Глаза б мои вас не видели, Ваша Милость!

В самом большом конверте оказался каталог с модными фасонами, какие можно заказать из столицы, если заполнить карточку с размерами. Небольшая уездная газета с объявлениями, какую я посмотрю дома.

Перевернула газету, и из неё выпал маленький серый конверт.

Красивым, убористым почерком написано моё имя полностью, а подпись «Ю. В.»

На штампе стоит дата, и судя по номеру свежей газеты, то письмо было отправлено примерно три недели назад.

— Отлично здесь почта работает, пешком, наверное, носят.

Дрожащими пальцами вскрыла загадочное послание, пробежалась по тексту один раз, потом второй и только на третий раз до меня дошёл смысл.

«Любовь моя, Лизонька! Настал наш шанс! У меня последний экзамен, и я уезжаю работать инженером через две недели, после получения диплома. Ждал этого момента так давно и настойчиво, что теперь считаю дни до нашей встречи, скоро приеду, и даже если в этот раз твоя тётя воспротивится, мы убежим, мои родители нашли для меня невесту, но я её не люблю, в моём сердце только ты! Твой Юрий В.».

Записка упала на траву. Вот так сюрприз, я кому-то пообещала уехать вместе?

Павлина же говорила что-то про позор, и что меня, в смысле Лизу, выгнали из пансиона из-за какого-то скандала.

Появилось очень нехорошее предчувствие. Скорее сняла передник, завернула в него все письма, чтобы Павлина не увидела, обулась и бежать. Это любовное послание явно не первое, где-то есть ещё, и мне очень важно успеть разобраться, что произошло в недавнем прошлом до того момента, как загадочный Юрий объявится у нас на пороге.

Глава 7

Промчалась по небольшой поляне, поднялась в дом и влетела в свою комнату, как самонаводящаяся торпеда.

— Лиза, это ты? Когда будет ужин? — послышался мелодичный крик Павлины из гостиной. Словно я служанка, а она по какому-то праву заняла не только кресло, платье, но и титул умершей Клавдии Филипповны.

— Как только, так сразу! Я устала от занятий. Отдохну и сделаю. Можете сами пожарить яичницу, ведь я слепая!

— От, какая вредная! Недаром на тебя петух кидается, — послышалось ворчание, но она ни за что не снизойдёт до кухни. А у меня аппетита нет. Зато есть неотложное дело.

Осмотрела комнату, где-то Лиза должна была спрятать письма. Только вот где?

Проверила полки комода, шкатулку с рукоделием, саквояж, простенькую, потёртую коробку со шляпкой. В шкафу нашёлся ридикюль с личной карточкой, чистым блокнотом и карандашиком, не стала проверять, сейчас меня интересуют другие послания, а их нигде нет, неужели Лиза сожгла? Надеюсь, что нет.

Заглянула под кровать — ничего, а вот под периной обнаружилась тонкая пачка писем, перевязанная голубой атласной лентой.

— Как предсказуемо и почему я сразу не заглянула сюда.

Достала пачку и заметила ещё одно письмо, смятое, но расправленное. Лежит чуть дальше, чем все. Конечно, я начала читать именно с него, и с первых строк волосы на моей голове зашевелились от ужаса.

Каждая строка, выведенная идеальным почерком с завитушками и росчерками, с претензией на каллиграфию, и пропитана ядом. Невыносимая жестокость выглядит именно так, как это письмо, со следами горючих слёз Лизы.

Опускаю руки с мерзким посланием, смотрю на пёстрые обои, пытаюсь остыть и хоть немного прийти в себя, но это невозможно.

Мать Юрия, не стесняясь, призналась, что категорически против наших отношений. Её мальчик делает великолепные успехи в учёбе, и у него самое лучшее распределение в Москву, на строительство нового моста. С прошлой осени за него сосватана замечательная, утончённая, богатая и очень знатная невеста, которую он уже полюбил. А я падшая куртизанка, решившая поймать счастливый билетик, последний шанс на достойную жизнь! Именно из-за моего фривольного, непотребного поведения, каким «я» совратила невинного юношу из богатой семьи, она была вынуждена сделать выговор директрисе пансиона, и сообщить моей тёте…

Я снова опускаю руки, чтобы переварить гнусную «правду» жизни. Ужасно, что мать Юрия считает себя абсолютно правой, и даже не стесняется своих низких поступков. Затравила девушку, написала грозные письма во все инстанции, какие только можно было написать. Лизу с позором выгнали, и чуть ли не обвинили, что она беременная или как минимум уже обесчещена, словно в этом не двое принимают участие, и её сыночка-корзиночка, мимо шёл, голова закружилась и даже не почувствовал, как оно всё случилось-приключилось. Да и было ли хоть что-то…

Выдох…

— С ума сойти, а своего сына она воспитывать не пыталась?

Что-то мне нехорошо.

Думала, что измена хуже всего, а тут оказывается ещё более гнусная гнусть.

Эта женщина готова была пойти на всё, но её упрямый сын не оставил надежду снова встретиться со мной, и потому она решилась ещё на какие-то крайние меры, какие мне совершенно точно не понравятся.

Три страницы гадостей. И в конце обещание проклясть, если я сделаю хоть какую-то попытку встретиться или сбежать с Юрием в Москву.

Письмо Юрия написано три недели назад. А письмо его мамаши пришло утром того самого дня, когда я очнулась в теле несчастной опозоренной Лизы.

Теперь у меня почему-то стопроцентная уверенность, что интимной близости Лиза не посмела допустить. Они целовались, гуляли в те редкие выходные, когда девиц выпускают из пансиона на два часа в город за покупками. Вижу в её памяти бессвязные картинки, но они уже складываются в логическую цепочку событий. Театр, несколько встреч, и клятвы любить до самой смерти. По сути, настоящая Лиза, клятву исполнила.

Она умерла, и отчасти виновата в этом мать Юрия.

— Лиза, Иван уже огонь в печи развёл, иди готовь, стемнеет! — послышался недовольный голос Павлины.

Мысли крутятся вихрем, на сердце тревога и тоска. Я прекрасно знаю, что значит даже намёк на подобные обвинения в маленьком, тесном сообществе. А столица в этом мире явно небольшая, компактная, и если историю Лизы знают сокурсницы, а они знают, то считай – об этом позоре знает весь город.

Я изгой в светском обществе, все дома будут закрыты перед моим носом, все порядочные мужчины будут от меня шарахаться, как от прокажённой.

Прячу подлое письмо на место, любовные послания даже в руки не брала, это всё пустое, разве только по датам посмотреть, как долго развивались события, но это проще узнать у Павлины.

Отряхиваю юбку, поправляю причёску и завязываю фартук, каждое движение машинальное, отточенное, как всегда со мной бывает во время стрессовой ситуации. Приготовить ужин – самая лучшая медитация-антистресс. Но у меня появился первый пункт плана.

Быстро нашла в комнатах Павлину, она, разумеется, роется в вещах, чтобы успеть прикарманить хоть что-то ещё из ценного до приезда новых хозяев, на меня даже не взглянула, посчитав сообщницей во всех начинаниях:

— Павлина Павловна, а скажите мне, пожалуйста, когда точно я приехала из пансиона?

— Ты что, память потеряла? Ужин делай, зачем вспоминать то, что уже прошло, — проворчала, прикидывая к себе старенькую плюшевую душегрею.

— Да, потеряла, когда упала со ступеней, и, видимо, от удара ослепла, свидетель у меня есть, сам Дмитрий Назарович.

Она, наконец, оставила свою плюшевую добычу, и долгим, изучающим взглядом посмотрела на меня, как безбилетник на контролёра в поезде. Быстро соображает, и вдруг поняла, что моя-то позиция выигрышная, я теперь вне подозрений, а её басенки будут требовать проверки, если, конечно, хоть кому-то будет интересно, что с нами происходило до встречи с Его Милостью.

— Это на что ты намекаешь? Меня хочешь в чём-то обвинить? Я по шкафам барыни не лазила, я их охраняла от челяди. На себя посмотри! — мгновенно выдала свою натуру, но это даже не удивительно.

Стою в дверном проёме, скрестив руки на груди, и жду, когда она выговорится, и ответит на простой вопрос.

— Когда я приехала в поместье?

— Дай припомнить, зимой. Замёрзшая, больная, потом месяц лежала, не вставала, выкинули тебя из приюта…

— Из пансиона. А как Клавдия Филипповна отзывалась об этом инциденте? Что она говорила или обсуждала с вами?

Глаза Павлины сощурились, она чувствует какую-то весьма выгодную тайну, но соображения не хватает сопоставить данные. А продать подороже очень хочется…

— Ничего такого, письмо какое-то ей прислали, она прочла и в камин бросила, потом отпаивали её каплями, но это уже после того, как ты приехала. И мы решили, что это кредиторы.

— Ладно, пусть так! Я получила отчёт от брокерской конторы, долгов больше нет, с продажи имения всё закрыли, так что все наши дела в порядке…

Не успеваю договорить, Павлина отшвырнула душегрею и подошла ближе, в её глазах мольба:

— Отчёт? Ты ведь, какая-никакая наследница, и ничего не осталось от продажи? И меня не вписали-таки? Я же с ней тридцать лет, родные не так близки, как мы с ней были. Ох, мы ведь с тобой надеялись, хоть бы на десять тысяч. Точно проклятые прощелыги обворовали тебя, да и меня, в этих столицах порядочных-то нет. И из завещания специально вычеркнули наши имена, у них там в столице такое сплошь да рядом, особенно ежели помирает провинциальная помещица. Мы окончательно и бесповоротно нищие.

Я, признаться, очень удивилась, оказывается, она до последнего надеялась и была рада продаже усадьбы, ведь так мы могли бы хоть какое-то содержание из остатков получить, а выходит, что нет. Мне тоже стало неприятно, тем более что счёт какой-то есть, да не про нашу честь.

— В любом случае, да, мы остались с носом, но я особо и не ждала ничего, странно, слышать от вас такое признание, но возможно, вы правы. Идти нам некуда, и, если вы желаете остаться здесь, советую пересмотреть свою слишком активную жизненную позицию, и стать чуть более доброжелательной, перед новой хозяйкой не заискивать и не лебезить. Судя по Кретову, его мама должна быть женщиной уверенной и спокойной. И вот ещё что. Я – слепая! Не абсолютно, тени различаю, и случилось со мной это несчастье в момент падения. В столицу нам возвращаться категорически нельзя. Точнее, мне нельзя, а вас никто не держит.

Рот Павлины открылся, глаза несколько раз удивлённо моргнули, и она кивнула, внезапно ощутив во мне соперницу за место подле Её Милости. Я более молодая, с музыкальными способностями и грамотная, имею больше шансов получить тёплую должность приживалки. По сути, я её уже получила, благодаря Моцарту, а Павлине ещё предстоит доказать своё право.

— Смотри, как раздухарилась, ладно, ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО герцогиня без герцогства, я приготовлю ужин, — она прошла мимо, толкнув меня плечом, и всё же не стерпела, сжала кулак и показала. — Вот ты, где у меня, девонька, знатности в тебе мало, не забывайся. Посмотрим, кого оставят при себе Кретовы, у меня опыта поболее твоего, а вся эта музыка надоест, да и стоит Его Милости жениться, тебе мигом покажут на дверь. Тоже мне дворянка!

— Всё может быть, не спорю, но и расстраиваться не буду. Выгонят, уеду, с музыкой я проживу.

Она фыркнула и ушла на кухню. Яичница получилась подгоревшей.

Глава 8

С приездом обоза дом ожил, встрепенулся и загудел подобно улью. Опоздание на двое суток сократило слугам время на обустройство и подготовку к приезду господ. Сами Кретовы пожалуют на поезде, а у железных дорог заминок и опозданий почти не бывает.

Павлина Павловна мгновенно включилась в работу командного штаба, а я, как и положено слепой барышне, продолжаю музицировать, создавая приятную атмосферу для работы.

Управляющий Елисей Фадеевич произвёл на меня очень приятное впечатление, мужчина крепкий, хваткий, слишком обычный внешне, но довольно проницательный, мгновенно считал расстановку сил. И ко мне обращается как к знатной барышне, и с пониманием, а на Павлину даже прикрикнул пару раз, чтобы не лезла со своим старым уставом в чужой монастырь.

Павлина сникла, на меня поглядывает со злостью, и всё же при любом удобном случае отдаёт команды горничным, а те перестали слушать её наставления, только фыркают и просят не мешаться, и без её подсказок времени нет.

— Ой, Елисей Фадеевич, я совсем забыла! — услышала его твёрдый шаг через гостиную и окликнула.

— Да, сударыня!

— Приезжал управляющий господина Сомова, нашего соседа. И попросил дозволения выкосить луг за нашей рощей, но не даром, они обещали заплатить. Сказал, что это была старая договорённость с Клавдией Филипповной. Я по наивности разрешила.

— Хорошо, я принял к сведению, думаю, что нам для выезда хватит сена с других лугов, а вот косильщиков нет, хорошая идея. Я сам договорюсь, не волнуйтесь. Вам-то помощь не нужна? — он сделал несколько шагов к выходу, но остановился и спросил, с довольно приятной интонацией, без раздражения, а ведь у всех сейчас шеи в мыльной пене, носятся по этажам, моют полы, окна, стирают, двигают мебель, и он не уступает в работоспособности простым слугам, иначе не успеть.

— Нет, благодарю вас. Ой, забыла. Управляющий соседей ещё сказал что-то про источники. Они, оказывается, не у первой рощи, а через большой луг. Я туда никогда не ходила, потому подтвердить не смогу, но Его Милость очень сетовал, что его обманули, и не смог найти минеральные воды.

— Вот это добрая информация, да, я в таком случае сам сейчас съезжу и всё проверю, обрадую господ приятной новостью. С вашего позволения.

Уф-ф, он вышел, а я выдохнула. Тяжело перед таким проницательным человеком играть роль слепой. Но я справилась, и хорошо, что про источники ему сказала, так не покажется, что я стараюсь выслужиться перед самим Кретовым. А сейчас всё, что я буду делать, именно так и будет выглядеть.

Обстоятельства, совершенно не в мою пользу, и если от скуки кто-то в столице раздул скандал отношений Лизы и Юрия, и меня «опознают» новые владельцы, то будет вдвойне некрасиво. Честно говоря, пора бы собрать тревожный узелок и ждать, когда меня выставят из дома, как порочную женщину.

Пока в гостиной никого нет, продолжаю оттачивать очередную мелодию, иногда подглядывая в ноты.

Понравился довольно сложный романтический этюд на какую-то местную балладу в стиле Китса, и я уже который час издеваюсь над пианино и ушами домашних, однако никто не пришёл и не попросил, чтобы я прекратила пытку.

Само произведение довольно простое, но есть нюанс. Нотная грамота в этом мире отличается от нашей, и существенно. Посмела предположить, что произведение печальное, только лишь потому, что текст баллады на латыни, я даже не рискнула его пропеть, чтобы не стать посмешищем. А сама музыка мне понравилась, ещё и тем, что очень короткая, а повторять с долей импровизации можно бесконечно. Наконец, закрыла глаза и проиграла всё — от и до, с упоением, и ощущая мурашки по спине от удовольствия. Пальцы касаются прохладных клавиш, и звуки заполняют пространство дома, физически ощущаю, что работа в комнатах встала и все замерли, слушая композицию.

Последняя нота, опускаю руки и улыбаюсь…

За моей спиной мгновенно раздаются аплодисменты с довольно длинным интервалом между хлопками. Не восторженные, а скорее снисходительные. Вздрагиваю, встаю, шумно отодвинув стул, и закрываю крышку пианино так, словно не вижу нот на пюпитре. Тетрадь медленно падает к моим ногам, задевая юбку, потом стул и замирает на полу.

Я поймана с поличным, играла по нотам, ай-ай-ай!

— Недурно! Несколько ошибок есть, однако если внести поправку на вашу слепоту, то можно простить. Надеюсь, не успели соскучиться, в смысле как вы? Кхм-кхм. — Его Милость собственной персоной. Подошёл, поднял ноты и вручил их мне, но так, что его рука проскользила, как бы случайно по моему запястью, и оно предательски покрылось мурашками, а я вздрогнула аки трепетная лань, в этот момент он и кашлянул, стушевался не меньше моего.

— Добрый день, благодарю за заботу. Я занималась, скучать времени не было.

Забираю ноты и прижимаю их к груди, скорее для того, чтобы прикрыть нескромный вырез платья, а он пользуется моей слепотой и бесцеремонно пожирает глазами каждую деталь образа, рассматривает, не боясь быть пойманным, словно забыл, как я выгляжу, а теперь узнаёт снова.

— Вы же не видите, так зачем вам ноты? — его взгляд замер на моём лице, на губах довольная улыбка.

— Чувствую себя увереннее. Эту мелодию я помню ещё со времён пансиона, сейчас пришлось отточить. Но сама чувствую, что ошибки есть. Мне совестно…

Не успеваю придумать что-то извиняющее, но так, чтобы не потерять достоинство и не прослыть мямлей.

— Дайте ноты, будьте любезны, я сейчас покажу вам эти спорные моменты.

Молча протягиваю ноты, упорно глядя мимо него, и очень стараюсь не улыбнуться, когда его взгляд снова проскользил по манящей ложбинке моей красивой груди. Он совершенно не стесняется, а мне совершенно не в чем его упрекнуть, увы, правила игры на его стороне.

— Итак, начнём урок, сударыня.

— Вы разве не устали? Только что с дороги, — пытаюсь его отговорить от урока, но он весьма настойчив, пододвинул второй стул, усадил меня рядом, установил ноты, и немного размяв пальцы, начал музицировать и очень недурно.

— Вот тут, слышите? Стаккато? Журчание ручья! Звон леса! Чуть выше поднимаем тональность в мажор, это вовсе не грустная песня, а довольно приятный гимн всепобеждающей любви. Песня сияет, призывает отбросить сомнения и кинуться в омут чувств с головой. Вы когда-нибудь любили?

Он играет, и сам же перекрикивает музыку, если допустить, что он знает некрасивую историю с Юрием, то нафантазировать можно что угодно.

— Я поняла, можно, повторю?

Его руки замерли на клавишах, он очень внимательно посмотрел на меня, так, словно ждёт признаний, но я не признаюсь из упрямства.

— Вы не ответили на вопрос, Елизавета Васильевна.

— Этот вопрос глубоко личный, но с недавнего времени стал для меня болезненной темой. И я бы не хотела это обсуждать с Вами.

— Значит, это правда?

У меня перехватило дыхание, и первая мысль самая дурацкая, что я не удосужилась собрать тревожный узелок. Начинаю играть и сбиваюсь на том же самом месте, на какое он мне указал. Не выходит у меня весёлого мотива, как ни старайся.

Минор, сплошной минор.

— Я вас спросил, признаться, наобум, следуя за интуицией, ваша трагическая интерпретация натолкнула меня на эту странную мысль. И удивительно, что угадал. И кто он…

— Вы устали, от столицы путь неблизкий…

Пытаюсь перевести разговор на более безопасную тему, но тем ещё больше выдаю своё волнение.

— Нет, я был в уездном городе, вставал на учёт, знакомился с генерал-губернатором, а из столицы приезжает моя семья завтра. Так что я не устал, а разгадывать тайны – единственное удовольствие, что мне осталось с этого дня.

— Вот как? — я воспрянула духом, наконец, мы отошли от скользкой темы моего туманного прошлого.

Он вдруг наклонился так близко, что его дыхание обожгло мою шею, и прошептал:

— Да, должен признаться, я преступник, ссыльный. Понимаете, о чём речь?

От страха чуть не поперхнулась, вдохнула, а в горле ком перехватил дыхание, что угодно могла от него ожидать, но, чтобы такое…

— Нет, простите. Преступник? Вы кого-то убили?

— Вроде того, и случись всё снова, поступил бы так же, — снова его слова обожгли мою шею, но в следующую секунду, барон выпрямился и приказал более задорным голосом, как учитель, своей неусидчивой ученице. — А теперь сделайте одолжение, сыграйте «Оду любви» веселее, так как она задумана…

Дрожащими пальцами, касаюсь клавиш и совершенно теряю способность играть, не руки, а куриные лапки.

Он взял мою руку в свою, крепко, но не больно пожал, резко встал и вышел, словно я его чем-то оскорбила.

— Преступник? Вот это номер, — только и смогла прошептать, глядя на своё отражение в глянцевой поверхности пианино. Показалось, что я попала не в реальность, а в какой-то странный сериал, где у каждого своя роль, а я должна выжить в этом хаосе, или, как минимум не погореть на какой-то мелочи.

Зрение меня снова подвело, в комнате не так светло, как хотелось бы. Пришлось взять ноты и долго изучать, прищурившись, поднеся их довольно близко к лицу, с пюпитра я уже ничего не вижу.

Собираюсь и начинаю играть почти так, как он показал, и теперь понимаю всю красоту этого милого, чудесного произведения. Оно неигривое, и романтика в нём всё же тревожная, и эту тревогу я слышу не в нотах, а в промежутках между ними, едва улавливая мысли композитора.

Счастье — это миг, за который нужно бороться, а потом платить. И я оказалась именно в такой ситуации с загадочным Юрием. Лиза любила его всего лишь несколько месяцев, а платить мне и до скончания века…

Глава 9

Глава 9

Хорошая новость: с обозом приехала опытная кухарка с помощниками и сразу принялась за работу, освободив нас с Павлиной от трудоёмких обязанностей. В особняке кухня находится на первом этаже, и она ужасно неудобная, даже чайник вскипятить и то нужно разжигать большую печь. Для троих жильцов, это роскошь, а для меня почти непосильная обязанность, жечь свечи и керосин – нельзя из-за тотальной экономии, а от окна свет настолько тусклый, что мне приходилось делать еду почти на ощупь. А теперь я вздохнула с облегчением, хоть эта обуза с меня перекочевала в более крепкие и опытные руки.

Сейчас в доме много людей, и работы на кухне много, Павлина на правах бывшей хозяйки, попыталась раздать ценные указания, но была изгнана с позором, пришла жаловаться ко мне, но и я её не поддержала, намекнув, что одна пережаренная яичница, не делает из неё шеф-повара.

К вечеру в доме запахло божественной выпечкой, томлёным мясом с нотками лаврового листа и чёрного перца. Аппетит разыгрался у всех, и у меня тоже.

Однако есть один момент, какой не даёт мне покоя — мой неопределённый статус.

Раз я, вроде как, знатная, но нанятая, то, скорее всего, обедать придётся как-то отдельно и от господ, и от прислуги? Вот оно классовое неравенство, и ужасное положение тонкой социальной прослойки, я маргинал и для богатых, и для бедных. Примерно, как гувернантка, но без детей. Смех смехом, но как-то своё положение нужно выправлять, чтобы не оставаться без обеда и ужина. Попросить еду я, допустим, смогу, за мной не заржавеет.

Но где есть?

А с другой стороны, наедине с собой не надо притворяться слепой. И в этом тоже есть свой плюс.

К вечеру в доме стало намного тише, скорее всего, это из-за возвращения Его Милости. Стоило вспомнить наше музицирование, и меня охватили смешанные чувства, в голове крутится слово: «преступник».

— Хотя, ссылка же, если бы реально кого-то убил, то отправился бы не сюда, а на каторгу или в тюрьму, — говорю сама себе, глядя в маленькое зеркальце. Кручу личиком туда-сюда, и поняла, на что так внимательно смотрел Дмитрий: на виске под волосами тёмное пятно, какое уже успело сползти желтоватым оттенком на щёку. Вот он смертельный удар о камни мостовой.

— Проклятый петух, я его сама, своими руками…

— Госпожа, вас зовут на ужин, будьте любезны, я провожу! — за дверью послышался незнакомый женский голос.

— Да, конечно, сейчас, — радостная, что про меня не забыли, быстрее привела себя в порядок и вышла, не забыв протянуть руку, словно нуждаюсь в поддержке. На самом деле в коридоре темно, я и правда, вижу всё хуже и хуже.

Женщина взяла меня под руку и повела почему-то на второй этаж, отчего я мгновенно начала паниковать. На ужин к нему? Допросы продолжатся, и ужин грозит превратиться в пытку, однако отказать я не могу. Теперь развлекать господ – моя прямая обязанность в режиме двадцать четыре на семь. В любое время дня и ночи надо только не забыть и спросить об оплате, а то график жестокий, и только за кров и еду я работать не готова.

Наивная дурочка…

Как будто у меня есть альтернатива.

Горничная остановилась перед дверью, деликатно постучала, и мне пришлось входить в клетку к голодному, обиженному на весь мир хищнику.

— А! Не отказались? Прекрасно, Марфа, я сам, можете идти.

И мы остались вдвоём.

— Разве я могла отказаться?

— А почему нет? Вас никто силой не заставляет исполнять прихоти, вы не служанка.

— Я хотела об этом поговорить. Но, увы, для меня ситуация складывается не лучшим образом, в столицу отправиться не могу по многим причинам…

Дмитрий забылся, что я не вижу, и взмахнул рукой, пытаясь прекратить мои стенания.

— Не стоит об этом, сейчас я не расположен к разговорам о столице, и, вообще-то, собирался вас похвалить и отчитать, но пока не определился, с чего начать.

В гостиной полумрак, тусклый свет от свечей не в состоянии охватить всё пространство, и мы, как на арене под софитами, стоим напротив друг друга, не видя зрительного зала.

Даже зрячая, я бы с трудом рассмотрела выражение его лица, а сейчас притворяясь слепой, стараюсь не встречаться с ним взглядом, чтобы не провоцировать лишние проверки.