Непростые дети

Тайный язык

Весна пришла в Тольятти рывком, как приходит всё в этом городе – без предисловий. Ещё вчера серый лёд кусал обочины, а сегодня уже лужи, уже воробьи на карнизах, уже тополиные почки выбрасывают в воздух клейкий, горьковатый запах, от которого першит в горле и хочется чихать.

В парке на Революционной было людно, как бывает людно в первые по-настоящему тёплые дни: все разом вспомнили, что у них есть дети, и что детям нужен воздух, и что в парке есть песочница, и что в песочнице – другие дети, с которыми можно оставить своих на полчаса, пока сам стоишь у киоска, покупая сигареты «Космос» или бутылку «Буратино» в стеклянной, приятно прохладной таре.

Дима сидел на скамейке, положив ногу на ногу, – со стороны обычный молодой отец, отдыхающий в выходной. Газета «Площадь Свободы» лежала на коленях, но он не читал; глаза его следили за двумя фигурками в глубине площадки, между горкой и качелями, среди стайки чужих детей.

Тая и Таня играли в догонялки – вместе с Лёшей из соседнего подъезда, с его конопатой сестрой и ещё тремя-четырьмя детьми, чьих имён Дима не знал, но чьи родители стояли поблизости и время от времени выкрикивали что-нибудь вроде «Серёжа, не ешь песок!» или «Аня, отдай лопатку!».

Тая бежала от Лёши, обогнула горку – и вдруг остановилась. Резко, на полном ходу, как будто налетела на невидимую стену. Правая рука поднялась, указательный палец коснулся виска – быстро, коротко, как воробей клюнул зерно.

Таня, которая в этот момент копала лопаткой на другом конце площадки, метрах в десяти от сестры, подняла голову. Мгновенно, словно кто-то окликнул её по имени, хотя Дима был уверен – никто не окликал. Сёстры встретились взглядами, Тая качнула головой – легко, едва заметно – и обе вернулись к тому, что делали. Тая снова побежала, Таня снова взялась за лопатку.

Две секунды. Весь обмен уложился в две секунды.

Дима перевёл взгляд на газету, но буквы плыли, складываясь в бессмыслицу. Он думал о другом: о том, что никто из них – ни он, ни Катя – не учил дочерей этим жестам. Палец к виску – «я что-то вижу». Или «слышу». Или «чувствую», что, может быть, точнее, потому что для четырёхлетней Таи и трёхлетней Тани границы между видеть, слышать и чувствовать ещё не затвердели, и слава богу.

Он наблюдал ещё полчаса, перед тем как позвать их домой. Насчитал шесть разных жестов: палец к виску, ладонь горизонтально вниз – «рядом чужие, осторожно», два пальца к губам – «потом», кулак к груди – «плохо» (или «опасно», что на детском языке одно и то же), раскрытая ладонь к сестре – «нормально, спокойно», и ещё один, который Дима не сразу расшифровал: мизинец, оттопыренный вбок, – что-то вроде «смешно», решил он, потому что после этого жеста Таня фыркнула, а Тая едва заметно улыбнулась.

Вечером, когда девочки уснули, Дима достал тетрадь – толстую, общую, в коричневой обложке, купленную в канцтоварах на Мира, – и записал: «Март 1992. Т+Т разработали систему невербальной коммуникации (минимум 6 жестов). Координация мгновенная. Не обсуждали со мной – создали самостоятельно. Не вмешиваюсь. Наблюдаю». Поставил дату, закрыл тетрадь и убрал её на верхнюю полку шкафа, за стопку журналов «Юридический вестник», куда ни одна детская рука не дотянется.

Он не запретил. Не стал расспрашивать. Молчание – тоже язык, и Дима владел им не хуже, чем дочери своими жестами.

Игра «Предметы»

Это началось как забава и очень быстро перестало ею быть.

Каждый вечер, после ужина и до чистки зубов, – окно в двадцать-тридцать минут, когда квартира пахла чесночным хлебом и остывающей картошкой, когда из-за стены доносились позывные программы «Время», а за окном начинала густеть сиреневая весенняя темнота, – Тая садилась на пол в детской, скрестив ноги, и завязывала себе глаза.

Шарф был Катин – единственный приличный, шёлковый, привезённый кем-то из Москвы, цвета топлёного молока с лёгким запахом Катиных духов «Красная Москва», – и Катя каждый раз вздыхала, глядя, как дочь безжалостно скручивает его в жгут и обматывает голову, превращая элегантный аксессуар в пиратскую повязку.

– Может, тряпочку какую-нибудь? – предлагала она с безнадёжностью человека, знающего ответ.

– Тряпочка пропускает свет, – объясняла Тая терпеливо, как объясняют взрослым очевидные вещи. – А этот – нет.

Катя вздыхала ещё раз и уходила на кухню, к чайнику и к собственному чувству порядка, которое в этой семье подвергалось испытаниям ежедневно.

Таня доставала матерчатый мешочек – перешитый из старой наволочки, – в котором лежали предметы. Сбор предметов был её обязанностью, и она относилась к ней с серьёзностью архивариуса: подбирала вещи разные, из разных мест и рук, стараясь, чтобы Тая не видела их заранее. Монетка, найденная на остановке. Пуговица от чьего-то пальто, подобранная в подъезде. Карандаш из детского сада. Ложка с кухни. Камешек с берега Волги.