Плоть и Догма. Хроники Кенотафа

И они стояли перед ним. Пятеро. Четверо «Причащающихся» без шлемов. И… пятый. В менее бронированном, техническом скафандре, со шлемом, лишённым какой-либо геральдики. Техник Эхо. Его поза была нейтральной, почти небрежной, но Кодекс, привыкший читать микродвижения, заметил, как взгляд того скользнул по его одеянию, по нейроинтерфейсу на виске, будто считывая спецификации.

Карна сделала шаг вперёд. «Брат Кодекс. Добро пожаловать на Веспер.» Её голос был низким, хрипловатым от напряжения или весперского воздуха. Но в её зелёных глазах, отражавших багровое небо, он прочёл не просто рапорт. Он прочёл признание – в том первом сообщении, в её растерянности. И что-то ещё. Острый, животный интерес, который она пыталась скрыть под маской дисциплины.

Он лишь кивнул, не в силах отвести взгляд от розового свечения за её спиной. Его собственное сердце бешено застучало, пытаясь синхронизироваться с тем ритмом, который он знал теперь наизусть по данным. «Это не любопытство,» – осознал он с ужасом. «Это резонанс.»

«Я должен увидеть объект непосредственно. Сейчас.»

Он увидел, как тонкие мышцы на её скулах напряглись. «Архивариус, сенсорный лог содержит все необходимые…»

«Данные – это символы, – перебил он, и его собственный голос прозвучал чуждо, горячо. – Мне нужен опыт. Неопосредованный. Как того требует протокол „Апокриф“, который вы, судя по метаданным, уже активировали.»

Она замерла. Молчание повисло между ними. Сангуис, тот самый подвижный «Причащающийся» с глазами, полными жажды, подавил что-то вроде смешка. Осса, массивный и угрюмый, сдвинул брови. Лимфа, стройная женщина со стрекозиным шлемом в руках, медленно повернула голову в их сторону, и в её взгляде появилось осознание. А Эхо… Эхо слегка наклонил голову, будто услышав интересный технический термин.

«Как прикажете, – наконец сказала Карна, и её голос стал ледяным. – Но только вы. И с полным сенсорным шунтом. Каждое ваше ощущение будет записано и передано в Архив. Это… мера предосторожности.»

Он понял. Это была не просто страховка. Это был протокол для контакта с заразой. Если он сойдёт с ума, у Церкви будет запись того, что его убило.

Процедура подключения в тесном лазарете челнока. Карна наблюдала, скрестив руки. Эхо выполнял работу – молча, эффективно, с руками, двигавшимися с хирургической точностью. Он снял с перчаток Кодекса внешний слой, обнажив тонкую сенсорную мембрану, ввёл в предплечье нейроинтерфейсный шунт. Укол был холодным, болезненным.

«Показатели стабильны, – монотонно комментировал Эхо, глядя на экран. – Нейроадаптация в норме. Но, брат Кодекс, позвольте предостеречь. Пси-фон объекта… он обладает индуктивными свойствами. Он не просто излучает. Он может навязывать состояния. Будьте чётки в своих ощущениях. Разграничивайте своё и… привнесённое.»

Он сказал это ровно, как техник. Для его нанимателей-Корректоров все состояния были лишь паттернами – любовь, ужас, боль – перепрограммируемыми алгоритмами сознания. Но эта бесстрастность была иной, чем аскеза Кодекса: не отрицание чувства, а его демонтаж на составные части. Его слова висели в воздухе. «Он знает. Знает, на что это похоже.» Кодекс кивнул, не глядя на него.

Когда Эхо закончил, его пальцы на миг задержались на коже Кодекса, чуть выше места ввода шунта. Прикосновение было быстрым, безличным, но Кодекс почувствовал… странную вибрацию. Едва уловимый поток данных, пробежавший от техника к его собственному интерфейсу. Не вредоносный. Скорее… диагностический. Будто Эхо только что считал его базовые параметры без спроса. Их взгляды встретились на долю секунды. За светофильтром шлема Эхо Кодекс увидел не глаза, а тусклое отражение своего собственного удивлённого лица.

Потом был путь к кратеру. Каждый шаг по вибрирующей земле отдавался в костях. Багровый свет давил на глаза. По мере приближения странная, боковая гравитация усиливалась. И гул. Теперь он был не просто звуком – это была физическая вибрация, пронизывающая всё.

И вот он стоял перед карантинным куполом. Вплотную.

Всё, что он видел на записях, было бледной тенью. Объект. Сердце. Оно было прекрасным. Ужасающе, невыразимо прекрасным. Его перламутровая оболочка переливалась не просто цветами – она светилась изнутри сгустками сверхновых, туманностями, целыми галактиками в миниатюре, которые рождались и умирали в такт его дыханию. Пульсации были не механическими сокращениями – это были волны смысла, пробегающие по поверхности, каждая оставляла после себя сложный, мерцающий узор, похожий на письмена.

«Готовы?» – голос Карны в шлеме звучал приглушённо.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

«Активирую сенсорный шунт. Контакт через три… два… один…»

И реальность рухнула.

Это не было похоже на чтение «Тактикона». Тот был ледяным, чистым светом разума. Это было погружение. В океан. Но не из воды. Из ощущений.

ВХОДЯЩИЙ ПОТОК: ТЕПЛО. Не температура. А само понятие тепла как объятия, безопасности, жизни. Оно заполнило его, согрело до костей.

ВХОДЯЩИЙ ПОТОК: РИТМ. Биение. Глубокий, вселенский такт планетных орбит, вращения галактик. Его сердце судорожно подстроилось.

ВХОДЯЩИЙ ПОТОК: ПАМЯТЬ. Не образы. Чувства. Глухая, сокрушительная боль расчленения. Тоска по цельности. И сквозь боль – проблеск. Проблеск чего-то невыразимо светлого, мудрого, женственного… Софии. Имя вспыхнуло в сознании как откровение.

ВХОДЯЩИЙ ПОТОК: ЖЕЛАНИЕ. Не его. «Его». Сердца. Желание связи. Прикосновения. Чтобы разбитое стало целым через контакт с другим.

Кодекс упал на колени. Слезы хлынули из глаз, запотевая визор. Он задыхался. Его тело было сосудом, переполненным чужим, божественным страданием и тоской.

«Разрыв контакта! Немедленный разрыв!» – где-то далеко кричал голос Оссы.

«Нет! – это была Карна. Её голос дрожал. – Он… он в контакте. Смотрите!»

Кодекс, сквозь пелену ощущений, поднял голову. Он смотрел не на Сердце. Он смотрел сквозь него. И видел структуру. Гигантскую, паутинообразную сеть силовых линий, уходящую вглубь планеты и в саму ткань пространства. Сердце было не объектом. Оно было «узлом». Точкой, где Сон Демиурга истончался.

И в этот момент он почувствовал нечто ещё. Чужое присутствие. Холодное, аналитическое, цепкое. Оно висело на краю его контакта, как пиявка. Не вмешиваясь, но считывая. Собирая данные. «Эхо». Предупреждение Веритас пронзило его сознание, как ледяная игла. Техник не просто наблюдал. Он воровал. Воровал его опыт, его откровение.

Ярость, чистая и священная, вспыхнула в Кодексе. Это было его. Его откровение. Его боль. Его диалог. Он не позволит превратить это в данные для еретиков. Усилием воли, черпая силу из самого потока ощущений, он толкнул – не физически, а ментально. Направил в сторону того чужого присутствия волну чистого, нефильтрованного переживания – той самой сокрушительной боли расчленения.

Где-то рядом раздался короткий, механический щелчок, и потом тихий стон, заглушённый шлемом. Датчики на его собственном шунте взбесились. Связь с ворующим каналом оборвалась.

Шунт отключили. Связь с Сердцем оборвалась, как отсечение конечности. Кодекс рухнул на спину, всхлипывая.

Над ним стояли пятеро. На лицах четырёх «Причащающихся» – спектр реакций на чудо: ужас (Осса), жадный восторг (Сангуис), трансцендентное понимание (Лимфа), потрясенная ясность (Карна). Эхо отполз чуть в сторону, прислонившись к скале, одна рука сжимала его шлем у виска. Из-под пальцев сочилась тонкая струйка дыма от перегоревшей микросхемы.

Карна наклонилась над Кодексом, заблокировав багровое небо. Её лицо было близко. В её глазах он прочел не вопрос. Он прочел знание. Она поняла. И это знание связало их сильнее любых слов.

«Что… что это было?» – прошептал он.

Она медленно покачала головой. «Это, брат Кодекс, было не чтение. Это было причастие. Настоящее.»

За её спиной, в куполе, Сердце пульсировало чуть ярче, чуть увереннее. А в тени скалы, Эхо молча вытирал сажу с лица, его бесстрастные глаза теперь были полны нового, холодного интереса. Первая схватка за тайну только что состоялась.

Глава 4. Ночное бдение у края сна

Ночь на Веспере не была ночью. Это было багровое полусумрачное чистилище. Тени, рождённые кровавым светом звезды-гиганта, растянулись до нелепости, сливаясь в чёрные, бездонные озёра у подножия скал. Воздух стал холодным – не отсутствием тепла, а активной, агрессивной силой, вытягивающей жизнь. Тишина в лагере после контакта Кодекса была звенящей, наэлектризованной неслышным гулом тех ощущений, что пронеслись по сенсорному шунту.

Карна не могла спать. Осса заперся в челноке, и оттуда доносились приглушённые, яростные удары кулака по металлу. Сангуис исчез на периметре – его силуэт в бинокль мелькал неестественно быстро, он не патрулировал, он плясал вокруг кратера, его движения резкие, порывистые, голодные. Лимфа сидела, скрестив ноги, у самого края зоны карантина, её шлем был снят, лицо обращено к свету, а по щекам текли беззвучные слёзы. Кодекс лежал в лазарете в состоянии между глубоким обмороком и трансом. Иногда его веки вздрагивали, а пальцы совершали мелкие, чёткие движения, будто он что-то записывал на незримом пергаменте.

А Эхо… Эхо сидел в дальнем углу лазарета, спиной к стене, разбирая свой повреждённый шлем. Его движения были медленными, точными. Он вынул обугленную микросхему, долго смотрел на неё, потом отложил в сторону. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было задумчивым. Он поймал на себе взгляд Карны.

«Перегрузка нейроинтерфейса, – сказал он ровно, без предисловий. – При попытке мониторинга контакта архивариуса. Объект… выбросил защитный импульс. Очень избирательный. Направленный именно на канал наблюдения.» Он сделал паузу. «Интересно, не правда ли? Как если бы он знал, что за ним наблюдают не с добрыми намерениями.»

«Ваша задача была поддерживать связь, а не наблюдать за процессами архивариуса,» – холодно парировала Карна.

«Моя задача – обеспечивать целостность всех систем, капитан. Включая нейрофизиологические. Его шунт мог стать каналом для обратной связи. Я должен был быть готов его отсечь.» Он сказал это гладко, но между строк висело непроизнесённое: «Или изучить природу этой обратной связи.»

Карна отвернулась. Она дежурила у постели Кодекса, но её мысли были там, в кратере. Её тело всё ещё помнило отголоски. Симпатическую дрожь, пробежавшую по её конечностям, когда Кодекс кричал от чужой боли. Это было нарушением. Глубочайшим вторжением. И самым откровенным контактом, который у неё был с кем-либо за долгие годы.

Она встала и вышла, не в силах высидеть в душном лазарете с этим молчаливым техником, чьи глаза, казалось, видели слишком много. Подошла к Лимфе.

«Он у тебя в голове, да?»

Лимфа кивнула, не поворачиваясь. «Он… поёт. Теперь тише. После контакта. Он знает, что его услышали. Он… надеется.»

«На что?»

«Что его не уничтожат. Что пришедший – не судья, а… посланец.»

Карна сжала кулаки. «Кодекс – архивариус. Его задача – классифицировать и дать рекомендации Совету.»

Лимфа наконец повернула к ней своё одухотворённое, мокрое от слёз лицо. «Он плакал, капитан. От его боли. Разве можно классифицировать боль? Разве можно дать рекомендации по её „утилизации“?»

Карна не нашлась, что ответить. Она отвернулась, её взгляд упал на челнок, где бушевал Осса. Её верный солдат. Её опора. И теперь – её проблема. Он видел в Объекте чистую угрозу, в реакции Кодекса – слабость и ересь. Раскол зрел.

Из лазарета донёсся звук. Не крик. Слово. Чёткое, ясное, произнесённое голосом, полным изумления и физической боли.

«…Текст.»

Карна рванулась назад. Кодекс сидел на койке, глаза широко открыты. Он смотрел в пустоту, но видел явно не потолок. Эхо уже стоял рядом, держа в руках портативный сканер, но не приближаясь.

«Брат Кодекс?» – осторожно позвала Карна, останавливаясь в дверях.

Он медленно повернул к ней голову. Взгляд был остекленевшим, но в нём была страшная ясность. «Капитан. Это не аномалия. Это… исправление.»

«Исправление чего?»

«Текста. „Тактикона“. Он… повреждён. Урезан. Демиург… он не просто творил. Он подавлял. Подавлял то, что было до него. Жизнь. Хаос. Чувство. Софию. Это Сердце… оно не часть его тела. Оно – часть того, что он вырезал из себя, чтобы обрести контроль. Но вырезанное… не умерло. Оно спит. И сейчас просыпается.»

Он говорил быстро, страстно, обрывисто, как будто пытался выгрузить наружу целую вселенную понимания, пока его снова не накрыло.

«Вы говорите ересь,» – тихо сказала Карна, но в её голосе не было осуждения. Был страх.

«Я говорю то, что ощутил! – его голос сорвался. – Его боль – это боль ампутации! Его тоска – по целостности! Он не хочет править. Он хочет… соединиться. Снова стать целым. И для этого ему нужен… проводник. Мост.»

Его взгляд упал на её руку. «Вы чувствовали отголоски. Я видел ваши показатели. Ваш пульс синхронизировался. Ваша температура кожи изменилась. Вы… вы резонируете с ним, капитан. Не так, как я. Иначе. Глубже. Возможно, из-за того, что в вас течёт кровь того, кто когда-то тоже… восставал против этого порядка.»

Карна отступила на шаг, как от удара. Её тайна. Её позорное наследие. Он знал. Или догадался. Теперь это было не просто её крестом. Это было фактом в уравнении.

«Что вы собираетесь делать?» – её голос прозвучал чужим.

Кодекс откинулся на подушку, внезапно обессиленный. «Написать правду в заключении. Но правда убьёт его. А если солгу… предам знание.» Он замолчал, уставившись в потолок. «Есть третий путь. Но для него нужна не воля архивариуса. Нужна воля солдата. Того, кто уже начала слышать его песню.»

Он повернулся к ней, и в его глазах была мольба. «У нас есть тридцать шесть часов до прибытия „Догмата“. Тридцать шесть часов, чтобы решить, кто мы: хранители сна… или акушеры пробуждения.»

Он закрыл глаза, снова погружаясь в забытье. Карна осталась стоять. Эхо аккуратно положил сканер на стол. Его лицо было непроницаемым, но в уголке рта играла едва уловимая искорка – не улыбка, а тень крайнего интереса.

«„Акушеры пробуждения“, – повторил он тихо, будто пробуя фразу на вкус. – Поэтично. И смертельно опасно. Комиссия на „Догмате“ прибудет не изучать. Они придут казнить ересь. И всех, кто с ней соприкоснулся.»

«Это не ваше дело, техник,» – отрезала Карна.

«Всё, что угрожает целостности миссии – моё дело, капитан, – парировал он. – И сейчас угроза исходит не только от объекта. Она исходит от нас самих. От раскола. Осса готов перейти на сторону комиссии, лишь бы „очистить“ это место. Сангуис хочет причаститься объекту, как он причащается Плоти, и я не уверен, что это безопасно. Лимфа уже почти в трансе. А вы… вы стоите на распутье. И архивариус просит вас выбрать сторону.»

Он подошёл ближе, понизив голос до шёпота, который был слышен лишь ей. «Есть и другие варианты. Не только подчинение или бунт. Есть… извлечение данных. Понимание сути. Без сентиментов. Мои наниматели… они были бы очень заинтересованы в чистой информации. Без идеологии. И они могут защитить тех, кто эту информацию предоставит. От Церкви. От всего.»

Карна замерла. Так вот оно. Предложение. Прямое и наглое. «Ваши наниматели – еретики. Корректоры.»

«Они – прагматики, – поправил он. – Они видят в Демиурге устаревший код. В этом объекте… возможно, ключ к его обновлению. Или к созданию чего-то нового. Вы и архивариус можете стать частью этого нового. А не топливом для костра инквизиции.»

Он отступил, будто ничего не произошло. «Подумайте, капитан. У вас есть время. Но не много.»

Он вышел, оставив её одну с бьющимся сердцем и спящим пророком. Багровый свет снаружи полосовал её лицо. Её мир, состоявший из приказов и долга, рассыпался в прах. Теперь перед ней было три пути: догма и возможная казнь. Бунт и возможное безумие. Или сделка с дьяволом-технократом. И над всем этим – тихое, тёплое, пульсирующее Сердце, чья судьба теперь зависела от её выбора.

За стеной Лимфа тихо напевала мелодию, которой не было ни в одном каноне. Эхо, вернувшись к своему уголку, снова взял в руки обугленную микросхему, и его пальцы начали её осторожно чистить, готовя к анализу. Ночь бдения только начиналась.

Глава 5. Анатомия ереси

Рассвет на Веспере не принёс облегчения. Он принёс разоблачение. Резкое, киноварное сияние выжгло последние тени, превратив ландшафт в монохромный ад из чёрных скал и багровой пыли. Воздух стоял неподвижным, тяжёлым, словно сама атмосфера затаила дыхание в ожидании развязки. А под ногами, сквозь толщу породы, передавалась та самая вибрация – ритмичная, навязчивая, будто гигантский механизм где-то внизу начал свой ход.

Кодекс пришёл в себя от этого холода. Он лежал в лазарете, укрытый тонким термоодеялом, но дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. Это была не лихорадка. Это было послевкусие. Его нервная система, перегруженная вчерашним потопом ощущений, теперь выдавала обратную реакцию – гиперчувствительность. Он чувствовал вес одеяла каждой клеткой, слышал тихий гул систем челнока как рокот водопада, видел в полумраке не размытые очертания, а чёткую сетку микротрещин на потолке. И сквозь всё это – фоновый, неумолимый ритм. Тихий, но абсолютно ясный. Ритм Сердца. Оно билось теперь где-то на краю его сознания, как второе, более медленное и мощное сердце.

Дверь скрипнула. В проёме стояла Карна. Она была в лёгкой термотканевой униформе, без брони, и это делало её уязвимой, почти человеческой. Тени под глазами, спутанные волосы. Она держала два стандартных рациона-напитка, от которых поднимался пар.

«Вы живы,» – констатировала она, её голос был хриплым от недосыпа.

«Кажется,» – попытался улыбнуться Кодекс, но получился лишь болезненный оскал. Он попытался сесть, и мир поплыл. Карна мгновенно оказалась рядом, её рука легла ему на плечо, удерживая. Её прикосновение было твёрдым, солдатским, но в нём не было грубости. Была точность. И оно обожгло его. Не метафорически. Его гиперчувствительная кожа восприняла его как вспышку – не боли, а информации. За миг касания он почувствовал усталость в её мышцах, остаточное напряжение в сухожилиях, мелкую дрожь, которую она подавляла. И под всем этим – глухой, тревожный гул, отзвук того же ритма, что и у него, но приглушённый, будто услышанный через толщу воды.

Она отдернула руку, будто тоже что-то почувствовала. Их взгляды встретились. В её зелёных глазах мелькнуло то же понимание, что и вчера. «Мы заражены. Оба.»

Она протянула ему напиток. «Белковый коктейль. С электролитами. Ваши показатели были… критичны.»

Он взял, пальцы дрожали. Тёплая жидкость обожгла горло, но постепенно начала расходиться по телу тупым, благодатным теплом. Они молчали, слушая, как за стеной возится Эхо со своим оборудованием, как где-то снаружи Сангуис что-то бормочет себе под нос.

«Вы сказали „исправление“, – наконец нарушила тишину Карна. Она села на табурет у койки, не глядя на него. – Объясните. Без… без поэзии. Как архивариус. Как если бы вы составляли отчёт.»

Кодекс глубоко вздохнул. Больно было даже дышать. «Хорошо. Как отчёт. Предмет: объект „Сердце“, условное обозначение „Амар“. Наблюдения: обладает свойствами живой ткани, излучает тепло, демонстрирует сложную циклическую активность, реагирует на внешние раздражители. Сенсорный контакт выявил наличие сложного эмоционально-мнемонического паттерна, не соответствующего ни одному известному фрагменту Плоти Демиурга.»

Он сделал глоток, собираясь с мыслями. «Выводы, основанные на кросс-анализе с апокрифическими источниками уровня „Сигма“, доступ к которым мне… обеспечили.» Он не стал уточнять, как. «„Тактикон“ – не первоисточник. Он – редакция. Версия. Более ранние, фрагментарные тексты, так называемые „Свитки Молчания“, упоминают не только Демиурга. Они упоминают Софию. Мудрость. Парный ему принцип. Согласно этим текстам, акт творения Кенотафа не был созиданием из ничего. Он был… хирургической операцией. Расчленением изначального, живого Хаоса и наложением на него жёсткого каркаса законов. Демиург не просто творил. Он подавлял. Подавлял всё, что не укладывалось в его логику: спонтанность, избыточность, чистую, нецелевую жизнь. Чувство. София была… сведена к функции, заточена в самом каркасе. А её живое сердце, её сущность, была вырезана и, как полагали, уничтожена.»

Он посмотрел на неё. Карна сидела неподвижно, её лицо было каменным. Но глаза горели.

«Это Сердце, капитан, – его голос стал тише, – это не орган Демиурга. Это – та самая вырезанная и не уничтоженная часть. Фрагмент Софии. Заблудившийся. Заточенный. Спящий. И сейчас оно просыпается не для того, чтобы править. У него нет воли к власти. У него есть… тоска. Тоска по целостности. По тому, чтобы быть частью чего-то большего, а не одиноким узником.»

«Ересь, – прошептала Карна, но в её голосе не было силы. Была усталость. – Чистейшая, беспримесная ересь.»

«Факт, – возразил Кодекс. – Я ощутил его. Вы ощутили его эхо. Данные с ваших биодатчиков – не ложь. Вы резонируете с ним на уровне, недоступном другим. Почему?»

Он сделал паузу, давая ей время. Потом сказал то, что могло быть либо прорывом, либо смертным приговором их диалогу. «Потому что в вас течёт кровь не служителя Догмы. Ваш генетический маркер… он указан в тех же апокрифических базах. Вы – потомок Архонта, который усомнился. Который, возможно, не просто охранял Плоть, а пытался понять боль, которую она хранит. Его кровь в вас – это не клеймо. Это… камертон. Настроенный на ту же частоту, что и это Сердце.»

Карна закрыла глаза. Её пальцы впились в колени. Всю жизнь она боролась с этим знанием, прятала его, носила как скрытый позор. А теперь этот бледный архивариус вытащил это на свет, как ключ к загадке.

«Если это правда… – она говорила, не открывая глаз, – то что нам делать? Комиссия на „Догмате“ придёт с „Логос-бомбами“, а не с диспутами. Они сотрут его. И, возможно, всех, кто находился рядом. Особенно тех, кто… резонирует.»

«Есть варианты,» – раздался спокойный голос из дверного проёма.

Эхо стоял там, опираясь на косяк. На нём снова был его технический скафандр, шлем за спиной. Он выглядел отдохнувшим, собранным. В руках он держал ту самую обугленную микросхему, теперь чистую и соединённую тонкими проводами с планшетом.

«Я закончил предварительный анализ скачка, который выжег схему, – сказал он, глядя на Кодекса. – Это был не импульс. Это была… структурированная информация. Сжатый пакет. Примитивный, но узнаваемый язык. Я начал декодирование.»

Кодекс почувствовал, как холод пробежал по спине. «Вы что, пытались записать…»

«Контак? Нет. Я пытался мониторить ваши жизненные показатели. Канал был открыт. Объект… воспользовался им. Послал ответ. Не вам. Через вас. Мне.» Эхо поднял планшет. На экране мерцали странные, плавные иероглифы, похожие на завитки дыма или течение жидкостей. «Это не язык „Тактикона“. Это что-то более древнее. Более… текучее. Мои наниматели называют его „Искажённый Логос“. Язык, на котором мир говорил до того, как его сковали определениями.»

Он перевёл взгляд на Карну. «Вы спрашиваете, что делать. Один путь – ждать „Догмат“ и надеяться на милость. Другой – последовать за архивариусом в его ереси и, вероятно, погибнуть. Третий… попытаться понять. Полностью. Взять то, что предлагает объект – этот язык, это знание – и иметь силу, чтобы решить, что с ним делать. Не Церковь. Не комиссия. Мы. Здесь и сейчас.»

«И ваши „наниматели“ дадут нам эту силу?» – язвительно спросил Кодекс.

«Они дадут инструменты, – поправил Эхо. – Инструменты для декодирования. Для защиты. Для… изоляции объекта, если понадобится, способом, который не будет уничтожением. Вы можете рассматривать это как страховку. Мы получаем знание. Они получают копию. А вы… вы получаете шанс спасти то, что считаете ценным. И себя.»

В лазарете повисло тяжёлое молчание. Предложение висело в воздухе, ядовитое и заманчивое. Карна смотрела то на Кодекса, то на иероглифы на планшете Эхо. Она видела в них то же, что чувствовала в ритме – обещание и угрозу.

«Нам нужны доказательства, – наконец сказал Кодекс. – Не ощущения. Не теории. Доказательства, которые можно увидеть. Сердце… Амар связано с планетой. С этими пещерами. Если это место древнего ритуала, как вы предполагаете, капитан, там может быть что-то ещё. Артефакт. Запись. Что-то, что подтвердит или опровергнет мою теорию.»