Мне нужно выжить

«Я так и умру здесь?» – вопрос прозвучал в голове не мыслью, а холодным уколом страха.

Она подошла к зеркалу в прихожей и отшатнулась. В тусклом стекле на нее смотрела незнакомка: запавшие глаза с синяками под ними, тусклые, свалявшиеся волосы, болезненно острые скулы, проступающие под серой кожей. Это была не она, а тень. Призрак Эмили Оурен.

– Вы бы меня такой не узнали, – прошептала она. – Роуз права. Пора.

Она наполнила ванну почти кипятком, добавила пену с запахом, которого не было в доме полгода, и погрузилась в воду с головой. Мир сузился до гула в ушах и давящего тепла. Мама говорила ей, что вода смывает плохое. Но может ли она смыть память? Заполнить пустоту? В последние месяцы Эмили часто думала о том, чтобы просто вскрыть вены и отпустить все в эту теплую воду. Но на это не хватало даже сил. Оурен ощущала себя пустым сосудом, выброшенным на свалку истории.

– Сини, искупаться хочешь? – хрипло спросила она кота, впервые заговорив с ним не как с мебелью.

Кот, встревоженно мяукнув, юркнул из ванной. И тогда Эмили засмеялась. Но это был не совсем смех, а какой-то надрывный, истерический стон, который вырвался из самой глубины и эхом отразился от кафельных стен. Звук был чужим, пугающим. Когда он стих, наступила странная, звенящая тишина. И в ней стало… легче. Не хорошо. Но хотя бы можно было дышать.

Завернувшись в старый халат, она заварила крепкий, обжигающе горький чай и открыла ноутбук. Горячая жидкость обожгла губы, вернув им хоть какое-то ощущение.

– Начинаем жизнь с чистого листа, Сини? – в голосе прозвучала хрупкая, едва уловимая решимость.

Кот запрыгнул на колени, и экран озарился холодным синим светом. Эмили пристально смотрела на пустую строку поиска, пытаясь вспомнить, кто она такая и зачем ей это. Эмили Оурен. Выпускница по кибербезопасности. Талантливая. Подающая надежды. Все это казалось теперь биографией другого человека.

Отец не одобрял выбор дочери. «Не женское это дело», – говорил он. И сейчас, в тишине, его голос прозвучал в памяти с неожиданной ясностью. Она всегда спорила, а мама ее поддерживала. Теперь спорить было не с кем. И поддерживать некому.

– А ведь почему, папа? Почему? – вслух спросила она пустоту. – Теперь выбора все равно нет. Я та, кто я есть.

Она набрала «Резюме» и замерла. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу.

«Я не готова».

 Девушка резко захлопнула крышку ноутбука.

В этот момент телефон завибрировал.

Незнакомый номер.

Сообщение.

«Здравствуй, Эмили. Прости, что исчезла из твоей жизни. Обстоятельства не позволили быть рядом. Шестнадцать лет назад меня осудили за преступление, которого я не совершала. Твой отец мне не поверил. Он думал, я убийца. Но это неправда. Сегодня я узнала о гибели твоих родителей. Позвони мне, пожалуйста. Буду ждать.

                                                                                                                                                                    Твоя тетя Ида».

Эмили онемела. Мир, и без того шаткий, дал еще одну трещину.

– Не может быть… – выдохнула она. – Почему все валится на меня сразу?

Тетя Ида. Смутный образ из раннего детства, запах духов и смех. Потом – тишина. Запретная тема. Теперь все вставало на свои места, но картина была мутной и пугающей. Страшно было звонить. Но еще страшнее – не сделать этого.

Палец сам нажал кнопку вызова. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. В трубке послышались гудки.

– Алло? – мягкий, низкий женский голос.

Эмили молчала, как парализованная.

– Эмили? Это ты, детка?

– Да, – выдавила она.

– Боже мой… Я столько лет не слышала твой голос. Ты выросла…

– Тетя Ида… вы можете приехать? – вопрос вылетел сам, помимо воли.

– Конечно, родная. Ты же живешь в старом доме? На Первомайской?

– Да.

– Я в Рейле. Долететь до Жанэля – пара часов. Куплю билет на ближайший рейс.

– Спасибо, – прошептала Эмили и разъединила связь.

У Оурен дрожали руки. Чувство было странным: тревожным, но в нем теплилась искра… надежды? Этой почти незнакомой женщине она почему-то поверила. Инстинктивно. Сама не понимая, почему?

***

– Эйд, как думаешь, мы правильно сделали? – Роуз неотрывно смотрела в темные воды реки.

– Не знаю. Но хуже уже точно не будет, – ответил Эйд, пытаясь поймать взгляд возлюбленной.

– Наверное, ты прав, – она обняла себя за плечи, продолжая смотреть в ту же точку, словно зачарованная.

Луна отражалась в черной воде длинной, дрожащей колонной. Эйд нервничал. Он видел, как Эмили заслоняет от них их собственную жизнь.

– Послушай, я понимаю, что ты переживаешь за подругу. Но… ты стала забывать, что у нас есть своя жизнь. Мы.

Хоул взял ее за руку, смахнул прядь волос с щеки Роуз. Это прикосновение было нежным, но в нем чувствовалось напряжение.

– Вспоминай иногда и про нас. Ладно?

Потом он зачем-то полез в карман и достал маленькую бархатную шкатулку. Встал перед ней на одно колено. Ледяная сырость земли сразу просочилась сквозь ткань брюк.

– Роуз Войт. Согласна ли ты, стать моей женой? Обещаю беречь тебя…

– Эйд, не сейчас, – она перебила Хоула, и в голосе прозвучало настоящее сражение. Горе подруги или он? Тот, кто готов на все. – Пожалуйста, не сейчас.

Эйд замер. Боль, острая и обидная, пронзила его. Казалось, Хоул ждал момента, чтобы сказать эти слова, целую вечность, но получив ответ, был разбит. Словно услышал не просто «не сейчас». А категорическое «нет».

– Хорошо, – глухо сказал он поднимаясь. – Пойдем.

Она протянула ему руку, словно это был жест помощи утопающему, и это ранило Хоула сильнее любой грубости.

***

Эмили снова открыла ноутбук. Пальцы сами застучали по клавишам, составляя резюме. Сини, свернувшись калачиком на столе, мурлыкал, как будто одобряя это пробуждение. Закончив, она подошла к зеркалу в ванной, сбросила халат и сняла с головы полотенце. Мокрые волосы липли к коже головы. Девушка внимательно изучала свое отражение при ярком свете: торчащие ключицы, реберную клетку, проступающую под кожей, впалый живот. Она была похожа на фотографию из концлагеря. Жалость и ненависть – вот что чувствовала Оурен по отношению к себе.

И вдруг Эмили дико захотела есть. Так сильно, что в животе заурчало. Это было первое по-настоящему живое, физиологичное желание за долгие месяцы. Как будто в закупоренную комнату ее души ворвалась струя ледяного, свежего воздуха, и она, к счатью, сделала первый глубокий вдох.

– Я знаю, что вы живы, – шепнула она в тишину, глядя в пустоту комнаты. – И я буду жить. Ради вас. Пока вы не вернетесь.

Оурен заказала еду. Острую, жирную, вредную. То, что мама никогда бы не одобрила. Пока ждала заказ, ей захотелось позвонить Роуз. Но вина сдавила горло. Как она могла столько времени быть таким чудовищем эгоизма? Эмили вспоминала свои срывы: разбитую посуду, дыру в стене от молотка, дикие, животные крики. Ее пробирала дрожь. Девушка боялась, что это просветление – лишь короткий перерыв, за которым последует новая, еще более страшная волна тьмы.

Ноутбук теплился мягким светом, который чудом уцелел в той аварии. Подарок на двадцатилетие. Позже она узнала, что мама продала для него свою единственную золотую цепочку – подарок отца на их свадьбу. Родители старались давать ей все, что было в их силах, и даже больше. А Эмили теперь ощущала только свою вину за то, что выжила тогда.

Она вошла в спальню родителей. Пахло пылью, затхлостью и запахом папиного одеколона, который уже почти выветрился, но еще витал в складках штор. Здесь время остановилось. Она не заходила сюда с того самого дня.

– Как же так вышло? – Эмили взяла в руки рамку с маминой фотографией. – Папа водил двадцать лет без единой царапины… Мама, объясни мне…Как?

Сини терся об ее ноги, требуя внимания и ласки.

– Ты у меня один остался, – Оурен присела на корточки и погладила кота с особой нежностью, на которую была только способна в этот миг. – Мой последний живой кусочек того дома.

В дверь позвонили.

На пороге стоял курьер – парень с беззаботным выражением лица, не знающий горя. Эта улыбка была таким контрастом всему ее миру, что она машинально улыбнулась в ответ. Первая за полгода искренняя, пусть и робкая, улыбка, которую она смогла выдавить из своего «существа».

– Заказ для Оурен? Прекрасный вечер, правда? Первый снег. А вы, кажется, не очень-то рады, – курьер протянул пакет, сделав шаг вперед.

– Я… я в порядке. Просто такой день, – Эмили старалась скрыть душевные раны, не желая выглядеть жалкой. Чувство неловкости поселилось в животе, заставив покраснеть.

– У меня смена закончилась. Ваш последний заказ. Не хотите прогуляться? Снег такой красивый.

Мгновенная паника сжала сердце. Незнакомец. Доверие. Боль.

Юноша был довольно красив, хоть она и посмотрела лишь мельком, а остальное время пыталась отвести взгляд в любую другую точку, лишь бы избежать прямого контакта.

– Нет! Спасибо, нет! – она резко захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась. Потом, спохватившись, открыла снова – на лестнице уже никого не было. Пустота.

– Что же это было? – прошептала она. – А может, он и прав, Сини? Покушаем – и пойдем. Надо же когда-то начинать.

Эмили съела все до последней крошки с жадностью, которой сама испугалась. Потом увидела новое уведомление на телефоне. От Роуз? Нет. От Эйда.

«Тетя твоя уже в пути. Билет на рейс 22:45. Встречай. И… позвони Роуз, ладно? Она сходит с ума».

Эмили посмотрела на пустую картонную коробку, на кота, на ноутбук с открытым резюме. За окном медленно падал снег, укутывая мир в белое, чистое покрывало. Конец одного дня. Непонятное начало чего-то нового.

Она взяла телефон. Палец завис над иконкой звонка Роуз. А потом медленно, очень медленно, нажал. Но после появления первых гудков Оурен панически нажала на красную кнопку.

Глава 2

Эмили встревоженно ходила по квартире, не в силах усидеть на месте. Ожидание Иды Оурен казалось ей вечностью. Она пыталась вспомнить тетю яснее, но в памяти оставалось лишь смутное пятно, размытый силуэт. Беспокойство смешивалось с любопытством: какой она стала, эта женщина, вырвавшаяся из прошлого?

Звонок в дверь заставил девушку ощутить нарастающее чувство беспокойства.

Когда Эмили открыла дверь, память щелкнула, как затвор фотоаппарата, прокручивая отрывки детских воспоминаний. Незнакомое лицо вдруг стало до боли знакомым. Это были те же глаза, что смотрели на нее шестнадцать лет назад – на ее десятый день рождения. Женщина тогда приехала с огромным плюшевым медведем, который до сих пор сидел в углу, прикрытый слоем печали. Ида почти не изменилась: невысокая, с аккуратной стрижкой, почти без морщин. Но больше всего Эмили поразили ее глаза – теплые, излучающие странное спокойствие, будто она принесла с собой частичку другого, более устойчивого мира.

– Какая ты уже взрослая, – Ида расплылась в сияющей улыбке так, что под глазами ярко выразились едва заметные морщинки. – А я все еще мысленно называю тебя малышкой.

– Мне уже двадцать шесть, – Эмили смутилась, почувствовав неожиданный прилив чего-то, отдаленно напоминающего стыд за свое состояние.

– Да, совсем большая. Прости, что заставила ждать так долго.

– Проходите, пожалуйста. Вы, наверное, устали с дороги?

Ида вошла, медленно снимая куртку. Ее взгляд скользил по стенам, прихожей, и на лице отразилась целая палитра чувств: ностальгия, удивление, грусть. Она замерла, словно читала невидимые надписи на стенах.

– А здесь раньше стоял тот ужасный резной шкаф, – женщина ткнула указательным пальцем на пустое место у стены. – Его убрали?

– Да, папе он не нравился, – тихо подтвердила Эмили, словно этот факт являлся само собой разумеющимся.

Смех Иды был таким звонким, что Эмили почувствовала, как в ее маленьком мире скорби появилась трещина, пропускающая внутрь частичку света.

– Ну конечно, не нравился. Это в его стиле. Узнаю́ братца.

Эмили не совсем поняла намек, но смутно догадывалась, вспоминая сообщение о тюрьме.

– Кофе будете? – спросила она, уже направляясь на кухню, и сама удивилась этой автоматической, почти забытой гостеприимности.

– С больши́м удовольствием.

С момента появления Иды в доме что-то неуловимо изменилось в атмосфере. Давление вечной скорби слегка ослабло, будто открыли форточку в закупоренной комнате. На лице Эмили, пусть и робко, стала появляться непривычная мимика – легкое оживление вокруг глаз, чуть приподнятые уголки губ. Глядя на тетю, она видела в ней отражение отца – тот же разрез глаз, манера морщить лоб в задумчивости. Сходство было поразительным, словно призрак папы ненадолго обрел плоть и кровь, чтобы проверить, как поживает его девочка.

– Ты, наверное, уже работаешь? – взгляд Иды разгуливал по предметам интерьера, упав на старую сахарницу в горошек.

– Нет…пока что нет, – обычно безжизненный голос Эмили, теперь звучал чуть увереннее. Вопрос не вызвал привычного спазма стыда. Возможно, потому, что в глазах Иды не было осуждения – только искренний интерес.

– Кофе готов, – Эмили поставила на стол дымящуюся турку. Руки дрожали меньше обычного.

– Спасибо, – Ида сделала глоток, и ее взгляд зацепился за семейную фотографию в гостиной, которая виднелась из дверного проема. На снимке все трое смеялись. – Очень вкусно. Ты хорошо готовишь.

Эмили сидела, сжимая руки на коленях, пытаясь сдержать поток вопросов. Но ее нервозность все еще читалась в том, как она постоянно поправляла волосы и теребила край свитера.

– Спрашивай, – Ида отставила кружку. – Вижу, что тебя это съедает.

– Что случилось шестнадцать лет назад? – выпалила Эмили, как школьница, которая боится забыть следующую строчку стихотворения, рассказывая наизусть.

Ида Оурен тихо вздохнула, но улыбка не сошла с ее губ.

– Я знала, что ты начнешь с этого. Расскажу все как есть. Ничего скрывать не буду.

Она аккуратно сложила руки на столе, и Эмили заметила, как тетины пальцы – узловатые, с коротко подстриженными ногтями – слегка дрожат.

– Я была замужем. За Тэром Смойлом. Мы… мы любили друг друга. А потом он начал медленно умирать. Отравление. Длительное, коварное. Я вызывала скорую, врачей… Он умер у меня на руках. Это если коротко.

– Это… это были вы? – Эмили почувствовала, как холодеют ее собственные пальцы, на обжигающей поверхности кружки.

– Я расскажу все, не торопись, – Ида покачала головой, и в ее глазах мелькнула боль, отточенная годами. – Я не знаю, кто его отравил. Но это была не я. Следствие… ну, ты понимаешь. Удобная версия. Жена. Больше подозреваемых не нашлось. Твой отец не поверил мне. Сказал, что уголовнице не место рядом с его семьей. – Она сделала паузу, глядя в окно. – Но знаешь, Эмми? Я на него не злюсь. Совсем. Он иногда присылал деньги. Наверное, чтобы совесть не мучила. А после тюрьмы… после тюрьмы было тяжело. Работы нет, сплетни, взгляды. Я уехала. Хотела начать все заново. А потом твои друзья нашли меня. И я тут же собралась. К тебе.

– Они живы! – Эмили резко вскочила с места, словно если она сейчас согласится, то действительно их смерть окажется правдой. Она сжала губы, ожидая привычного приступа отчаяния. Но его не последовало. Только тихая, упрямая уверенность. – Я не верю, что они погибли. Я не видела…

– Я видела твоего отца перед аварией, – мягко перебила Ида. – В конце мая.

Эмили ощутила, как тревога растекается по венам.

– Он был… странным. Нервным. Казалось, ждал, что из-за каждого угла на него набросятся. И сам факт встречи – после стольких лет молчания – тоже был странным.

– Что он сказал? – Эмили изучала лицо женщины, не упуская ни единой детали, словно в нем можно было увидеть ответы на все вопросы.

– Он извинился. А потом… потом много говорил о том, как любит вас с мамой. И просил, чтобы я присмотрела за тобой. «На всякий случай», – сказал он.

Эмили почувствовала, как тонкая струйка пота побежала по спине, остановившись на пояснице. В ее сознании что-то щелкнуло – не паника, а трезвая, леденящая догадка.

«Неужели… он что-то знал?»

– Послушай, малышка, – Ида накрыла руку Эмили своей ладонью. – Ты еще так молода. Вся жизнь впереди. Иногда… иногда нужно отпустить, чтобы жить дальше. Ради них самих.

Эмили молча кивнула, но внутри все еще клокотало несогласие, но теперь к нему присоединилось нечто новое – любопытство. Впервые за полгода ее мысли были заняты не просто болью, а загадкой. Почему отец не поверил сестре? Почему встретился с ней? Почему боялся? И, главное, чего?

– Я поживу с тобой какое-то время, – слова Иды упали тяжелым булыжником в тишину комнаты, где слышалось лишь тиканье часов. – Пусть я не была рядом раньше, но сейчас… сейчас мы, кажется, нужны друг другу.

– Вы… вы так похожи на него, – тихо призналась Эмили с некоторым облегчением в голосе, словно призналась в том, что долго хранила в себе. – Иногда, кажется, будто он здесь.

– Мы двойняшки, – улыбнулась Ида. – Хоть и не идентичные. Но да, похожи.

Голова Эмили гудела от нового потока мыслей, но это был не хаотичный шум отчаяния, а организованный гул аналитического ума, который, наконец-то, проснулся. Она задавала себе вопросы, а не просто тонула в них.

– А где вы жили после… после всего? – Эмили незаметно увела разговор в другую сторону, чувствуя, что эмоции начинают ее поглощать.

– В Лектаре. В нашем родном городе с братом. Там, кстати, отличная ежевика растет, – Ида поднялась. – Помоги-ка мне вещи разобрать.

Эмили кивнула и последовала за ней в прихожую, чувствуя непривычную легкость в движениях.

– А это что? – младшая Оурен указала на маленький, черный пакетик.

– Открой.

Внутри лежала небольшая стеклянная баночка с темно-фиолетовой ягодой в собственном соку. Эмили замерла от потока воспоминаний, память нахлынула волной – вкус детства, лето, смех, и тетя Ида, протягивающая ей горсть свежей ежевики. Она босая стоит в мягкой траве в красном кружевном платье с ободранной коленкой, а затем жадно кладет в рот ежевику, пачкая руки, и удовлетворенно облизывает пальцы.

– Ты всегда ее обожала, – в глазах Иды блеснуло что-то теплое, как будто женщина тоже вспомнила этот счастливый миг. – В Лектаре ее очень много.

Эмили не могла оторвать взгляд от баночки, которая была маленьким якорем, остановившим корабль взрослой жизни на остановке «детство». В груди что-то дрогнуло, такое хрупкое и теплое. След воспоминаний, который не жег, а согревал.

***

На следующее утро Эмили проснулась раньше обычного от странного чувства – будто внутри что-то натянулось, как струна, готовая звучать. Пока тетя спала, она приняла душ, и вода смыла с нее не только грязь, но и часть той незримой пелены, что окутывала ее месяцами.

Девушка села за ноутбук, и пальцы сами поплыли по клавишам. Резюме складывалось почти само – ее профессиональное «я», долго спавшее, начало просыпаться. Сини, свернувшись рядом, мурлыкал одобрительно, будто чувствовал положительную и резкую перемену.

Закончив, Эмили подошла к зеркалу. Отражение все еще пугало: выступающие ключицы, тени под глазами, каштановые волосы, потерявшие блеск. Но сейчас она смотрела на себя не с отвращением, а с холодной, аналитической оценкой.

«Так, – подумала она. – С этим нужно работать». 

В этой мысли не было отчаяния, только констатация факта и зарождающееся намерение снова жить, а не просто существовать. Но все же, в серо-зеленых глазах появился слабый уголек, и это уже не могло не радовать.

Эмили переступила порог кухни, и время словно замедлило свой бег. Воздух здесь жил особой жизнью, хранил тепло старых досок, терпкий след вчерашнего чая и едва уловимую ноту покоя, которую не купишь ни за какие деньги. В этот миг снова электрический импульс пробежал по нервам: голод. Настоящий, телесный, давно забытый. Не навязчивый спазм, не болезненное ощущение пустоты, а здоровое, естественное желание насытиться.

Она приложила ладонь к животу, будто не веря себе. Да, это было именно то, о чем шептало тело: «Я здесь. Я хочу жить. Я хочу есть».

«Неужели, я снова это чувствую?»

Легкая улыбка тронула губы. В груди расцвело странное, почти детское предвкушение. Она окинула взглядом голые полки и пустой холодильник – два одиноких бутылька воды и забытая упаковка йогурта выглядели жалко и неуместно. Единственное, чем она питалась все это время – это еда, приготовленная руками Роуз.

– Пора это исправить, – накинув куртку, надев ботинки и натянув теплую шапку черного цвета, Эмили покинула дом.

Супермаркет встретил ее симфонией звуков и запахов. Мягкий свет заливал ряды, превращая обычные продукты в сокровища. Где‑то звенел детский смех, шуршали пакеты, переговаривались покупатели – все это сливалось в уютный гул повседневности.

Эмили шла между стеллажей, вдыхая ароматы свежего хлеба, кофе, спелых фруктов. Каждый запах пробуждал в ней что‑то давно забытое – воспоминания, ощущения, желания, а голод стал разыгрываться еще больше

Корзина постепенно наполнялась. В нее легли: пышный батон с золотистой корочкой, обещающий хруст и тепло; яйца в коричневой скорлупе, словно согретые летним солнцем; помидоры, алые, как закатное небо, с едва заметными бликами света на гладкой кожице; пучок зелени; сыр с мелкими дырочками – тот самый, из детства, когда мир казался проще и добрее, и мед в стеклянной банке – тягучий, золотистый, хранящий память о солнечных днях.

На кассе она мельком увидела свое отражение в зеркале. Глаза блестели, на щеках играл легкий румянец.

«Я выгляжу… живой», – Эмили расплылась в улыбке, почувствовав, как напряглись мышцы лица, отдавая легким приятным покалыванием, как у человека, который без разминки решил пробежать сразу два километра. Она так давно не позволяла себе такого простого осознания!

«Я живая».

Дома она разложила покупки на столе, словно раскладывала фрагменты мозаики новой жизни. Каждое движение было наполнено особым смыслом: вымыть зелень под прохладной струей воды, разбить яйца с легким щелчком, чтобы не превратить их в бесполезное месиво, нарезать хлеб ровными ломтиками, чтобы не опозориться перед тетей. Последнее условие было самым важным.

Она включила радио – едва слышно, чтобы музыка лишь оттеняла тишину, как акварельные мазки на чистом холсте.

Сковорода разогрелась с тихим шипением. Капля оливкового масла растеклась по поверхности, источая тонкий аромат. Помидоры, нарезанные кубиками, упали на горячую поверхность и сразу заиграли, выпуская сладкий сок. Зелень, щепотка соли, немного перца – и вот уже кухня наполнилась симфонией запахов.

Яйца разбились с мягким звуком – два круглых солнца легли в центр овощной подушки. Крышка опустилась, укрывая блюдо, словно заботливая мать. Белки схватятся, а желтки останутся жидкими – как символ надежды, которая не хочет застывать.

Хлеб, нарезанный толстыми ломтиками, отправился в тостер. Хруст, золотистый оттенок, легкий дымок – и вот они, готовые стать основой чуда. Тонкие ломтики сыра легли сверху, начали плавиться, источая молочный аромат. А затем – капля меда, растекающаяся золотыми ручейками, словно солнце, пробивающееся сквозь тучи.

Кухня превратилась в храм простых радостей: запах жареного хлеба смешивался с пряностью зелени и сладостью меда. Эмили расставила две тарелки на столе, рядом – чашки с травяным чаем. Все было просто, но в этой простоте таилась целая вселенная, окутанная теплом и заботой.

Когда Ида вошла на кухню, ее глаза расширились от удивления:

– Эмили? Ты… приготовила завтрак?

– Да, – Эмили ощутила, как тепло разливается внутри, согревая каждую клеточку. – Я вдруг поняла, что хочу есть. По‑настоящему.

Ида села за стол, осторожно взяла вилку. Взгляд женщины скользнул по яичнице, тостам и лицу племянницы. В глазах мелькнуло что‑то теплое, как луч солнца, пробившийся сквозь тучи после долгого ненастья.

– Выглядит восхитительно, – сказала она тихо. – И пахнет… очень вкусно

Эмили налила чай в чашки. Пар поднялся тонкими струйками, окутывая их легким облаком. Они начали есть молча, но это молчание было наполнено вкусом, запахом, теплом. И еще – тихим осознанием: что‑то начало меняться. Что‑то важное.

– Я рада, что тебе уже лучше, – Ида осторожно отпила из чашки, словно аристократ, оттопыривая мизинец.

– Мне не лучше, – Эмили постаралась натянуть улыбку, как делают профессиональные актеры, но получилось лишь жалкое подобие, – я просто пытаюсь жить, – произнесла она, выходя из-за стола.

Мысли о Роуз неустанно крутились в голове девушки. Вина сжала сердце, но теперь к ней примешивалось понимание и желание исправить ситуацию, а не просто утонуть в ней. Она даже потянулась к телефону, но остановила себя: не время. Сначала нужно стать хоть немного собой.