Глаза б мои вас не видели, Ваша Милость!

— Твою ж, петух! Совсем стыд, страх и совесть потерял! На постели у меня пристроился…

И тут я понимаю, что это он Павлину-то выгнал да охранял меня? Пришлось нащупать колокольчик на тумбочке и что есть сил позвонить, позвать кого-то на помощь.

— Ой, барышня, а этот злодей улетел? — через дверь прошептала горничная.

Вот тебе и новость, его даже горничные испугались.

— Улетел, но обещал вернуться. А что произошло? Его Милость вернулись?

— Нет, ещё. Но уже скоро, вы недолго спали. Петух-то в окно влетел, да на тётку и напал, уж он её, трепал как Тузик подушку! А она-то, такие слова срамные вопила. А вы лежите без чувств, а мы войти-то боимся. Цветок вот с окна свалился, госпожа уж с минуты на минуту приедет, а у нас в доме разгром! Я сейчас мигом всё соберу, вы пока лежите, не вставайте, ноги пораните! Это надо. У людей собаки, а у вас петух на охране…

Вздыхаю и тихо радуюсь, что теперь голова не гудит от бесконечной, испуганной болтовни, и самочувствие в целом вполне сносное. Горничная принесла веник, поспешно начала собирать землю и осколки горшка, приговаривая, что герань совсем сломалась, и пересаживать дело безнадёжное, и горшок-то старый, и земли почти не было... И перестала говорить только тогда, когда под окном снова послышался грозный вопль петуха.

— От, чёрт какой! А! Командует! Закрою окно, с вашего позволения.

— Закрывай. А Павлине сильно досталось? Она ещё не уехала?

— Жи-ива-а-ая, вроде вещи собирает. Сказала, что ноги её здесь не будет. От истопника потребовала до Кулебякина довести, хоть бы в телеге. Ох, какая вредная баба. Наша госпожа таких не любит, всё равно выставит. Приживалок не терпит, ну вы понимаете, — горничная усердно мела веником, но тут вдруг зацепилась языком, за очень интересную тему, и на правах знающей, решила поделиться полезной информацией.

— Отчего же не понять, понимаю. Я вот без пяти минут приживалка.

— Ну что вы, барышня, какая вы приживалка. Вы красивая, образованная, на пианино играете так, что заслушаешься. Знатные – это другое, знатные — это компаньонки!

Я понимающе кивнула.

— Ах, если так смотреть на положение вещей, тогда, конечно. Компаньонка — это другое. А как тебя зовут-то?

— Ефросинья, Фрося, я по приказу Его Милости при вас. Очень он волновался о вашем здоровье.

Едва успеваю взять себя в руки и не улыбнуться, почему-то эти слова приятным теплом отозвались по телу.

— А скажи мне, милая Фрося, ты же и в столичном доме господ Кретовых служила.

— Да, и служу. А что?

— А видела ли ты невесту Его Милости. Он очень переживает в разлуке с ней, есть ли шанс, что она его дождётся, или сама сюда приедет?

Фрося в этот момент, судя по звукам, сметала веником остатки земли на совочек и замерла, похоже, я попала в одну из самых любопытных тем.

— Ой, вы бы видели ту красоту. Ангелы на небесах зажмуриваются, когда на неё смотрят…

— Такая страшная? — я ляпнула, не подумав, а Фрося рассмеялась, чувство юмора у неё есть, это хорошо.

— Да как же, кра-аси-и-и-ивая-я, одна из первых красавиц, но со знатностью промашка вышла. Они-с богаты, да и только, а наш-то знатный — барон и красивый, а у невесты род не такой именитый, вот и был продуман этот союз-то. Но я подробностей не знаю. Так, мельком слушала, да чай подавала, когда смотрины были. Ох, не сочтите за дерзость, но не советую вам на эту тему ни спрашивать, ни говорить. Наша госпожа строга к сплетникам. А мы люди мелкие, за место держимся, чай не крепостные, воля-то хорошо, да ежели места лишиться, то уж и подумаешь, куда податься.

— Это точно. За место под солнцем надо держаться. Жаль, красивая, наверное, пара была. Может быть, она одумается и приедет. Скучает он…

— Вот тут даже не волнуйтесь, ни одна нормальная светская барышня не променяет балы и театры на деревню. Ни одна. Это нам приказали и приходится ехать, а знатным, да невестам указывать, кто посмеет? Вот именно, что никто…

— Вот уже и не волнуюсь! Надо же не знала, что наш Дмитрий Назарович — барон.

— А как же! Барон и есть. Я сейчас грязь вынесу и вернусь. Если вам полегчало, то, может быть, одеться пожелаете, всё же лучше на встречу нашей госпожи выйти на крыльцо и поклониться. Уж поверьте на слово, она таких строгих правил, и память у неё на мелочи хорошая, всё припоминает. Строгая до невозможности, если вам здесь оставаться, то познаете всю её требовательность.

Этот совет очень насторожил и чувствую, что наша Павлина не петуха испугалась, а строгости госпожи баронессы Кретовой. А теперь и я боюсь. Надо ли мне всё это? Я уж семьдесят лет прожила по своим правилам! Да, тело молодое, но, как говорят, старую собаку новым трюкам не научить.

— Конечно, лучше не нарушать правила с первых же минут. А то не возьмут меня в компаньонки, и будем с петухом на паперти милостыню просить.

— С этим-то и милостыню просить? Да он как бандит с большой дороги, ещё нечто подобное выкинет, и оттяпают ему голову за преступления!

— Это точно, тогда тем более, надо собраться на встречу. Пока хорошо себя чувствую, можно и постоять, авось не расклеюсь.

Хорошее самочувствие как мёд, вот оно есть, и тут же его нет, но остаться в кровати не решилась. Попросила Фросю меня собрать на встречу господ, так, чтобы не стыдно было стоять. Но судя по тому, как долго она выбирала между тремя платьями — с гардеробом у меня катастрофа.

— Вот это платьице, оно попроще, но выглядит нарядно. Выбирать-то не из чего.

В прошлой жизни я бы на такое замечание не обиделась, но расстроилась. Всегда стремилась выглядеть достойно, а теперь с новым телом, словно новые настройки, что есть, то и ладно. Дмитрий Назарович верно сказал, зачем, если я всё равно не вижу! Главное, не пугалом, и то хорошо.

Через несколько минут, по мнению Фроси я превратилась в красавицу, не такую, как невеста Его Милости, но встретить госпожу в таком виде не стыдно. На том и порешили.

На самом деле, сейчас, собираясь вслепую, я постоянно ловила себя на пугающих мыслях, как вообще без зрения выжить в незнакомом мире, без современных благ нашей цивилизации? Я же не приучена ни к чему.

Но то, что силуэты различаю – внушает минимальную надежду, на хотя бы частичное восстановление. Наверное, после удара головой появилась гематома и надавила на что-то отвечающее за способность видеть, пройдёт время, всё рассосётся. Хотелось бы верить.

А пока мне пришлось терпеть все неудобства, какие терпят незрячие, и радоваться тому, что рядом есть заботливая Ефросинья.

За окнами кто-то снова начал гонять петуха, пытаясь его запереть в курятнике, чтобы Её Милость не испугалась. Шум, крики стихли за домом, но думаю, что петух не дурак, у него есть свои потаённые места, иначе с таким характером ему вряд ли удалось бы выжить.

Стоило подумать о выживании, и по моему телу снова пронёсся табун неприятных мурашек. Припомнились последние вопли Павлины о письме из столицы, которое так расстроило старушку барыню, что она слегла и померла. Уж не знаю, гематома куда-то надавила, или я начала думать более основательно, но внезапно картина последних событий предстала в моей памяти во всей красе:

— Ах, ты мерзкая тварь! — невольно процедила сквозь зубы.

Фрося ойкнула, решив, что это я на неё.

Но меня уже ничто не остановит, ничего, кроме стен и дезориентации в непривычном пространстве.

— Фрося, милая, отведи меня к этой, этой… Уф, не знаю, как назвать эту женщину, приличных слов нет!

— Павлинихе? — мгновенно выдала горничная.

— Да! Мне нужно задать ей несколько вопросов. И срочно, пока она не сбежала!

Я вспомнила пусть не всё, но многое из скандала накануне падения, и у меня есть вопросы к этой грымзе. Не петух виноват в моём падении, ой, не петух! Недаром Павлина при каждом удобном случае лупила меня палкой. Она меня считает виновницей смерти помещицы, вот и вся правда наших с ней непростых отношений.

Крепкая рука Фроси позволила мне пройти по коридорам, и когда я уже начала ощущать неприятный аромат Павлины, на улице кто-то закричал:

— Господа едут! Господа! Встречать выходите! Да скорее, ей-богу, как не живые!

— Пойдёмте, позже с Павлинихой поговорить успеете, а то пока добредём, пока встанем, они уж и выйдут из экипажа, — под комментарий Фроси резко разворачиваемся и идём назад, потом через порог и на широкое крыльцо, где уже выстраивается вся многочисленная челядь баронов Кретовых.

Чтобы не пугать людей, и самой не слепнуть ещё больше от яркого света, веки держу закрытыми и позволяю Фросе двигать меня как кеглю, устанавливая так, как ей вздумается.

— Я не на краю стою? — шепчу ей, боясь сделать лишний шаг, чтобы снова не свалиться со ступеней.

— Нет, я вас держу, ой вон уже кареты показались. Ох, хоть бы госпоже всё понравилось! Хоть бы понравилось! — зашелестели голоса вокруг, загоняя меня в тихий омут паники. Это какой надо быть суровой хозяйкой, что слуги её настолько боятся.

Шум нарастает, топот, скрип, окрики кучеров. И, наконец, всё стихло. Какая-то заминка, и я, повинуясь общему порыву, присела в книксен, надеясь, что экзекуция с поклоном не продлится изнурительно долго.

Всё стихло, даже птицы перестали петь, и через какое-то время послышался низкий, властный, но устало разочарованный женский голос:

— М, да! Я думала, что дом лучше и больше, вид у поместья, скажем прямо, убогий. Но что поделать, что есть, то есть! Помоги мне, mon ami.

И все, кто выстроился на крыльце, вздрогнули. С этого момента наша жизнь не будет прежней.

Глава 13

От карет послышались голоса господ, Её Милость с раздражением констатировала факт своего абсолютного недовольства покупкой. Именно констатировала, как вечно недовольный ревизор, какому и замок персидского шейха не понравился бы. Дмитрию Назаровичу пришлось терпеливо оправдывать своё приобретение, при этом очень деликатно намекая, что куплено имение в спешке и не для летнего отдыха маменьки, а для его ссылки:

— Осторожнее, неровная мостовая, дом как дом. Источники есть, угодья обширные, столица рядом, нужно видеть приятные плюсы, и они есть, не серчайте, вам понравится! Тем более мне предстоит коротать здесь год, а вам совершенно необязательно изводить себя провинциальной скукой.

Матушка со вздохом согласилась. Наверное, уже продумывает повод, как отсюда сбежать до осенней распутицы. Но опомнилась и более приятным тоном, с игривым настроением заговорила совершенно о другом:

— Ах, мы забыли сюрприз! Наш нечаянный попутчик! Вы всю дорогу с этим молодым человеком обменивались колкостями, а он ведь приехал за своей невестой, где же она? В доме? Здесь только прислуга…

Сердце сжалось до того, как я успела сообразить, что речь идёт обо мне и о моём женихе.

— Третья слева, Елизавета Васильевна, — прошептал сынок, мы все выпрямились, и, наверное, все устремили свои взгляды на меня. Вышли встречать госпожу, а попали на смотрины. Невольно краснею и крепче сжимаю руку Фроси.

— Хм, миленькая девушка! Дитя, подойди, это так романтично, за тобой приехал жених из столицы. Подумать только, какой пылкий влюблённый. Мы пощадили его и пригласили в свою карету, а то искать бы Юрию Борисовичу попутного извозчика, в нашу-то глушь… Подойди.

Делаю неуверенный шаг, ещё один, и вдруг Фрося шепчет: «Стойте, там ступенька!» И я останавливаюсь, не понимая, что делать дальше.

— Юрий Борисович, что вы смущаетесь, честное слово. Подойдите, вот она ваша красавица. Хороша невеста. Очень хороша, — баронесса явно вошла в роль свахи, забыв об усталости, решила скорее воссоединить сердца пылких влюблённых и тем утешить себя.

Всё замерло, ни единого вздоха или шелеста, только шаги сначала по камням мостовой, заминка перед Её Милостью, потом бодро, чуть не вприпрыжку по ступеням вбежал «мой суженый», шумно вздохнул и схватил меня за руки, считая, что я просто смущена излишним вниманием.

— Лиза! Да что с тобой! Я так ждал этого дня, так ждал! Столько всего произошло, я должен тебе столько рассказать! Посмотри на меня, открой глаза, ты не хочешь меня видеть?

Открываю свои вампирские глаза и слышу возглас ужаса:

— Боже мой, что они с тобой сделали? Лиза!

— Она оступилась, упала и ослепла, до того, как мы переехали сюда, с невестами иногда бывают такие неприятности. Так вы её забираете или передумали? — слышу ехидный комментарий барона Кретова.

Не знаю, какие слова мне хотелось бы услышать в этот момент, наверное, ради самой Лизы – я бы пожелала не разочаровываться в женихе. Но увы, пауза слишком затянулась. На нас смотрят все, и некоторые упиваются неожиданным представлением. Думаю, что сейчас в сознании Юрия Борисовича звучит голос его жестокой маменьки: «Я же говорила, она тебе не пара!».

Несколько секунд и вдруг мой жених выдаёт такое, что заставило меня вздрогнуть, баронессу воскликнуть: «Ах, как мило!», а Дмитрий, кажется, чертыхнулся.

— Лиза, я люблю тебя. В здоровье, в горе, в печали и в счастье. Я забираю тебя с собой. Собирай вещи, нам нужно спешить на ночной поезд! Мы со всем справимся, твоя тётя не оставила средств. Но я обо всём позабочусь, обещаю…

В его голосе такая нарочитая уверенность, словно он уже всё для себя решил, осталось только дождаться моего согласия.

— Но ваша маменька проклянёт меня!

— Моя маменька ошиблась, и теперь она сожалеет о своих грубых словах. Собирайся, господа любезно предоставили нам свою коляску. Документы не забудь. В Москве есть отличные больницы, тебе вернут зрение, и мы заживём счастливо.

Он оглянулся и очень долго посмотрел на Кретова, как победитель смотрит на побеждённого, я это почувствовала шестым чувством. В этом доме мне совершенно точно нечего делать! Особенно с неженатым ссыльным преступником.

Несколько секунд на принятие непростого решения. Я не хочу стать игрушкой Дмитрия Назаровича, не хочу стать его грелкой, а всё к этому идёт. Ах, как тяжело принять непростое решение, как непросто…

Играть на пианино я могу и в Москве!

Это последний аргумент, и я решилась:

— Фрося, будь любезна, помоги мне собраться!

— Да, госпожа, конечно. Пойдёмте.

Не беспокоясь, что сейчас произойдёт на крыльце, хватаю Фросю за руку, и мы поспешно ушли в мою комнату собирать вещи. Кажется, старшая горничная пригласила господ с дороги выпить чай или даже пообедать.

Моего жениха взяли в оборот навязчивого гостеприимства, а мне что-то нехорошо. Есть неприятное предчувствие. Скорее всего, из-за той заминки на крыльце, он не обнял меня, не поцеловал, не сказал ничего такого, что должен сказать молодой, пылкий влюблённый, даже просто, чтобы уколоть самолюбие барона Кретова. Только приглашение поехать в столицу, и то с оглядкой на господ. Единственное объяснение — он действительно хорошо воспитан и порядочный человек…

Пока Фрося завязывает в узел мои пожитки, я, не стесняясь, подняла перину и на ощупь нашла все письма. Не хочу, чтобы эти тайны оставались чужим людям. Важнее всего, это письмо какой-то старой знакомой или родственницы моей тёти, она выразила соболезнования и пригласила меня к себе, пусть это приглашение выглядело дежурным, и просто из вежливости, но иного варианта нет. Если память мне не изменяет, то обратный адрес из Москвы…

— Елизавета Васильевна? — вздрагиваю от неожиданности, услышав у своего уха недовольный голос Дмитрия Назаровича, и Фрося мгновенно испарилась, оставив нас вдвоём.

— Я вас слушаю!

— Оставайтесь, если вы обиделись на мои слова, что женщина должна радовать своим видом мужчин, то это глупость, но дважды просить не буду…

— И сделаете мне этим огромное одолжение. Я признательна вам за заботу, но в любом случае не планировала оставаться. Моя репутация оставляет желать лучшего, а жить под одной крышей с холостым мужчиной, ну вы сами понимаете, кроме того, я дворянка, пусть не такая знатная, но служить у вас не могу, обузой быть не хочу, в Москве я смогу музицировать, и зрение ко мне вернётся, иначе быть не может, прошу вас понять меня правильно…

— Да уж, понимаю. Но он вам не пара…

— Мы с вами знакомы три дня, и вы уже знаете про меня всё? В смысле, кто мне пара, а кто нет? Всё это иллюзии…

— Прежде всего, это ваши иллюзии, влюблённой девы. Я знаю про таких, как он всё. Ибо сам был таким же, наивным и честолюбивым. Он осознаёт, что вы стали для него обузой, отвезёт в Москву и потом бросит.

— И какое вам до этого дело? У меня есть адрес одной женщины, она звала меня к себе в записке с соболезнованиями. Это как раз в Москве. Пусть ваша совесть успокоится, я не пропаду, мир не без добрых людей.

— Так, собственно, никакого, но… А впрочем, вы правы, хотел сказать, что вы как беззащитный котёнок, но, кажется, ошибся. Вы сильная натура и справитесь, тем более, у вас уже всё продумано, желаю удачи, совет да любовь.

— Благодарю.

— Шляпку заберёте? — в его голосе столько язвительного сарказма, он меня словно подгоняет сделать глупость.

— Нет, пусть останется вам на память.

— Всего хорошего, — проскрипел зубами и вышел, хорошо, что хоть дверью не хлопнул.

Через полчаса я вышла из дома, под руку с Фросей и села в небольшую коляску. В этом доме я никого не знаю, с Павлиной прощаться нет ни малейшего желания, а с Кретовым мы уже попрощались.

Карета качнулась, и Юрий сел рядом. Кучер, не ожидая приказа, громко крикнул, заставляя коней пуститься рысью, и в этот момент откуда-то раздался громкий, душераздирающий вопль петуха. Его заперли, но он вопит, явно чувствуя, что я уезжаю, поразительная привязанность, какую я так и не смогла объяснить.

Юрий не придал значения петушиному крику, крепко взял меня за руку и прошептал:

— Я скучал, а ты скучала?

— Да, скучала. Но письма твоей матушки фактически разрушили мою жизнь. Это поместье могло бы стать моим, счёт в банке, и вообще жизнь. Но после письма тётя вычеркнула меня из завещания, и я потеряла всё.

— Ты нас обвиняешь в своих бедах?

— Нет, я просто хочу сказать, что твоя матушка была категорически против наших отношений. А ведь я даже в тот период была вполне состоятельной невестой. А теперь нищенка, и ты всё равно решился приехать.

Карета выехала на широкую дорогу, пыли прибавилось, но это не объясняет его молчания. Кажется, я сейчас прокачусь с женихом до станции, провожу его и вернусь в поместье, и тем обрадую Кретова.

— Лиза, ты лучшая девушка! Мне жаль, что всё так сложилось. Я отказался от договорного брака, и у матушки не осталось иного выбора, как уважать моё решение. В конце концов, я мужчина.

— Да, ты настоящий мужчина, в конце концов.

Ох, как он ждал этих слов, поднял мою руку и поцеловал.

— А что у тебя с этим бароном? — спросил, как бы невзначай.

— Ничего, он купил имение вместе со мной. Они приехали вот только что, он видел меня лишь два раза. Причин для ревности нет.

Снова пауза, жаль, что я не вижу его мимику. Но чувствую, как его эго штормит и заставляет выдвигать странные теории:

— Пока мы ехали, он расспрашивал о тебе и говорил, что ты очень талантливая пианистка и голос у тебя красивый. С чего бы ему тебя нахваливать?

— Может быть, чтобы польстить тебе?

— Или… Чтобы избавиться от тебя, как от слепой обузы? Он показался мне человеком несерьёзным. До станции ехать около часа, поезд в Москву вечером, но мы подождём. Отужинаем в небольшой харчевне, а потом весь мир у наших ног, Лиза. Весь мир! — он сказал последнюю фразу, глядя вдаль, отвернувшись, и я это услышала. Ему неприятно смотреть в мои налитые кровью, незрячие глаза. Мне не нашлось что ему ответить. В любом случае я не могу оставаться в поместье…

На станцию мы приехали довольно быстро, и Юрий заплатил кучеру за неудобства, что пришлось ему туда-сюда ездить. Что-то из вежливости попросил передать хозяевам, и, забрав наши вещи, проворчал, чтобы я держалась за его руку, пока он несёт багаж к станции.

Через несколько секунд коляска уехала, и моя связь с поместьем окончательно оборвалась. Ощущение ужасное, я словно выброшенная в открытом море, и только что за горизонтом скрылась единственная лодка, способная меня спасти, но до неё не докричаться…

— Да что с тобой, Лиза! Ты как неживая, пойдём скорее, надо взять билет, устроить тебя на скамейке под навесом, а я пока схожу в харчевню за пирогами и чаем. Не отставай.

В его голосе появились раздражённые нотки, чтобы их уловить, и музыкального слуха не требуется. С этой минуты я просто плыву по течению, приеду с ним в Москву, потом моё зрение вернётся, иначе и быть не может. Он меня с радостью доставит новой тёте и забудет…

Он так и не сделал попытки обнять меня, поцеловать, не прошептал ни единого ласкового слова. А я-то, наивная, подумала, что своим отказом, разбила бы ему сердце, но, видимо, биться там нечему.

Усадил меня на скамью.

— Сиди здесь, никуда не уходи, сейчас вернусь! Да, и узел с вещами, на руках держи, чтобы не украли! Жди! — приказал, как собачке и ушёл.

Я сидела долго, кажется, даже задремала. Протяжный, очень приятный сердцу гудок паровоза разбудил и заставил волноваться.

— Юра, ты здесь!

В ответ какая-то тётка, что сидит рядом, ответила, что никого нет.

— А этот поезд? В Москву?

— Нее-е-ет! В Москву завтра утром. Этот в Петербург, вон уже двери закрывают! А ты чего сидишь-то? Иди, а то опоздаешь? — тётка решила меня подзадорить, но я даже не шелохнулась.

— У меня нет билета. И денег нет.

— Попрошайка? Не здесь надо милости просить, к храму иди! Дурында! Молодая, а попрошайка.

Паровоз ещё раз призывно прогудел, вызывая во мне бурю эмоций от счастья, что остаюсь, до паники, что я брошена на произвол судьбы и понятия не имею, куда идти, хотя бы в какую сторону.

Поезд дал ещё один тревожный, протяжны