непредсказуемая подлинность

Я не знаю, как пишутся книги. Никто не знает этого до тех пор, пока текст сам не начнет писаться твоими руками. Книга – что это в сущности? Зафиксированный на бумаге поток мыслей. Вот и все. Когда читаешь чужие книги, кажется, что в них есть структура, над которой автор скурпулезно работал. Может, кто-то так и пишет, но я в это не верю. Я человек импровизации, человек потока. Именно поэтому мне помимо написания текстов близки жанры стримов, подкастов, записанных одним дублем. Все это было в моей жизни. Обилие редактуры убивает жизнь. Я считаю, что мастера делают все без редактуры, как есть. Это зарегистрированный поток жизни, проистекающий откуда-то из глубины. И говорить, что автор пишет своим умом, мозгом или еще чем – это опошлять написанное. Автор пишет всем собой. Когда я только начинал писать, я писал, невольно подражая стилям авторов, что мне нравились. Это кажется нормальным в процессе, пока не перечитаешь и не поймешь, что в этом отсутствует твой собственный голос. И это не только с книгами или творчеством работает. Это и в обыденной жизни так. Люди не любят слушать свой голос в записи. Почему? Я свой люблю сейчас. А не любил раньше, когда это был и не мой голос вовсе. Он говорил что-то, что не соответствовало моим внутренним переживаниям. Вот и весь феномен неприятия своего голоса.

Я люблю осень. Я снова в завязке. И я знаю, что покуда я трезв, я буду писать. Да, сейчас это больше походит на дневник трезвости алкаша или речь человека, сидящего в кругу анонимных алкоголиков. Туда я тоже ходил в этом году, но понял, что это не мое. Осенью умирает само нутро вместе с природой. Оно будто бы плавится. Тянется, как тугоплавкий металл при экстремально высоких температурах, и выливается в эстетически прекрасную форму памятника. Памятника самому себе, создающему ностальгию уже в новом для себя качестве.

Я даже не ел, мне сейчас кусок в горло не полезет. Я проснулся и уже здесь – регистрирую свое состояние. В моей голове постоянно крутятся сюжеты, но я не могу приступить к их написанию. Я знаю, что путь к ним лежит через эту книгу. Эти переживания, что я здесь описываю – единственно подлинные на данный момент. Подлинность, мы любим подлинность. Мы стремимся быть подлинными. Но это тяжело. Будь собой. Будь, а не кажись. Этими фразами наполнено коллективное сознание. Но как это сделать – никто не подскажет тебе, пока ты не прислушаешься к собственному голосу, который тебе понравится. Это начало. Слово. Сказать себе слово, которое понравится. Хотя бы одно. Парадоксально, но оно может быть ужасным. Уничижающим тебя самого. Таких слов может быть много. Мои дневники долгое время были наполнены самоуничижением. Я стал в этом деле настоящим мастером. О, как я себя стегал словом, но это было подлинно. Это было одновременно неприятно слышать о себе, но это был мой голос. Тот, который я люблю. Я не знаю, сколько это продолжалось. Многие из этих дневников уже не существуют. Я стал меньше уничижать себя, как мне кажется, но этот процесс был похож на выдавливание гноя. Всем же знакомо чувство выдавливания гнойника. Мерзкое, но одновременно удовлетворяющее действо. Облагораживающее чувство очищения. Освобождение от загрязнения.

В отличие от гнойника на теле, выдавливание метафизического гнойника поражает непредсказуемостью того, сколько в тебе скопилось грязи. Ты никогда не знаешь, в какой момент остановится просачивание густой массы накопившегося дерьма через узкую дырочку сознания, что ты проковырял сам либо же кто-то помог тебе сковырнуть.

Я не перестаю удивляться тому, как все непредсказуемо. Подлинное творчество непредсказуемо. Подлинная жизнь – непредсказуема. Непредсказуемость сопровождает подлинность. Когда я лежал час назад на диване и продирал свои глазенки от благостного сна, я и подумать не мог, о чем напишу в конечном итоге. Так, что-то маячило началом в мыслях, но в итоге – все всегда получает не так, как ты задумывал. И это замечательно. Это подлинно. Это настоящее. Это и есть актуализация настоящего…

комары

…я уволился со своей последней работы пять месяцев назад. Дело было так: я работал водителем грузовых автомобилей на индивидуального предпринимателя, который оказывает услуги сети супермаркетов Семишагов. Пойти туда работать было опрометчиво, поскольку мне сразу предложили условия работы 6 через один в день, но с возможностью работать в ночь. Меня подкупила возможность работы в ночь, поскольку трафик в Питере днем создает нервозность своими пробками. И я подумал, что смогу быстро закрыть свои уже тогда подкопившиеся долги по кредитной карте. Банальный расчет: 5 тысяч в смену, 6 дней в неделю, это 24 дня по 5 тысяч = что-то в районе 110-120 тысяч, подумал я. Как же я был наивен. Во-первых, не каждый день выходило по два рейса, что делало заработок за день равным двум с половиной тысячам, а отработать за них нужно было все равно достаточно часов: час на то, чтобы добраться до склада от дома, постоять в очереди за рейсом, загрузиться, отвезти груз в пункт назначения, который мог находиться на другом конце города, и вернуться обратно. Причем не всегда логист сообщал тебе по телефону о том, что рейсы закончились, и я по первости, не звоня сам после первого рейса, попадал в ловушку приезда на базу просто так, после чего ехал домой уже от распределительного центра, на который можно было и не возвращаться. Ну а во-вторых, поскольку работать приходилось много, и я был всегда в пути либо на загрузке с разгрузкой, то некогда и негде было нормально поесть. На распределительном центре была столовая, но она уже закрывалась к тому времени, когда начиналась моя ночная смена, а начиналась она в пять вечера. Поэтому я ел зачастую в бургер кинге, располагавшемся по пути следования от дома до распредка; реже – в ростиксах и шавермах. Это вылетало в копеечку. Плюс я страшно подсел на кофе. Я не мог пить ничего, кроме кофе. Плюс я курил. За рулем я очень часто курил. Сначала сигареты, но потом я начал от них сильно кашлять, и я сменил сигареты на электронки. Все это сжирало мои деньги, но я не мог всего этого не делать, потому что я как будто погряз в круговороте работы и вот этих привычек, которые хоть как-то позволяли сносить эту жизнь.

Первый месяц все было неплохо, потому что всегда в новом месте ты существуешь на топливе интереса к новому. Да, пускай я уже работал на аналогичных работах, однако маршруты новые, люди новые, специфика в деталях работы может отличаться. Это еще не превратилось в рутину. Проблемы начались со второго месяца. Это был февраль. Холодно. Машину мне дали, что я называю, тупомордую: с плоской откидывающейся кабиной. Там у большинства такие были. Это был Хундай. Немного ушатанный, но ездить было можно. Что было хорошо, так это то, что имелось автономное отопление, которое, однако, слабо помогало, потому что между дверями и кабиной были щели, в которые неслабо задувало, а еще стационарная печка не дула в ноги теплым воздухом либо делала это очень слабо, зато туда же задувал каким-то образом холодный воздух. Все это давало о себе знать очень заметно в дни сильных морозов, которых, к счастью, в ту зиму было не слишком много.

Я помню один памятный день, когда я затупил в процессе работы. Была ночь, я ехал откуда-то издалека, из поселка, находившегося в километрах ста от Санкт-Петербурга. Была уже глубокая ночь, около трех-четырех часов. И у меня в один момент перестает работать автономное отопление и стационарная печка, что приводит к образованию тонкого слоя наледи на лобовом стекле изнутри, образуемого задуванием ледяного ветра. Я смотрю на стрелку термостата на приборной доске и вижу, что она скачет вверх-вниз. Я подумал, что что-то случилось с антифризом, мол, он утёк-убёг. Я заезжаю на ближайшую заправку на трассе и покупаю две литровые бутылки антифриза. Нахожу за кабиной емкость, которую я принял за расширительный бачок, ведь я вообще не разбираюсь в устройстве автомобилей, и заливаю туда антифриз. Все заработало, я доехал до дома. Написал начальнику, что вчера убежал антифриз, и мне пришлось потратить своих денег, чтобы купить его. Он заинтересовался проблемой и попросил прислать фото расширительного бачка. Я прислал ему фото. Он сказал, что это бак для дизельного топлива, подающегося в систему автономного отопления. Я почувствовал себя странно и сказал, чтобы он не присылал мне деньги за антифриз. Потом мне пришлось варварским способом оторвать один саморез, которым был прикручен этот бак кузову, и слить антифриз из системы. Я молился, чтобы автономное отопление продолжило работать после заправки дизелем, потому что не хотел платить за ремонт, и оно, благо, заработало, чему мы с начальником сильно удивились. Бачок этот потом я так и не смог прикрутит обратно так, как он держался, и я привязал его веревочкой от ключей к ручке, которой поднималась кабина. Смотрелось очень колхозно, но мое врожденное рукожопие и нежелание разбираться в том, что мне не особо интересно, не позволило мне до самого увольнения изменить это.

Это лишь один случай, который показывает нелепость положения человека, находящегося в не своей среде. Я никогда не хотел быть водителем грузовых автомобилей, но так сложилось исторически, что у меня оказались эти права – абсолютно законным способом, -- и я пустился рассекать воздух этими тяжеловесными машинами на протяжении нескольких лет.

Возможно, когда-нибудь я расскажу об этих работах более подробно. Возможно, это случится не так уж далеко в будущем. Я не знаю. Пока важно то, что вот так я работал до мая месяца. Работать мне не нравилось. Я зарабатывал деньги, которые спускал на свое житие в этот же день: на еду, кофе, электронки. Выхлоп был крайне мал. Плюс в какой-то момент мы с моим другом-соседом Ваней ушли в запой. Сначала мы пили по выходным пиво, и это укладывалось в понятие «отдохнуть на выходном». Потом мы стали пить по будням, но так, чтобы мы были в состоянии работать. Да, я выходил на работу с похмелья, но поскольку печати медработника уже были проставлены на путевых листах, выдаваемых начальником, остерегаться нужно было только сотрудников ДПС. Потом мы стали пить так, что я, бывало, не выходил в свой рабочий день. Потом мы забухивали и по три дня. Я говорил в такие моменты, что болею. Шестидневную рабочую неделю было невозможно вывезти. Я плохо спал. У меня были постоянные судороги от усталости, обилия алкоголя, кофе и никотина. Моя ЦНС в принципе очень чувствительна к таким вещам, но в тот период времени я убивал ее как мог.

На синей волне мы пережили зиму, что было нам обоим тяжело. Ваня работал тогда и работает сейчас представителем банка, что ходит в любую погоду по улицам и раздает физические носители банковских продуктов. Является физическим носителем физических носителей виртуальных продуктов, вот так вот. Я и представить не мог себе, каково это – работать пешком каждый день в омерзительную погоду. Я-то хоть в машине зачастую посиживал. Я тоже проходил стажировку в этот банк, но во время оной я понял, что работать там не буду. Не для меня это – продажи. В продажах я в своей жизни тоже какое-то время поработал, и всегда это заканчивалось одинаково – мне надоедало впаривать людям что-то, что им не нужно, ради выполнения плана. Нет, мне это не нравится на более глубинном уровне, но большую часть жизни я понимал это так. Но вернемся к теме увольнения. Прошла зима, наступила весна. Весна ударила мне в голову с небывалой силой. Я поймал обсессию по девушке из своего родного города, с которой у нас, как мне подсказывало мое рацио, ничего и никогда не могло быть в принципе, однако я записал и выложил определенное количество реп-треков, посвященных ей. Даже пару раз я написал ей, будучи пьяным, что люблю ее. Сейчас я вспоминаю это как какой-то скомканный сюрреалистичный сон, но тогда все мои переживания были настолько реальны, насколько могли быть реальны.

И вот подходит день Икс. Я еду в магазин. Это мой первый из двух рейсов за день. В меня нагрузили под 5 тонн – то есть почти максимум, позволительный для этой машины. Я ехал потихоньку. Машина тяжело тормозила с таким грузом и сильно раскачивалась. Я доехал до магазина и начала парковаться задом к зоне разгрузке, как вдруг моя нога проваливается на педали тормоза в пол. Я сначала не придал этому значения, потому что именно в этот момент я встал в нужное место и поставил машину на ручник. Произошел неспешный процесс разгрузки. И вот мне нужно отъезжать, как вдруг я понимаю, что тормозов у меня больше нет. Я отъехал на несколько метров от зоны разгрузки и увидел лужу. Это была тормозная жидкость. Я сообщил об этом начальнику. Он сказал найти где-нибудь тормозную жидкость, залить ее и доехать потихоньку до дома, а завтра, мол, решим, что делать. Я решил не искать тормозную жидкость, потому что это была задача из разряда «потрать на это три часа и все равно обосрись», ведь время было уже в районе десяти часов вечера. Я поехал потихоньку, на первой и второй передачах к дому, благо дом был в пяти минутах от этого магазина. Я доехал. Поставил машину и ушел домой.

Начальник, этот славный малый, написал мне, чтобы завтра я ехал в сервис на этой машине. Сервис, чтобы вам пришло такое же понимание моего ахуя от этой просьбы, располагался в полутора, а то и в двух часах езды от моего дома на ЗДОРОВОЙ машине, а моя была больна перебитым, судя по всему, шлангом тормозным. То есть мне предлагалось сесть в машину без тормозов и проделать осторожный путь часа так в четыре на грузовой машине, у которой в любой момент могут отказать тормоза. Он мне предлагал подливать ее по пути.

Ночью я сидел и думал над этим предложением на миллион долларов. У меня начал раскручиваться в голове сценарий, при котором тормоза моей машины отказали бы во время движения на ней с 5 тоннами в кузове. И это абсолютно точно могло произойти. Мне просто повезло, что тормоза отказали в момент парковки. А теперь мне предлагается проделать путь в сотню с лишним километров на многотонной железке без тормозов. И я вдруг начал думать, а в каком мире я живу, что это считается нормальным в принципе? И нужно ли мне в нем жить? Этой ночью я почувствовал себя Джулсом из Криминального чтива, когда он говорил, что Бог остановил гребаные пули. Я тоже принял сломанные тормоза в безопасный момент за предупреждение. Бог сломал мне тормоза не на полном ходу, хотя полный ход был за три пять минут до поломки. Я мог убить кого-то, подумал я. И в этот момент я понял, что я ни дня больше не проработаю за рулем. Уже наступило утро. Я сходил до машины, собрал в ней весь мусор, вытащил карту водителя из тахографа и разломал ее надвое, чтобы у меня не было возможности вернуться, вскорости передумав. Я постарался оставить кабину в том виде, в котором она мне досталась. Да, бачок автономки все так же криво висел, но я уже не был в силах сделать его прежним, я и не хотел. Я написал начальнику, этому славному малому, который на момент написания этого текста до сих пор должен мне тысяч 13-15 за отработанные дни, и сказал, что больше не выйду и машину эту никуда не повезу. И что я увольняюсь. И я ощутил это решение одним из самых правильных решений в своей жизни. В этот момент я, возможно, впервые почувствовал то, что жизнь устроена не просто так. Я почуял ветерок, очень тонкое его дуновения. Как комар. Однажды я наблюдал у себя на кухне двух комаров, залетевших в окно, а затем очень хотевших выбраться. Окно было открыто на проветривание, наверх, и комару, наверное, трудно распознать открытость этого окна таким образом, поэтому комары бьются в окно, ведь они видят, что улица, простор, они там. И они бьются всем своим телом, пытаясь пробиться к свободе, однако это обречено на провал. Но один из комаров почувствовал легкий сквознячок, струящийся в оконную щель, доверился этому потоку и вылетел на свободу, а второй так и остался биться в стекло. Через какое-то время, день или несколько, я обнаружил на подоконнике мертвого комара. Может, это был и не он, это и необязательно, чтобы я что-то понял из рассмотренной мною картины…

наблюдение

…успех. Все мы хотим быть успешными. Глупо отрицать, что существует гора этого самого успеха. И мы меряем человека, свое отношение к нему, через призму его местоположения относительно этой горы.

Во мне было заложено пренебрежительное отношение к успеху. Я помню себя таким с раннего возраста. Не было во мне никогда такой черты, чтобы я хотел конкурировать, преуспевать, становиться лучше, чем кто-то. Почему – ответить трудно. Может, я наблюдал такие паттерны поведения в своей семье. Тихо, не спеша, двигайся по жизни. Вот и двигался.

Сейчас я вижу, что это абсолютно нормальное желание – преуспеть, стать лучшим в чем-то, -- но раскрутить этот маховик, когда тебе почти 30 лет гораздо труднее, чем когда тебе 16-18 лет. Нельзя же списывать со счетов влияние возраста. Хотя я и не из тех людей, которые считают, что 30 лет – это пора окончательного остепенения, как говорят. Наверное, у меня кризис среднего возраста. Так это называется. Подведение черты – как прожил, что сделал, куда идти дальше? Понятнее не становится. Может, у кого-то это так и работает, что он мудреет с годами, все понимает и становится гуру собственной жизни. Я пока понял одно – я не хочу более ни минуты своей жизни тратить на то, что мне неинтересно. Буквально. Да, все оно может пойти не по плану. Я окажусь полнейшей бездарностью во всех вещах, которые мне нравятся. Ну и пускай. Зато время моей жизни будет потрачено на то, что любо моему нутру.

Я и понятия никакого не имею об успехе, признании. О том, как к этому приходят. Инструкции никакой нет. Ты сам болтаешься в этой пустоте, называющейся видимым миром, пытаясь нащупать что-то осязаемое для себя. И так легко запутаться. Мои тексты похожи на сожалительные, но это не так. Я нащупываю. Осень за окном. Я в потоке творчества.

Когда-то невод я закинул,

В нем была Нева.

Раскинул плечи, Бог покинул,

Вытащив со дна.

Я понимаю притяженье

Вызовом с глубин.

Я расквитаюсь с тобой позже,

Исполин.

Досада, боль, внутри огонь,

Снаружи – холод.

Я развиваюсь, ты молчишь,

Ну что ж, неплохо.

Во мне кипит немая ярость,

Внешний мир

Уж ощущает мою жалость,

В ней себя топил.

Томил, роптал, стенал и лаял

В четырех стенах.

Они сказали мне:

«Собака!»

Я им: «Гав-гав-гав!»

Во мне покоя не было,

Но как им объяснишь,

Что нет ценнее чувства,

Когда ты крепко спишь?

Я стал больше наблюдать мир вокруг. Если я еду в электричке сейчас, я не уставлюсь в смартфон как раньше. Мне гораздо интереснее разглядеть людей, которых я, с большой долей вероятности, никогда больше не увижу. Раствориться в этом наблюдении – одна из лучших форм созерцания. Недавно я возвращался Ласточкой из Выборга в Петербург после недельного пребывания там с семьей и просто наблюдал за пассажирами вокруг. С моего места были видны не слишком многие: я видел маму с девочкой лет девяти-десяти, перед ними сидели две девушки. Они знакомы, но ехали, занявшись каждая своими делами. Та, что сидела ближе к проходу, захватила мое внимание своим ярким нарядом. На ней была ярко-красная кофта оверсайз с изображением какого-то аниме, я не разбираюсь, а ниже была широкая длинная юбка ярко-желтого цвета. Контраст ее верха и низа сразу бросался в глаза, и я просто смотрел на нее. Лица я не видел. Она сидела чуть впереди меня в противоположном ряду сидений вагона, так что она не могла увидеть меня, не обернувшись достаточно сильно. У нее были темные волосы и черные кожаные сапоги – короткие и с острым носом. Она разговаривала с кем-то по телефону, подключив свои проводные наушники к айфону. Потом она достала свой макбук, поставила его на откидной мини-столик, встроенный в спинку впереди стоящего кресла, и открыла программу монтажа. Там еще ничего не было, но я сделал предположение, что сейчас она будет монтировать видео со свадьбы. Не знаю почему, просто пришло в голову. И-и-и… я почти угадал. Она стала перебирать фотографии с чьей-то свадьбы, удаляя не понравившиеся из этой длинной череды снимков. Я стал разглядывать ленту этих кадров. Фотографии были не очень хорошим, на мой взгляд. Не чувствовал я излучения любви в зародившейся семье. Мне пришла мысль, когда я смотрел на них через объектив красно-желтой фотографини, что их браку отпущено три года максимум. Иногда она проматывала снимки так быстро, что действо становилось для меня динамичным, и я увидел топорность их движения, улыбок, которая бывает у людей, которые многое скрывают друг от друга. Может, я и не прав, откуда мне знать?

В какой-то момент она обернулась и посмотрела в мою сторону, увидев, что я просто разглядываю то, чем она занимается. Мне показалось, что я смутил ее, но сам я уже не смущаюсь чужим смущением, как бывало со мной раньше.

Смотря на эту барышню, я слушал разговор двух подружек, сидевших позади меня. Точнее, я слушал музыку голоса одной из них. Мне он так понравился, что в какой-то момент я обнаружил себя сидящим так, чтобы мое левое ухо было чуть ближе к проему между сидениями, чем оно бывает расположено у человека, не увлеченного ничем позади него. Я не особо вслушивался в содержание их бесед. Так, выхватывал отдельные слова: об отношениях, о психотерапии, еще что-то… Когда до Финляндского вокзала оставалось ехать где-то восемь минут, я повернулся к ней и сказал:

-- Девушка, у вас один из самых приятных голосов, который я когда-либо слышал..

Она немного потупилась неожиданностью и ответила:

-- Спасибо, это очень мило, а я столько глупостей наговорила, - и несильно засмеялась.

-- Нет, нет, не только глупости, -- ответил я, улыбнулся и развернулся.

Картина может показаться странной, мол, мне следовало продолжить дальше разговор с ней, и я тоже об этом подумал, однако я просто сел и смотрел в окно. Потом она начала рассказывать своей подруге о каком-то литературном вечере, где, как я понял, присутствовал Дмитрий Быков и Борис Акунин. Я снова не слишком вслушивался, но я услышал, что кто-то из них пошутил пошлую шутку во время одного из выступлений, что не понравилось обладательнице понравившегося мне голоса.

-- Кто-кто пошутил пошлую шутку, -- спросил я, обернувшись, -- Акунин или Быков?

-- Быков..

-- А где проходила эта встреча?

-- В Черногории.

И вот мы почти приехали на вокзал, я встал и начал одеваться, подруги делали тоже самое. Носительница очаровавшего меня голоса была низенькой девушкой очень маленькой и хрупкой комплекции, те, кого сейчас в шутку называют полторашкой. Подруга ее была похожа на популярную ныне актрису Сидни Суини. Уже одевшись и смотря на полторашку, я спросил:

-- Вы, случаем, не открыты знакомству?

Она удивилась моему вопросу и протяжно ответила, на момент отведя глаза на свою подругу:

-- Нуууууу…. Не совсем..

Я знал, что она занята и вряд ли согласится, но мне потешило эго это протяжное «ну» и сомнения во взгляде на подругу.

-- Ну что ж, -- ответил я, -- всего доброго!

Она еще раз поблагодарила меня за комплимент в ее адрес. Я взял свою сумку и встал у выхода из вагона, ожидая прибытия…

мне нравится

…если быть честным, я устал увиливать от самого себя. Меня гложет тема отношения ко мне в моей семье, но я не могу написать об этом так уж прямо. Иногда мне кажется, что природа специально сделала меня таким, чтобы добавить немного нелепого веселья наблюдением за мной. Чувствую себя паршиво. Наружу просится надрыв, но я не понимаю его и сам.

Иногда думаю себе «да я заслужил такое отношение к себе». Я и сам не лучший человек на свете. Никто не лучший человек на свете. Я стал эгоистичнее, но только лишь потому, что всегда отдавал себя людям больше, чем отдавал себя себе. Как бы это странно ни звучало. Теперь маятник качнулся в другую сторону, я изменился.

Они стыдятся меня. Им нечего рассказать обо мне. Я знаю это. Нечем похвастать. На меня это давит. Но я не хочу поддаваться этому давлению. Таким образом можно пустить свою жизнь в русло угождения чужим желаниям. Я не хочу этого.

Через полчаса у меня онлайн-занятие древнегреческим. Меня спрашивают «зачем мне это», и мне нечего ответить, кроме того, что мне это нравится. Ни зачем. Когда я занят этим, я ощущаю, что нахожусь в самом правильном месте в самое правильное время. И всё.

Если вы на вопрос «зачем ты занимаешься этим», направленный на деятельность, которой вы занимаетесь ежедневно, хотите ответить честно что-то кроме «мне нравится», значит, вы занимаетесь не тем…