Чары любви

А где‑то там, в глубинах земли, река несла своё сокровище дальше, к новым соблазнам, к новым трагедиям, к новым мечтам, которые однажды обернутся проклятием.

Глава 1

В мире Элдрингтон, где древние легенды перекликались с повседневной реальностью, раскинулась тихая деревушка Уэйв‑Холлоу – приют мира и согласия. Она приютилась у извилистой реки Сильверстрим, чьи воды, казалось, переливались серебром в лучах восходящего солнца. Здесь, в этом укромном уголке, люди жили в гармонии с волшебными существами: русалками, обитавшими в глубоких заводях, и феями, порхавшими над лугами и садами.

Русалки Уэйв‑Холлоу были не грозными владычицами глубин, а добрыми помощницами рыбаков. Каждое утро они появлялись у лодок, мягко напевая мелодии, что направляли косяки рыбы прямо в сети. Их голоса, чистые и переливчатые, сливались с шумом воды, создавая незримую песню сотрудничества. Рыбаки, в свою очередь, оставляли на берегу свежие фрукты и лоскуты яркой ткани – маленькие дары в знак благодарности.

Феи же заботились о полях и садах. Их крошечные руки касались ростков, ускоряя их рост, а крылья, сверкавшие как радужные брызги, разносили пыльцу над цветущими лугами. Крестьяне знали: если утром на листьях обнаруживались капли росы в форме крошечных сердечек – это знак, что феи побывали здесь и благословили урожай. В дни сева и жатвы люди оставляли на опушке леса миски с мёдом и чашечки с родниковой водой – скромные подношения для невидимых хранительниц плодородия.

Жизнь в Уэйв‑Холлоу текла размеренно, пока над этими землями не воцарился король Арчибальд Дирти Либертине. Толстый, с лицом, покрытым багровыми прожилками, он воплощал собой алчность и разнузданность. Его одеяния, хоть и расшитые золотом, вечно выглядели неряшливо – то пятно от вина на мантии, то расстегнутая пуговица на камзоле. Арчибальд презирал тонкости дипломатии, предпочитая грубую силу и угрозы. Его девизом было: «Что моё – моё навеки, а что чужое – станет моим завтра».

Супруга короля, королева Сесилия Дарк Хос, представляла собой разительный контраст. Внешне хрупкая, с тонкими чертами лица и глазами, полными затаённой боли, она скрывала под маской свирепый нрав и непокорный дух. Маска, закрывавшая правую половину её лица, была не украшением, а печальным свидетельством жестокости мужа: один его удар, нанесённый в приступе гнева, оставил шрам, который Сесилия предпочла скрыть. Но за этой маской таилась женщина, способная на резкие слова и дерзкие поступки – лишь страх перед новыми побоями удерживал её от открытого противостояния.

Сбор дани с Уэйв‑Холлоу и окрестных поселений был возложен на герцога Ивера Гриди – человека, чья жадность не знала границ. Он прибывал в деревню раз в луну, сопровождаемый отрядом вооружённых стражников, и лично проверял каждый амбар, каждую корзину с урожаем. Ивер не гнушался даже мелочами: требовал отдать последние куски воска, самые мелкие жемчужины из речных раковин, даже сушёные травы, которые старухи собирали для целебных настоев. Его узкие, прищуренные глаза всегда выискивали, что ещё можно изъять, а тонкие губы растягивались в ухмылке, когда крестьяне, дрожа, выкладывали последнее.

Но в этом мире угнетения и корысти был один человек, чья душа оставалась нетронутой – проповедник Иероним Мудрый. Служитель церкви богов четырёх стихий, он носил простую серую рясу, а его седые волосы и борода придавали ему облик древнего мудреца. Иероним не искал богатств или почестей. Его дни проходили в молитвах, в помощи нуждающимся и в попытках смягчить жестокость власти. Он часто появлялся в Уэйв‑Холлоу, принося с собой не только слова утешения, но и реальные дела. Когда у крестьянина погибал урожай из‑за внезапного заморозка, Иероним делился припасами из церковных кладовых. Когда ребёнок заболевал, он приходил с травами и молитвами, исцеляющими не только тело, но и душу. Он знал имена каждого жителя деревни, помнил их беды и радости, и его глаза всегда светились теплом, когда он разговаривал с людьми.

– Не падайте духом, – говорил он, стоя у старого дуба, под которым собирались жители. – Боги стихий видят ваши страдания. Они не оставят вас. Но помните: сила не в мечах и не в золоте. Сила – в единстве, в доброте, в готовности помочь друг другу.

Иероним открыто осуждал диктатуру короля и герцога. В своих проповедях он не называл имён, но все понимали, о ком идёт речь:

– Тот, кто берёт больше, чем ему нужно, теряет душу. Тот, кто угнетает слабых, сам становится рабом своей жадности. Боги четырёх стихий – огонь, вода, земля и ветер – требуют от нас равновесия. А где равновесие, когда один жиреет, а другой голодает?

Его слова находили отклик в сердцах крестьян, но страх перед наказанием удерживал их от открытого бунта. Лишь в тихих разговорах у очагов звучали горькие жалобы:

– Если бы не проповедник, мы бы совсем пали духом, – шептала старая Марна, пряча в складках платья горсть сушёных ягод, чтобы не отдать их сборщикам дани.

– Он говорит правду, – кивал её муж, глядя на поле, где ещё недавно колосилась пшеница, а теперь остались лишь жалкие остатки после визита герцога.

Тем временем в замке короля царила иная атмосфера. Арчибальд, развалившись в кресле, за обедом из семи блюд, смеялся над жалобами герцога:

– Ты слишком мягок, Ивер! Если они не хотят отдавать добровольно, возьми силой. Пусть знают, кто здесь властвует!

Сесилия, молча сидевшая рядом, сжимала под столом кулаки. Её глаза, скрытые тенью маски, метали молнии, но она молчала. Лишь когда слуги убирали тарелки, она тихо произнесла:

– Ты разоряешь свои земли, Арчибальд. Скоро не останется ни крестьян, ни урожая. Что тогда?

– Тогда мы возьмём у соседей! – рявкнул король, ударив кулаком по столу. – Или ты хочешь мне возразить?

Королева опустила взгляд, но в её сердце зажглась искра решимости. Она знала: однажды её терпение лопнет.

А в Уэйв‑Холлоу жизнь продолжалась. Русалки всё так же пели у реки, феи всё так же танцевали над полями, а крестьяне, несмотря на тяготы, находили силы улыбаться. Ведь пока есть те, кто верит в добро – будь то проповедник с мудрым словом или фея с волшебной пыльцой – надежда не умирает.

В деревушке также жила одна молодая крестьянка по имени Маргарет. Ей едва исполнилось двадцать, но заботы уже оставили след на её лице. Маргарет была прачкой – её день начинался с рассветом, когда она шла к реке с корзиной чужого белья, а заканчивался с последними лучами солнца, когда она возвращалась домой с ноющими от холода руками. Работала она не одна: русалки из глубин Сильверстрима охотно помогали ей. Они появлялись из воды, едва Маргарет раскладывала бельё на прибрежных камнях, и принимались за дело с весёлой болтовнёй. Их нежные руки ловко отстирывали пятна, а волшебные напевы ускоряли процесс – ткань под их пальцами словно сама очищалась от грязи. Взамен Маргарет оставляла на берегу маленькие подарки: лоскутки цветной ткани, стеклянные бусинки, сушёные ягоды.

– Ты добрая, Маргарет, – говорила ей старейшая из русалок, Лира, её волосы струились, как водоросли, а глаза светились мягким зелёным светом. – Не многие помнят о благодарности.

– Вы помогаете мне, а я – вам, – улыбалась Маргарет, окуная руки в прохладную воду. – Это справедливо.

Дома её ждали старые родители – отец, некогда крепкий кузнец, теперь сгорбленный и слабый, и мать, чья память всё чаще подводила её. Маргарет трудилась не покладая рук, чтобы прокормить их: стирала бельё для зажиточных соседей, собирала травы, продавала на рынке вязаные вещицы. Но в глубине души она мечтала о другом – о свободе, о волшебстве, о жизни, где не нужно считать каждую монету и бояться визита сборщиков дани.

Она часто смотрела на фей, порхавших над лугами, и сердце её замирало от зависти и восхищения. Как бы она хотела уметь творить чудеса, шептать заклинания, превращать обыденность в волшебство! Иногда по ночам, когда родители уже спали, Маргарет доставала из сундука потрёпанный сборник народных примет и заговоров – старую книгу, найденную на чердаке заброшенного дома. Она листала её, вчитываясь в полустёртые строки, пыталась повторять шепотом странные слова, надеясь, что хоть что‑то сработает. Но ничего не происходило – лишь ветер шелестел страницами, а за окном кричала ночная птица.

– Глупости всё это, – ворчала мать, заставая её за чтением. – Занималась бы делом, а не ерундой.

– Дочка, не гневи богов, – вздыхал отец. – Волшебство – не для простых людей.

Даже родители не понимали её мечтаний. Лишь один человек в деревне всегда выслушивал Маргарет – старец по имени Фома. Фома был фигурой противоречивой. В прошлом – ловкий вор и аферист, он умел выкручиваться из любых передряг и добывать то, что другим казалось недоступным. Но всё, что ему удавалось «раздобыть», он делил с Маргарет – не из благородства, а потому что её отец был его другом детства. Когда‑то они вместе бегали по этим холмам, мечтали о великих делах, но жизнь развела их: один стал кузнецом, другой – плутом. Фома часто приходил к реке, когда Маргарет стирала бельё. Он присаживался на тёплый камень, доставал из‑за пазухи краюху хлеба или горсть орехов и делился с ней. Его лицо, изборождённое морщинами, напоминало лицо герцога Ивера Гриди – те же резкие черты, тот же острый взгляд, но годы и невзгоды добавили ему суровой мудрости, которой у герцога никогда не было.

– Опять мечтаешь? – усмехался Фома, наблюдая, как Маргарет рассеянно гладит мокрый рукав чьей‑то рубахи.

– А что ещё остаётся? – вздыхала она. – Работать до кровавых мозолей, кормить родителей, бояться каждого стука в дверь… Я хочу большего. Хочу уметь колдовать, как феи. Хочу, чтобы моя жизнь изменилась.

– Колдовство – штука опасная, – качал головой Фома. – Оно либо возвышает, либо ломает. Ты готова к этому?

– А разве у меня есть выбор? – горько улыбалась Маргарет. – Я не хочу прожить так всю жизнь.

Фома молчал, глядя на игру солнечных бликов на воде. В его глазах загорался знакомый огонёк – огонёк авантюры.

– Знаешь, – наконец произнёс он, – я тоже мечтаю. Только не о волшебстве. Я мечтаю о богатстве. О таком, чтобы не считать медяки, а швырять золото горстями. Чтобы герцог завидовал мне, а король дрожал.

– И как ты собираешься этого добиться? – скептически приподняла бровь Маргарет.

– Пока не знаю, – честно отвечал Фома. – Но я чувствую: что‑то назревает. В воздухе пахнет переменами. Может, нам с тобой стоит поискать свою удачу?

Маргарет смотрела на него с сомнением, но в душе теплилась надежда. Может, этот старый плут и вправду знает путь к иной жизни? Может, её мечты не так уж безумны?

В тот вечер, когда они расходились – она с корзиной чистого белья, он с пустыми руками, но с задумчивым взглядом, – над рекой пролетел одинокий журавль. Маргарет проводила его взглядом и прошептала:

– Если бы я могла вот так же просто взять и улететь…

– Всё в твоих руках, девочка, – тихо сказал Фома, будто прочитав её мысли. – Главное – не бояться сделать первый шаг.

И где‑то в глубине её души что‑то шевельнулось – не просто мечта, а робкое предчувствие перемен.

Когда Маргарет вернулась домой, солнце уже скрылось за холмами, и в избе царил полумрак, прорезаемый лишь тусклым светом лучины. Она тихо прикрыла дверь, стараясь не потревожить родителей, и сразу принялась за дела – времени на отдых не оставалось.

Первым делом она развела огонь в очаге. Дрова, наколотые с немалым трудом, поначалу не хотели загораться – сыроваты оказались. Маргарет терпеливо поддувала пламя, шевеля угли кочергой, пока наконец не вспыхнули первые язычки огня. Тепло медленно разлилось по комнате, оттесняя сумрак к углам.

Пока огонь набирал силу, Маргарет приготовила нехитрую еду: похлёбку из корнеплодов и сушёной рыбы, пару ломтей чёрствого хлеба. Она разогрела еду в чугунке, затем осторожно перенесла его на стол. Родители уже проснулись – мать с трудом приподнялась на лавке, щурясь от света, отец кашлял, кутаясь в драный плащ.

– Опять поздно, – проворчала мать, но без злобы, скорее по привычке. – Всё стираешь?

– И стираю, и зарабатываю, – улыбнулась Маргарет, ставя перед ними миски. – Ешьте, пока горячее.

Она наблюдала, как они едят – медленно, осторожно, будто каждое движение причиняло боль. Сердце сжималось от жалости, но она знала: жаловаться нельзя. Жалобы не накормят, не согреют, не вылечат. Нужно просто делать своё дело.

Когда посуда была вымыта и убрана, Маргарет взялась за другую работу. В углу стояла корзина с одеждой, требующей починки: протёртые рукава, разошедшиеся швы, оторванные пуговицы. Она достала иголку, нитки, уселась у очага и принялась зашивать. Пламя играло на её пальцах, отбрасывало причудливые тени на стены, а в воздухе стоял уютный запах горящих дров и сушёных трав, развешанных под потолком. Работа шла медленно – глаза уже слипались от усталости, пальцы ныли от холода и мелких порезов. Но Маргарет не останавливалась. Она шила и думала, думала без конца. О том, как было бы хорошо не считать каждый медяк, не бояться стука в дверь, не видеть, как угасают родители. О том, как хотелось бы взмахнуть рукой – и чтобы одежда сама зашивалась, чтобы еда сама готовилась, чтобы болезнь отступала от одного слова… Наконец последняя вещь была починена. Маргарет отложила иголку, потянулась, разминая затекшую спину. В избе было тепло, но внутри неё всё ещё жил холод – холод безысходности, который не прогонишь ни огнём, ни одеялом.

Она медленно подошла к очагу, опустилась на колени перед пламенем. Огонь мерцал, словно живой, будто слушал её невысказанные мысли. Маргарет сложила ладони, закрыла глаза и начала молиться.

– О, великие боги стихий, – шептала она, и голос её дрожал. – Огонь, что греет меня, вода, что омывает мои руки, земля, что даёт мне пищу, ветер, что несёт мои слова… Услышьте меня. Я не прошу многого. Я лишь хочу, чтобы эта бесконечная тяжесть спала с моих плеч. Хочу, чтобы родители мои были здоровы, чтобы в нашем доме был достаток, чтобы я могла дышать свободно, не боясь завтрашнего дня. Если есть в мире волшебство – подарите мне хоть каплю его. Если есть надежда – покажите мне путь. Я готова на всё, только дайте мне шанс…

Её слова растворились в шуме пламени. Маргарет сидела так долго, пока не почувствовала, как усталость окончательно сковывает её тело. Она поднялась, задула лучину, улеглась на жёсткую лавку и укрылась тонким одеялом. Глаза закрылись сами собой. И тогда ей приснился сон. Она парила над Уэйв‑Холлоу, но не как человек, а как фея – лёгкая, невесомая, с огромными крыльями, переливающимися всеми цветами радуги, словно крылья тропической бабочки. Ветер ласкал её кожу, а внизу расстилался мир, полный красок и чудес. Она взмахнула рукой – и на поле зацвели цветы, которых раньше не было: алые, как пламя, синие, как небо, золотые, как солнце. Ещё взмах – и река Сильверстрим заиграла серебром, а русалки засмеялись, поднимаясь из воды, чтобы поприветствовать её. Маргарет летела над деревней, и каждый её жест творил чудо. Она касалась больных растений – и они оживали. Она шептала слова – и ветер разносил их, принося покой и радость. Она видела, как люди внизу улыбаются, поднимают головы, тянутся к ней руками, словно к спасительнице.

– Это и есть волшебство, – прозвучал в её сознании голос, мягкий, как шёпот листьев. – Это и есть твоя сила.

Она хотела ответить, но сон начал таять. Краски поблекли, крылья растворились, и Маргарет очнулась в своей постели, в тёмной избе, где лишь тлели угли в очаге. Сердце её билось часто, как после долгого бега. Она провела рукой по лицу, будто пытаясь удержать ощущение полёта. Сон был таким ярким, таким настоящим…

– «Может, это знак?» – подумала она, глядя в темноту. – «Может, боги услышали меня?»

Но тут же одернула себя:

– «Глупости. Это просто сон».

Однако, где‑то в глубине души теплилась искра надежды. И, засыпая вновь, Маргарет шепнула в темноту:

– Я найду свой путь. Обязательно найду.

Рассвет едва окрасил небо в бледно‑розовые тона, а Маргарет уже была на ногах. Она быстро переоделась в простое льняное платье, заплела густые русые волосы в тугую косу, чтобы не мешали работе, и взяла плетёную корзину для грязного белья. В воздухе пахло свежестью – ночью прошёл лёгкий дождь, и земля ещё хранила его влагу. Выйдя за порог, Маргарет вдохнула полной грудью. Где‑то вдалеке куковала кукушка, а из‑за холмов доносилось мычание коров. День обещал быть тёплым – редкий подарок в это хмурое время года. Она направилась по извилистой тропинке, ведущей к реке, по пути заглядывая в дворы односельчан: кто‑то уже выносил ей бельё, кто‑то обещал принести позже.

У лавки мясника она заметила Фому. Старик прижался к стене, стараясь остаться незамеченным, а в руках у него был внушительный кусок говядины, явно «заимствованный» без разрешения хозяина. Когда он увидел Маргарет, в его глазах мелькнул испуг, но она лишь молча кивнула и прошла мимо, не проронив ни слова. Фома облегчённо выдохнул и юркнул в переулок.

– Спасибо, девочка, – донеслось из‑за угла, но Маргарет не обернулась.

Она шла к реке, собирая по пути дикие ягоды и спелые яблоки с придорожных деревьев. Красные и жёлтые плоды ложились в карман её платья – небольшой дар русалкам за помощь. В душе она всегда испытывала трепет перед этими созданиями: их голоса, их грация, их таинственная связь с водой казались ей чем‑то волшебным, почти недосягаемым. Когда Маргарет подошла к привычному месту у реки, где камни образовывали естественный помост для стирки, русалки уже ждали её. Лира, старшая из них, вынырнула первой, её волосы струились, как подводные травы, а глаза светились мягким зелёным светом. За ней появились ещё трое – юные и весёлые, с переливающимися чешуйками на хвостах.

– Снова ты, Маргарет! – засмеялась одна из русалок, хлопая ладонями по воде. – Мы принесли тебе удачу!

Они принялись за работу: кто‑то тёр бельё о камни, кто‑то полоскал его в проточной воде, а Лира напевала песню на своём языке – тягучую, мелодичную, полную переливов, словно сама река вторила ей. Маргарет всегда прислушивалась к этим песням, пытаясь уловить смысл. Ей казалось, что в них скрыты древние тайны, истории, которые могли бы многое объяснить.

– Лира, – наконец осмелилась она спросить, – о чём твоя песня? Что ты поёшь?

Русалка на миг замолкла, её глаза вспыхнули.

– Это старая песнь, – ответила она, и голос её зазвучал тише, словно она делилась сокровенным. – О правителе, что мечтал о власти. Он жаждал богатства, славы, господства над всеми. Но боги увидели его сердце – чёрное от алчности – и прокляли его навечно. Теперь он дух, запертый в железе, служащий каждому, кто наденет его оковы. Песнь учит: нельзя идти на поводу диких желаний. Они поглотят тебя, как тьма поглощает свет.

Маргарет слушала, затаив дыхание. В её памяти всплыли слова Фомы о богатстве, о желании изменить свою судьбу. Неужели и её мечты – лишь ловушка?

– Но… как же тогда найти свой путь? – тихо спросила она.

– Путь найдётся, – улыбнулась Лира. – Если сердце твоё не жаждет чужого, а лишь стремится к свету.

Работа шла быстро: к полудню всё бельё было выстирано, отжато и разложено на камнях сушиться. Маргарет достала из кармана ягоды и яблоки, разложила их на плоском камне у воды – скромный дар за помощь.

– Спасибо вам, – сказала она с искренней благодарностью.

Русалки радостно защебетали, подбирая угощение. Но Лира вдруг нырнула глубже и вернулась с чем‑то блестящим в руках. Это были башмаки – небольшие, изящные, выкованные из железа, но удивительно лёгкие. Их поверхность украшали тонкие узоры, а в центре каждого башмака мерцал чёрный камень, похожий на застывшую каплю ночи.

– Возьми, – протянула их Лира. – Они наши. Мы нашли их в глубинах, где река берёт начало. Они красивы, как звёзды.

Маргарет отпрянула:

– Нет, я не могу. Это слишком ценный подарок.

– Ты заслужила, – настаивала Лира. – Ты добрая. А добро должно возвращаться.

Остальные русалки закивали, подбадривая её. После недолгих уговоров Маргарет всё же приняла дар. Взяв башмаки в руки, она удивилась: несмотря на то, что они были из железа, весили они совсем немного, а на ощупь казались тёплыми, почти живыми. Узоры под пальцами словно пульсировали, но Маргарет решила, что это игра света на металле.

– Спасибо… – прошептала она, прижимая башмаки к груди. – Я буду беречь их.

Русалки засмеялись, их голоса слились в прощальную песнь, а затем они скользнули в воду и исчезли, оставив после себя лишь круги на поверхности. Маргарет ещё немного постояла у реки, глядя, как солнце играет на гранях чёрного камня в башмаках. Что‑то внутри неё шептало: это не просто подарок. Но она не могла понять, что именно. Вздохнув, она собрала корзину с чистым бельём, прижала к себе железные башмаки и направилась домой.

Придя домой, Маргарет осторожно поставила корзину с выстиранным бельём у двери, стараясь не шуметь. В доме царила благословенная тишина – родители ещё спали, утомлённые нелёгкой жизнью. Сквозь узкие оконца пробивались робкие лучи утреннего солнца, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, и придавая обстановке почти сказочное сияние.

Она подошла к камину, опустилась на низкую скамью и бережно достала из‑за пазухи железные башмаки, подаренные русалкой Лирой. В тепле избы их поверхность казалась ещё более изысканной: тонкие узоры переливались в свете пламени, а чёрный камень в центре каждого башмака таинственно мерцал, словно храня в себе неведомую тайну. Маргарет повертела башмаки в руках, внимательно разглядывая каждую деталь. Пальцы скользили по прохладному металлу, ощущая едва заметные выпуклости орнамента. Она пыталась понять, из какого сплава они сделаны – железо казалось слишком грубым материалом для такой тонкой работы. Возможно, это была особая гномья ковка, о которой ходили легенды. И вдруг камень вспыхнул. Неяркий, но отчётливый свет прорезал полумрак, на миг озарив лицо Маргарет изумлённым сиянием. Она вздрогнула, инстинктивно сжала башмаки в руках.

– Что же ты скрываешь?.. – прошептала она, поднося башмаки ближе к глазам.

Камень снова замерцал, будто отзываясь на её голос, затем погас, оставив лишь тусклый отблеск на полированной поверхности. Маргарет осторожно поставила башмаки на пол, намереваясь примерить их – ей не терпелось почувствовать, каково это, носить столь необычную обувь. Но едва она наклонилась, чтобы надеть первый башмак, снаружи раздался пронзительный крик, разорвавший утреннюю идиллию:

– Платить дань! Открывай двери, пока не вышибли!

Голос был грубым, властным, не терпящим возражений. Маргарет похолодела. Она узнала интонации герцога Ивера Гриди – человека, чьё имя заставляло дрожать всех жителей деревни. Руки задрожали. Она метнулась к очагу, быстро спрятала башмаки среди тёплых углей и поспешно засыпала их слоем седой золы, стараясь сделать так, чтобы ничто не выдавало их присутствия. Металл едва слышно звякнул, скрываясь в недрах камина.

В тот же миг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В избу ворвались рыцари в латах – их тяжёлые сапоги топали по земляному полу, оставляя грязные следы. За ними, неспешно и вальяжно, вошёл герцог Ивер Гриди. Его фигура сразу заполнила собой всё пространство. Широкие плечи, обтянутые бархатным камзолом, массивная золотая цепь на груди, а главное – коллар, сверкавший так, что больно было смотреть: огромный рубин в окружении бриллиантов и сапфиров переливался всеми оттенками красного и синего, словно миниатюрное звёздное небо. Каждый камень был размером с фасолину, а оправа из белого золота казалась тончайшим кружевом, сотканным искуснейшим мастером.

От грохота проснулись родители. Отец, кряхтя, приподнялся на лавке, щурясь от света. Мать, вздрогнув, схватила его за руку, её глаза расширились от страха. Герцог не удостоил их взглядом. Он медленно прошествовал по избе, брезгливо оглядывая скромное убранство: ветхую мебель, домотканые половики с обтрёпанными краями, полки с глиняной посудой, где каждая чашка была с трещиной или сколом. Его ноздри презрительно дрогнули, будто он учуял неприятный запах.

Маргарет стояла у очага, чувствуя, как холодеют ладони. Она невольно шагнула ближе к камину, прикрывая собой угли, в которых прятались башмаки. Пламя чуть дрогнуло, выбросив искру, и ей показалось, что из‑под слоя золы пробился едва заметный отблеск – но герцог, кажется, ничего не заметил. Он приблизился к ней неспешно, словно хищник, оценивающий добычу. Его пальцы, унизанные перстнями, вдруг коснулись её щеки – прикосновение было холодным, неприязненным. Затем рука скользнула ниже, к линии груди, и Маргарет содрогнулась, но не отступила.

– Ну, девочка, – протянул он, растягивая слова, – что сегодня отдашь в казну его величества?

Голос его звучал вкрадчиво, почти ласково, но в глазах сверкала та самая алчная пустота, которую она видела у него всякий раз, когда он приходил за данью. Маргарет сглотнула. Язык прилип к гортани, но она заставила себя произнести: