив права разрешить ему снести несущую стену.

Ника чуть повернула голову.

— Запишу.

— Не надо.

— Поздно.

На экране рядом с именем Агаты появился статус:

УЧАСТИЕ В СЛУШАНИИ ПОДТВЕРЖДЕНО.

Савельев посмотрел на время.

— Через сорок минут.

— Значит, до этого мы ничего?

— Можете устанавливать внешнюю геометрию поля.

— Уже, — сказала Ника.

Она развернула карту.

Первые линии почти ничего не говорили о содержимом.

Именно поэтому были юридически доступны.

Они показывали, куда из сектора когда-то существовали обращения и откуда приходили ссылки.

Часть обрывалась на уже очищенной территории.

Часть уходила в действующие хранилища.

Некоторые адреса сохранялись только как остаток журнала переноса.

Ника помечала каждую связь не только по направлению, но и по степени доказанности.

ПОДТВЕРЖДЁННАЯ.

ПОЗДНИЙ МАРШРУТ.

ВЕРОЯТНЫЙ СЛЕД МИГРАЦИИ.

ОТНОШЕНИЕ НЕ УСТАНОВЛЕНО.

— Очень красиво, — сказал Илья.

— Это таблица.

— Именно поэтому.

Она подозрительно посмотрела.

— Ты пытаешься меня задобрить?

— Нет.

— Тогда хуже.

Юридическое дерево Савельева и техническая карта Ники существовали рядом.