Истории мальчика с 3 до 14 лет. Страшилки, сказки и ужастик!

На мне рубашка вся в дырочках – как решето, сандалии на двух застежках и я еду от бабушки домой, – совсем один! Без родителей! В руке у меня одноразовая сумка, а в ней новые плавки, книжка волшебник изумрудного города и кошелек с деньгами.

Я стою сбоку от двери, рассматриваю людей в вагоне и думаю.

Вот этот мужик, какой то подозрительный! Кажется, я его где-то видел! Неужели бандит!!? Вот и глазами в мою сторону зыркает. Опасно! Лучше я на него незаметно глядеть буду, а то еще придушит где-нибудь.

А этот парень, что зашел, явный хулиган! Может быть, они с этим шайка, вон как между собой переглядываются.

Сейчас как вытащат из карманов два огромных пистолета….. нет, лучше один с кривым дулом (что бы стрелять за угол) и заорут: – Отдайте деньги!! ЭТО ОГРАБЛЕНИЕ!

А может быть заорут, что все мы заложники и тогда все сразу испугаются и начнут орать и плакать, а я не буду. А эти двое пойдут по вагону собирать деньги и золотые цепочки, и всякие драгоценности.

Вон той дамочке больше всех не повезет, ей оттяпают четыре пальца с бриллиантами и оторвут уши, потому что, на мой взгляд, такие сережки можно снять только с ушами и это в лучшем случае.

Да…. Так на чем я остановился…..ну….оторвут они у этой дамочки уши, скрутят ей пальцы, расшатают золотой зуб вон тому джентльмену в кепке, а потом подойдут ко мне. И этот с фингалом под глазом парень, ему лет 14, направит на меня пистолет и скажет противным хулиганским голосом: – Отдавай свои двести рублей мальчишка.

А я конечно притворюсь что очень их испугался, заплачу понарошку, раскрою сумку, нагнусь……….. И тут как подпрыгну, как схвачусь руками за железный поручень и ногой его в грудь!….. Нет… лучше в лоб! В лоб его Бац! А потом на него прыг и пистолет вырву и Бум в толстого, а тот закричит сразу «Аяяяй сдаюсь» но потом обманет и тут я ему…., а он мне…, но я увернусь и Бац! Бац! А он «Оеей» и Бух без сознания.

А я всем: – Граждане не волнуйтесь, все под контролем! Обыщите их, пожалуйста!

Ну, тут они все меня благодарить станут, а я так скромно скажу: – Не надо мне никаких благодарностей. На моем месте любой бы так поступил!

И на следующей остановке не дожидаясь милиции, из вагона выйду, и дома ничего никому не расскажу! А тут газеты все выйдут с заголовками «Двенадцатилетний мальчик обезвредил матерых террористов уже было захвативших дочку президента, которая оказывается ехала в этом же вагоне» И все по телевизору только об этом говорить будут и спрашивать куда подевался наш скромный герой? И даже президент меня в интервью поблагодарит!

А я буду смотреть это по телевизору вместе с родителями, пить горячий чай и молчать, потому что я скромный и мне славы не надо.

А потом случайно окажется, что кто-то признает меня, это будет уже после каникул, и я буду отнекиваться, а потом признаюсь, и мне вручат орден за отвагу и коробку с немецкой железной дорогой, ну и конечно выдадут именной пистолет Макарова, который я буду иметь право носить!

И тогда мой друг Мишка умрет от зависти, и будет жалеть, что не дал мне вчера поиграть с его игрушечным пистолетом…………………….Ой!

– Тетенька, какую станцию объявляли!? Спасибо!

Чуть свою станцию не проехал!

Вот поезд медленно останавливается, двери шипя, разъезжаются в разные стороны, и я выхожу на перрон. Здесь под землей летают сквозняки и поэтому прохладно, но я быстро выбегаю на свободу на залитую солнцем улицу и иду, глазея на вывески, и ищу глазами желтенькую бочку с квасом. И совершенно не ожидаю, встречи с двумя хулиганами, которые, схватив меня за шиворот, сразу потребовали, вывернуть карманы. И я так растерялся, что сказал им, что они у меня не выворачиваются, и они похлопали меня руками по бокам, а затем заглянули в сумку и отобрали у меня не хватавшие им на кружку пива тридцать пять рублей!

А я стоял ошарашенный и растерянный, смотрел как они не торопясь от меня уходят и думал: – Вот если бы они оказались в тот момент в вагоне, я бы притворился испуганным, а потом как дал бы одному в нос ногой и другому сумкой по ушам и еще раз по ушам, а потом Бац! Бац! Им по кумполу и рожами в траву!

Плохие буквы

Мы с Мишкой ехали на велосипедах.

– Не тормози так резко, – посоветовал я ему, чуть не врезавшись в его багажник.

– Шел бы ты на хрен, – недолго думая, послал меня друг.

Обидевшись, я сказал ему: – А ты вообще иди на букву X.

И тут Мишка взвился.

– На букву X? – переспросил он, покраснев, и погрозил мне кулаком. – Попробуй только вторую букву сказать! Тогда увидишь, что с тобой будет!

– А чего будет!

– Вот скажи и увидишь! – запальчиво заорал Мишка и даже слез с велосипеда.

– Ну и скажу, – пожал я плечами.

– Скажи, скажи, рискни.

– Запросто! – произнес я и сказал вторую букву. Мишка весь затрясся от злости, но в драку не полез.

– Ну, если ты и третью скажешь, тогда все! Вот тогда все! – побожился он.

Недолго думая, я назвал третью букву, чем окончательно поставил Мишку в тупик.

Наконец он подумал и говорит: – Если бы ты их все вместе вслух произнес, тогда тебе точно крышка.

– Делать мне больше нечего, – сказал я презрительно, – сам и произноси себе вслух, если нравится.

Мишка, услышав мои слова, просто запрыгал от радости: – Трус! Деточка! Маменькин сынок. Буковок боится! Ха-ха.

Ну, тут я не выдержал, да и кто такое стерпит. Соскочил с велосипеда и к Мишке.

Хотел дать ему в ухо, но промахнулся.

Он тоже хотел, и тоже промахнулся.

Затем мы неожиданно столкнулись друг с другом лбами и покатились в разные стороны. Капитально треснулись, скажу я вам.

– Больно? – спросил я, сквозь слезы, Мишку.

– Еще как! – подтвердил он, и мы в обнимку захромали к велосипедам.

Курьер

Жил в нашем доме очень ученый человек. Всегда в очках и шляпе ходил. Вежливый такой, аккуратный. Со мной всегда первым здоровался и конфетами угощал. В общем, человек хороший, интеллигентный, мне такие нравятся.

Как-то раз он куда-то страшно торопился. Я его как увидел, сразу понял, разрывается человек на части. Только на улицу выйдет – за живот схватится и бегом к себе на седьмой этаж, даже о лифте не вспомнил, так ему приспичило. И так несколько раз, я, пока к себе на четвертый поднимался, раза три с ним поздоровался.

Разумеется, меня это его странное поведение заинтересовало. Остановился я у своей двери, уши навострил, прислушиваюсь.

Вскоре дверь наверху хлопнула, лифт заработал, я к решетке шахты приник, смотрю, опять он спускается. Слышу внизу важное «топ, топ» в направлении выхода, заскрипела несмазанная дверная пружина, и наступила тишина.

Постоял я с минуту. Вроде ничего интересного не происходит, ключ достал, с замком мучаюсь (он у нас неисправный), смотрю – наш профессор обратно вприпрыжку бежит, через три ступени перескакивает.

– Здравствуйте, – говорю, – Иван Петрович, как здоровье?

А он мимо меня проносится, лицо напряженное. Я поначалу не понял, заметил ли он меня, оказалось, заметил, пару пролетов еще промчался по инерции, остановился, через перила свесился, сквозь отдышку словами кашляет:

– Зайди ко мне, Гоша, очень ты мне сегодня нужен.

– Сейчас, только сумку домой закину, – кричу я ему вдогонку.

Минут через десять поднимаюсь к нему. Звоню, звоню, не открывает. Я уже отчаялся, вдруг крак, дверь приоткрывается, а из-за нее нос Иван Петровича торчит

– Ты, – говорит, – извини, что я с тобой через порог разговариваю – на то есть причина.

– Ничего, Иван Петрович, мой папа тоже стесняется гостей без штанов встречать, – успокоил я его, а самого любопытство разбирает, для чего я ему понадобился.

Ну, он долго меня не томил, сразу к делу приступил. Для начала спрашивает, знаю ли я, как до университета добраться, я на всякий случай сказал, что знаю, но ни разу в нем не был. Тут он страшно обрадовался, убежал в комнату и через несколько секунд мне папку протягивает.

– Это, – поясняет, – моя диссертация, ты уж помоги, голубчик, отвези ее в университет к Николай Николаевичу, его там все знают, так что не заблудишься. А я тебе торт куплю, большой, съедите потом с друзьями.

– Ладно, – говорю, – отчего же не помочь хорошему человеку.

Взял под мышку папку с диссертацией, а она неподъемная – листов двести в ней, и, прыгая через ступеньки, во двор спустился.

Выхожу важный, как-никак поручение! Иду, посвистываю, смотрю, мой друг с велосипедом у подъезда копается.

Я мимо него раз прошел, другой, а он, как назло, меня не замечает.

– Эй, – спрашиваю, – сколько времени?

А он поворачивается и смотрит на меня как на идиота: – У тебя же часы на руке, чего спрашиваешь?

– Да вот, – делая вид, что не понял его вопроса, отвечаю я, – в университет еду, к академику, его там все знают, работу ответственную везу, может, даже секретную.

– Да ладно! – говорит мой друг. – Хватит врать, тебя даже в магазин за продуктами одного не пускают, а тут работу доверили.

Я на него за такие слова не обиделся, чего на правду обижаться. Говорю:

– В магазин любой дурак сходить сможет, там мозгов не надо, одна арифметика. А мне в другой конец города на трех троллейбусах добираться.

– Зачем тебе троллейбусы, – говорит мой друг, – давай я тебя на своем велосипеде довезу, а ты меня в университет по знакомству проведешь.

Тут я замялся немного, вдруг наобещаю с три короба, а нас никуда не пустят.

– Ладно, – говорю, – договорились, ты только оденься поприличней.

– Это я мигом, только руки помою да причешусь – обрадовался мой друг, – а ты мой велосипед постереги.

– Постерегу, – вздохнул я, – отчего же не посторожить.

Хожу вокруг велосипеда, папкой помахиваю, радуюсь.

– Какой я все-таки хороший друг, – думаю, – честный и справедливый. Другой бы на моем месте язык за зубами держал да тихой сапой в университет пробрался, (но я не такой), я о друге не забыл, позаботился.

Смотрю, выскакивает из подъезда мой друг в рубашке с кармашками, шортах по колено и сандалетах на босу ногу. Взгляд мой перехватил, на карман показывает: – Носки белые я потом одену, а то запылятся.

В общем, взгромоздился я к нему на багажник, вижу, у меня ноги почти до земли достают, по асфальту подошвами чиркают.

– Дай-ка, – думаю, – подложу под себя папку.

Подложил, и впрямь здорово получилось. Папка толстая, набухшая, и даже вроде помягче багажника. Сидеть сразу стало удобнее, да и руки освободились.

Еду, держусь за сидение, городом любуюсь, а друг наяривает, ноги так и ходят. Разогнался не на шутку, звонком прохожих пугает, кошку зазевавшуюся, чуть не переехал, а обо мне, кажется, позабыл.

Тут горка подвернулась хорошая, крутая такая, вернее, спуск с нее. А дорога фиговая, вся в колдобинах. Как стало меня на них трясти да вверх подбрасывать, аж дух захватывает, еле держусь, руками в седло вцепился, ору другу: – Тормози, расшибемся!

А он кричит в ответ: – Не могу, у меня тормоза отказали, не работают.

Лучше бы он мне это не говорил! Раньше-то я думал, он специально лихачество проявляет, а оказывается, тормоза испортились. Если до этого я просто злился, то теперь порядочно струсил. Даже глаза зажмурил, чтобы не видеть, как мы во что-нибудь врежемся.

Но обошлось! Слава богу! Подпрыгнули мы еще пару раз до небес и на площадь спланировали. Я себе всю задницу отшиб, но все равно радовался, что жив остался.

Промчались мы так до середины площади, а остановиться никак не можем. Трамваи нам трезвонят, автомобили бибикают. Ужас!

– Крути, – кричу – руль, будем по кругу ездить, пока не остановимся.

Вижу, мой друг крутит, а сзади, у меня за спиной, вообще светопреставление началось – свистки милицейские заливаются, крики.

– Наверное, – думаю, – что-то из ряда вон происходит.

Мы к тому времени как раз замедляться стали.

– Давай, – говорю, – съездим, посмотрим, что там случилось.

– Давай, – соглашается мой друг, – но только без велосипеда, я на него теперь год не сяду, так напугался!

Слезли мы с него, взяли под уздцы и к центру площади направились.

А там столпотворение, по небу белые листы летают, на землю опускаются. Милиционеры за ними гоняются, вверх подпрыгивают, руками хватают.

– Листовки, – кричат, – это листовки, враждебная пропаганда! Не трогайте их, товарищи! Запрещено!

А народ, до этого вроде и не интересовался всем этим, вяло интересовался, а услышал такие слова, сразу на площадь ринулся, листки с земли подбирает и, не читая их, тут же за пазуху прячет.

От всего этого и произошло столпотворение. Машины остановились, милиции понаехало, в мегафоны ругаются, людей разгоняют.

Подошли мы поближе, мимо нас бабка пробежала, с вытаращенными глазами, на нас оглянулась, заохала: – Шпиена поймали! С гранатометом! Говорят, их тут несколько с минами прячется.

Мы как услыхали такое, про все забыли, мой друг даже велосипед бросил, в толпу ринулся, в самую гущу, еле в круг протолкались, все бока нам помяли.

Вынырнул я из-под чьей-то руки, шею вытянул, голову в круг выставил – Интересно все-таки!!

Смотрю, милицейское начальство, злое такое, краснолицее, по кругу бегает, милиционеров частит, а сбоку молодцы, дяденьки, в одинаковых костюмах и с одинаковым выражением лица глазами по сторонам рыскают.

– Где эти негодяи? – кричит начальник. – Поймать! Арестовать! В порошок растереть! Это ж надо, чтобы какие-то сопляки такую бучу заварили.

Послушал я его, и меня словно кольнуло, подозрение какое-то, подобрался я незаметно к одному валявшемуся листочку, поднял, читаю, а там про каких-то кузнечиков написано. Обалдеть можно!

– Кто ж до такой шутки додумался, смелые ребята, я бы со страху умер! – размышляю.

Стал выползать обратно, обо что-то споткнулся, гляжу, что-то до боли знакомое, поднимаю, а это моя папка, вся ногами истоптанная и пустая.

Я ее тихонечко под рубашку на голое тело положил, под шорты заправил и незаметно так, по-быстрому, в переулочек, даже о друге на время позабыл, так испугался, смотрю, а он меня в нем дожидается, в тени притаился. Вижу, ничего объяснять ему не надо, сам догадался.

– Давай, – говорю, – отсюда ноги делать. Оказывается, это мы всю кашу заварили, вернее, наш ботаник.

Папа и плот

Мой папа любит море, матроску и корабли, особенно парусники. Он и слова морские знает и всякие названия – бом-брам-стеньги и доннер-веттеры с зюйд-вестами по корме и ниже ватерлинии.

Когда он был маленький, то в яхт-клубе занимался и на этих яхтах плавал. Но это очень давно было, а мы ему корабль неподалеку от дома нашли.

Здоровенный такой плотище, из трех бревен, устойчивый и на плаву. Весной у нас в овраге огромная лужа образуется и все кому не лень по ней катаются.

Так вот, решили мы папе приятное сделать, прокатиться пригласили, уж больно нам интересно на папу посмотреть, как он катается.

Папа оделся, словно на парад, брюки матросские, под пиджаком полосатая тельняшка, ботинки ваксой до блеска начищены ну и фуражка – настоящий капитан.

Идти нам было не долго. Увидел папа плот, весь загорелся, засиял, ладонь о ладонь хлопнул, потер, улыбнулся и говорит: – Хочется мне молодость свою вспомнить, давненько на плоту не катался!

И прыг на плот!… Зашатался, руками взмахнул, еле удержался, ну плот и поплыл,…. несмотря на то, что папа от счастья и воспоминаний шест на берегу забыл!

Плот как я уже сказал, пару раз качнулся и стал от берега медленно так отходить и еще медленней под воду погружаться. А папа стоит и улыбается, он, наверное, давно на плотах не плавал, забыл, как они тонут.

А плот тем временем все погружался и погружался и папа тоже вместе с ним погружался и хлопал глазами.

Вначале вода лизнула папины ботинки, затем заплескалась в брюках, плота уже не было видно, а папа все еще на нем стоял и медленно частями уходил под воду и улыбался. А мой друг Мишка глядя на него, вдруг начал бешено хохотать.

Мне одновременно хотелось крикнуть папе, что бы он прыгал на берег, и дать Мишке по шее, но тут плот лег на дно и папа прекратил тонуть.

Он стоял в луже по пояс в воде, растерянно озираясь, а капитанская фуражка гордо блестела на солнце кокардой.

Высоко в небе летали чайки или это были вороны, и им не было дела до грязной лужи, в которой терпел крушение прославленный «КОН-ТИКИ».

Папа, наконец, принял решение, и высоко поднимая ноги, вылез на берег.

Мокрый, но гордый он подозрительно покосился на всхлипывающего от смеха Мишку и, отжимая брюки произнес: – Капитан не покидает своего судна до конца!

Две крайности

В нашем пионерском отряде был один очень толстый претолстый мальчик. Он весил целых два с половиной нормальных мальчишки, потому что два – его не перевешивали, а три перевешивали.

Он был толстым всю свою сознательную семилетнюю жизнь и это ему совсем не нравилось. Когда он по утрам чистил перед зеркалом зубы, то видел свои три подбородка и сильно огорчался, отчего у него разыгрывался страшный аппетит, и он еще больше объедался.

Он ел, ел, толстел, толстел и еще сильнее расстраивался! В общем, ужасный замкнутый круг, который он решил разорвать именно в лагере.

В нашем отряде был так же очень тощий-претощий мальчик. Просто скелет какой-то! Такой он был костистый! И у него была мечта хоть чуть-чуть поправиться.

От того, что он был слишком тощим, он сильно огорчался и при этом терял аппетит, поэтому, чем больше он огорчался, тем меньше ел и становился еще худее, что его снова огорчало, и он опять ничего не ел.

В общем, ужасный замкнутый круг, который он решил разорвать именно в лагере.

Увидев толстого претолстого мальчика, он сразу пришел в хорошее настроение и облизнулся. А, узнав, что толстый мальчик хочет похудеть, просто задрожал от голода!

– Давай я буду съедать у тебя за обедом и ужином весь гарнир, – предложил он, – а ты за это будешь отдавать мне все сладкое в полдник и делиться компотом!

– Давай! – обрадовался толстый мальчик, которого звали Коля, – но только без компота!

– Тогда я расстроюсь и не смогу ничего съесть! А ты так и останешься толстым претолстым и даже поправишься! – пригрозил ему тощий мальчик, которого звали Саша.

– Ты лопнешь! – заявил я тощему-претощему мальчику, – Компот могу выпить и я, мне он не повредит!

– А котлеты и гуляш съем я! – заорал обрадованный Мишка.

– Так я умру с голоду! – расстроился толстый претолстый мальчик и бросился к своей тумбочке за очередной булочкой.

– Зато станешь худым как я, – похлопал я себя по животу.

– Или как я! – защелкал костями тощий-претощий мальчик.

– Не пугай! – предупредил я его.

Но толстому претолстому мальчику это предложение очень понравилось. Он сбегал в коридор, пошарил в своем шкафчике и поставил на подоконник три банки варенья и семь пачек печенья.

– Вот, начинаю новую жизнь! – сказал он, окинув нас сытыми глазами. – Я буду завтракать, и пить кефир на ночь, а остальное отдаю ему!

– Согласен? – ткнул он пальцем клацнувшего зубами тощего-претощего мальчика.

И началось!

Толстый претолстый мальчик пил кефир и завтракал, а тощий-претощий мальчик аккуратно съедал его обед полдник и ужин.

Он так обнаглел, что требовал делиться с ним посылками, которые регулярно раз в неделю приходили к толстому претолстому мальчику.

Нам Сашка говорил, что заботится о снижении веса толстого претолстого мальчика, но мне было совершенно непонятно, почему мы с Мишкой не можем помочь ему съесть чужую посылку?

Мишку такое положение дел совершенно не устраивало, и он бурчал себе под нос, что это несправедливо, и громко вопрошал палату в часы тихого часа: – Какая разница, в чей желудок попадет очередная конфета из посылки толстого претолстого мальчика, если это не желудок толстого претолстого мальчика!?

А толстый претолстый мальчик ничего не ел и радовался, он мерил себя линейкой и к окончанию смены похудел на три сантиметра, но весил все те же два с половиной мальчика, потому что два мальчика его не перевешивали, а три перевешивали! Он очень удивлялся этому и требовал взвесить его на обыкновенных весах, но у нас их, к сожалению не было!

Тощий-претощий мальчик тоже очень радовался, а от радости у него разгорался волчий аппетит, и он ел, ел как слон, он съедал, не наевшись, четыре наших гарнира и бежал за добавкой к повару! Все дни напролет он чего-нибудь да жевал, он уничтожил колхозное поле с недозревшей морковкой и сгрыз полполя кукурузы. У него постоянно что-то трещало за ушами, и все равно он был голоден!

Я в первый раз видел такого прожорливого и всеядного мальчишку!

Однажды сговорившись, мы всем отрядом отдали ему обед и он, не поморщившись, его слопал! Кажется, в этот день он действительно насытился, оставив вечером на тарелках кусочек недоеденного хлеба.

Так продолжалось всю смену и вот мы веселой гурьбой залезаем в автобус и с песнями возвращаемся на пересменок в Москву.

Нас радостно встречают родители!

– Как ты загорел и вытянулся! – обнимает меня мама, тоже самое происходит с Мишкой и доброй сотней ребят. И ТОЛЬКО ДВЕ ГРУСТНЫХ МАМЫ ГЛАДЯТ ПО ГОЛОВКЕ СВОИХ ДЕТИШЕК.

– Ты что-то похудел, неужели заболел!? – говорит папа толстому мальчику.

– Бедняжка, тебя наверное плохо кормили, совсем отощал! – ужасается мама тощего-претощего мальчика, украдкой доставая из сумки кастрюлю с вермишелью.

Мы удрали из лагеря

Мы сегодня убежали из пионерского лагеря. Домой! Прямо с обеда! Вдвоем!

Нам надоело! Долой линейки и тихий час! Хватит! Свобода дороже!

Если вы думаете, что это просто, то возьмите в руки по два чемодана заботливо заполненными вашими любящими мамами, прибавьте к этому две сумки с конфетами, фантой и печением и пройдите с таким грузом сто пятьдесят километров до Москвы.

Лично я устал уже через три минуты, а Мишка, у которого чемоданы оказались легче, стал надо мною смеяться!

Мне очень хотелось его треснуть по макушке моим более тяжелым чемоданом, но я быстро сообразил, что во время побега не дерутся.

С меня сошло семь потов, пока мы не сделали привал у весело журчащего в траве ручья. Здесь мы молча выпили полбутылки фанты и съели большую часть печения.

Теперь пойдем по воде, чтобы собаки не выследили, – сказал сурово Мишка, и мы захлюпали сандалетами по каменистому руслу.

Вскоре мы спустились, цепляясь за ветки, в глубокий сплошь заросший папоротником овраг. Где-то высоко шумели деревья, а здесь было прохладно, темно и тихо.

К этому времени чемоданы оттянули мне руки до самых колен, и я спросил Мишку: – Может выйдем на берег?

– В папоротниковых зарослях живут змеи – кобры и гадюки, а также зеленые холодные и скользкие лягушки! – предупредил меня запыхавшийся друг, – но если хочешь – выходи.

Мне не хотелось, и мы пошлепали дальше.

– Сколько мы идем? – жалобно спросил я

– Часов пять! Не меньше! – дыша как усталая болонка, предположил Мишка.

– А сколько нам осталось?

– Дней десять, не больше! – успокоил меня друг.

– Мне кажется, мы раньше сдохнем! – поделился я с ним мыслями.

– В первый день всегда тяжело, а потом привыкнем, – сказал Мишка и выпятив нижнюю губу попытался сдуть с носа приземлившегося комара.

– Давай нести три чемодана по очереди, – предложил он, вертя головой и хлопая ушами в попытке отогнать от лица настырных насекомых.

– Давай! – сразу согласился я. – Только ты первый!

И мы устроили привал.

Допив бутылку фанты и проглотив остатки печенья мы с остервенением двинулись в путь!

Мы шли уже часов десять, но солнце почему-то стояло у нас над головой и почти не перемещалось!

Выбравшись из оврага, мы, наконец, вышли на тропу. Лица у нас чесались от комариных укусов, с сандалет испарялась влага, а с нас лил пот и мы очень устали.

– Нас, наверное, уже ищут! – решил подбодрить меня друг. – Представляешь какой переполох!?

– Далеко мы ушли? – вновь спросил я его.

– Не знаю… километров двадцать, наверное… – произвел вычисления Мишка.

– Хорошо бы нам за сегодня еще тридцать пройти! – размечтался я. – Тогда до Москвы за три дня доберемся!

– Хорошо бы! – задумчиво посмотрел на небо Мишка и, стрельнув в меня исподлобья взглядом неожиданно пожаловался: – Эх, были бы у меня часы, мы бы с тобой по минутной стрелке точно сориентировались, а то что-то солнце совсем не двигается.

– Так ты не знаешь куда идти!? – поразился я.

– Ну так… примерно.. – замялся мой друг, – ..градус влево, градус вправо.

– Градус влево!!!? Градус вправо!!!??? – чуть не взбесился я. – Мы тут двадцать километров по ручьям и оврагам отмахали, я уже на четвереньках могу, не сгибаясь идти, так руки оттянулись, а ты, видите ли, запутался!!

– Если не нравится, можешь возвращаться! – обиделся Мишка.