Ангел без крыльев

— И снять нельзя?

— Сам обруч исчез. Осталось это. Ремий сказал, что снять нельзя.

Мэри провела пальцем рядом с меткой, не задевая её. Больше ничего не спросила, и Серафима была ей за это благодарна.

Она рассказала о суде и обряде, о словах Ремия и миллионе жизней. Не сказала только про первые семь лет после школы. Не смогла вместить их в кухню, где пахло дрожжами и обычным молоком.

Мэри молчала, пока Серафима не закончила.

— Я не знаю, что означает твой браслет, - произнесла она наконец. - И не буду убеждать тебя, будто знаю, как всё исправить. Но пока ты живёшь здесь, тебя не выставят на улицу за неуспеваемость. Есть вещи, по которым мы договоримся. Запирать дверь. Предупреждать, если уходишь. Не пускать собаку к печи. Это не испытания.

Серафима опустила голову. Слова оказались неожиданно болезненными - не от жестокости, от точности. Она и в самом деле ждала очередного испытания. Уже думала, сколько покупателей будет сегодня, скольким можно помочь и засчитывается ли помощь одному человеку дважды.

— Можно я пока просто буду мыть посуду?

— Можно. Только сначала закатай рукава.

К полудню она узнала, что железные противни нельзя ставить мокрыми, что сахар со дна банки комкуется, что покупатели почти всегда тянут дверь на себя, хотя надпись просит толкать. Мэри давала сдачу, спорила с поставщиком и успевала менять воду Снежку. Пекарня жила мелкими требованиями, не дожидаясь, пока Серафима разберётся с собственной судьбой.

Старик в клетчатом пальто попросил половину батона. Мэри разрезала целый и сказала, что вторую половину уже заказали. После его ухода Серафима заглянула в книгу заказов.

— Не заказали, - сказала она.

Мэри высыпала крошки в ведро.

— Семён Никитич полагает, что пекари не должны видеть, когда у людей кончаются деньги.

— Можно было просто дать ему целый.

— Можно. А он мог просто перестать приходить.

Серафима взяла полотенце. Мэри не считала того человека спасённым. Не поставила отметку ни в одной книге. Ей удалось сделать что-то так, чтобы другой человек остался собой, и теперь Серафиме хотелось запомнить, как это делается.

* * *

На третий день Снежок потребовал гулять.

Он начал с тихого поскуливания, потом перевернул миску, после чего уселся возле двери и уставился на поводок. Мэри осмотрела лапу и разрешила четверть часа вокруг площади. Серафима сама запомнила путь по карте: два поворота, овощная лавка, сквер с фонтаном. Вернуться до выемки второй партии хлеба.

Снаружи пахло дымом, мокрыми листьями и горчицей из открытого лотка. Снежок вёл её рывками, останавливаясь у каждого столбика. Из трамвая на углу выходили люди; водитель ждал, пока женщина перенесёт через высокую ступеньку клетку с кроликами. Серафима неожиданно поняла, что давно не смотрела вверх. За три дня небо так и не стало родным, но перестало занимать весь мир.

У фонтана шумела вода. Каменный мальчик держал над головой рыбу, изо рта которой била тонкая струя. В чаше плавали листья и две детские лодки из коры. Пожилая женщина сидела на бортике, придерживая корзину, рядом парень в серой куртке читал объявление о найме грузчиков.

Снежок остановился возле урны. Серафима наклонилась проверить, не подобрал ли он кость, и в ту же секунду стальная застёжка ошейника раскрылась.

Всё случилось нелепо быстро. Щенок рванул вслед за чем-то блестящим, что скользнуло по плитам, прыгнул на низкий бортик и исчез в чаше. Раздался плеск. Серафима бросила поводок и побежала.

Воды было немного, щенку выше живота, но дно поросло скользкой зеленью. Он пытался упереться перевязанной лапой, падал на бок и от испуга бестолково бил передними. Серафима ухватилась за край, собираясь перелезть, когда парень в серой куртке уже шагнул в воду. Он подобрал щенка под грудь и сразу протянул ей.

— Держи. Осторожно, лапа.

Серафима прижала мокрую собаку к кофте. Снежок дрожал, но дышал ровно. Она проверила бинт, заглянула ему в глаза, только потом вспомнила о человеке в фонтане.

Он выбрался, оставляя на камне тёмные следы. Вода стекала с штанин прямо в ботинки. Парень был чуть старше неё, со светло-каштановыми волосами и коротким шрамом у подбородка. Серафима не сразу поняла, что именно её насторожило. Он улыбался слишком вовремя - ещё до того, как она подняла голову.

— Спасибо, - сказала она. - Он недавно поранил лапу, я не должна была…

— Ошейники ломаются. Твоя собака?

— Да.

Ответ пришёл раньше мысли. Щенка она знала три дня, а теперь стояла на площади и называла своим, не спрашивая разрешения.

— Эван, - сказал парень.

— Серафима.

Он посмотрел на неё так, будто имя уже слышал, но сразу занялся мокрым рукавом.

— Тебе нужно домой. Он мёрзнет.

Пожилая женщина на бортике предложила платок, и Серафима взяла его, пообещав вернуть. Пока она заворачивала щенка, Эван подобрал с земли поводок.

— Странно, - сказал он, осматривая застёжку.

— Что?

— Почти новая.

Она протянула руку, забрала поводок. Между петлёй и карабином застряла тонкая серая нить. Серафима решила, что это обрывок собственного рукава.

Эван предложил проводить. Она отказалась. Объяснила, что недалеко, и он не стал настаивать. Только посмотрел вслед, когда она свернула у лавки.

Уже возле пекарни Серафима увидела на внутренней стороне манжеты блёстку. Крошечный перламутровый осколок, прилипший к мокрой шерсти. В Камелии такую пыль оставляли дешёвые иллюзии на праздничных перьях. На Земле это могло оказаться чем угодно: краской, чешуёй, слюдой из штукатурки.

Она стёрла её пальцем, но ошейник принесла Мэри целиком.

Мэри сперва сменила щенку повязку и послушала дыхание, потом взялась за застёжку. Долго щёлкала ею возле лампы.

— Я покупала его у Веры. Такие сами не открываются.

— Я могла плохо застегнуть.

— Могла. А могла и не ты. Где это произошло?

Серафима рассказала. Мэри отложила ошейник в ящик, достала другой - старый, кожаный, с обычной пряжкой.

— Спасибо тому парню. Но пока без фонтана. И смотри, что он подбирает.

После обеда Эван пришёл в пекарню.

Он принёс чистый платок.

— Для Снежка, если снова понадобится, - сказал он.

Тот, который дала пожилая женщина, уже сох наверху. Серафима взяла новый свёрток и подумала, что по рассказу о девушке с белой собакой найти пекарню нетрудно. Амулет оставался холодным: Эван не объяснил, откуда знает адрес. Это объяснение она достроила сама.

Он купил две булки, одну съел у стойки. Спросил Мэри, нужен ли помощник носить муку. Мэри ответила, что за работу платит по четвергам и документы смотрит до первого мешка.

— Я здесь недавно, - сказал он.

— Весь город здесь когда-нибудь был недавно. Документы есть?

Он достал сложенный лист. Мэри прочла, вернула и велела прийти утром, если не передумает. Эван кивнул. Серафима видела, как он расправил плечи, будто выдержал экзамен, о котором остальные не подозревали.

У двери он остановился.

— Как Снежок?

— Хорошо, - ответила она и только потом вспомнила: возле фонтана она не называла собаку.

— Я услышал от женщины, - добавил Эван. - Ты говорила с ним.

Возможно, так и было. Она в страхе много чего говорила. Амулет оставался холодным.

Эван ушёл, а Серафима ещё постояла у окна. В кармане лежала записка Ники. Впервые за всё время в Речном ей захотелось не помочь, не вылечиться и не заслужить возвращение. Ей захотелось проверить собственное впечатление, даже если оно окажется ошибочным.

Она достала из ящика ошейник и положила его рядом с чужим платком.

Глава 6 Доставка к полудню

Торт для восьмидесятилетней учительницы был самым дорогим заказом недели.

Мэри делала его с вечера: два коржа с орехами, кислый вишнёвый слой, крем, который нужно остудить ровно до той температуры, когда ложка уже оставляет след, но ещё не стоит. На верхнем корже Серафима вывела «Вере Павловне» и испортила последнюю букву. Мэри срезала крохотный кусочек крема, дала ей другую насадку и сказала, что именинница в своё время исправила столько чужих букв, что не обидится на одну свою.

Эван с утра перетаскивал мешки. Поставщик запоздал, поэтому ему пришлось помогать разгружать прямо с уличной повозки, обходя покупателей. Он работал быстро, но за ручную тележку взялся не с того конца. Мэри придержала его за локоть.

— Если придавишь себе ногу, я тебя в булочную корзину не помещу. Смотри сюда.

Он молча выслушал и повторил правильно. Серафима заметила его раздражение: короткий вдох, челюсть, которую он сжал до белого пятна у уха. Потом Эван поставил тележку и поблагодарил. Это было обычное, незначительное усилие, но почему-то наблюдать за ним оказалось интереснее, чем за его уверенной улыбкой.

К одиннадцати торт стоял в коробке. Укреплённое картонное дно, бумажная ручка, записка с адресом: Дом работников шлюза, Запрудная, восемь.

— Я отнесу, - предложила Серафима.

Мэри подняла глаза от счётной книги.

— Там мост и лестница. Весит три килограмма.

— Я умею ходить по лестницам.

Она ответила резче, чем собиралась. Мэри закрыла книгу.

— Хорошо. Я не сомневалась в твоих ногах. Сомневалась в ручке коробки. Возьми снизу и не стесняйся ставить, если устанешь.

Серафима почувствовала жар в лице. Эван у окна проверял пустые ящики и сделал вид, что разговора не слышал. От этого стало ещё неловче.

— Я могу пойти рядом, - сказал он через минуту. - Мне нужно на Запрудную.

— Куда именно? - спросила Мэри.

— Смотреть комнату.

Амулет под рубашкой едва нагрелся. Не обжёг, как при прямой лжи, а стал заметно теплее кожи. Серафима подняла голову. Эван смотрел на Мэри, и изумруд снова остыл.

Он мог действительно смотреть комнату, но не на Запрудной. Мог придумать поручение, чтобы пройти с ней. Раньше Серафима радовалась бы этому. Теперь думала о незастёгнутом ошейнике.

— Я справлюсь сама, - сказала она.

Эван отступил от двери, освобождая проход.

На Запрудную вела дорога вдоль канала. На той стороне старые дома теснились друг к другу, балконы почти соприкасались. Между двумя окнами висела бельевая верёвка; красная рубашка полоскалась над водой, и пожилой мужчина снимал её длинным шестом. Серафима поравнялась с открытым окном мастерской, где стучал молоток, потом с чайной, откуда пахло апельсиновой коркой. Она запоминала запахи, как раньше запоминала переходы. На Земле всё указывало дорогу.

Перед мостом стояла тележка с углём. Возчик проталкивал её по доскам, ругаясь вполголоса. Справа, у самого края, оставалась узкая полоска. Серафима подождала. Сзади подошли люди, кто-то попросил пропустить.

Она переступила через выступившую скобу, и бумажная ручка лопнула.

Серафима успела подхватить коробку снизу. Угол ударил по колену, она сделала лишний шаг и оказалась на мокром краю настила. Ладонь соскользнула с перил. Она ещё могла бы выронить торт и удержаться, но в голове уже возникло лицо Мэри, два вечерних часа у плиты, восемьдесят лет чужой жизни, которые не должны заканчиваться раздавленным кремом.

Она прижала коробку и упала.

Точнее, начала падать. Мир повернулся: мост оказался сбоку, вода - впереди. Под мостом шла лодка, и сидевший на корме мальчик поднял голову. Серафима не успела крикнуть.

Браслет сжал запястье.

Не больно - слишком плотно, будто невидимый обруч упёрся в кость. Золотой рисунок под кожей разгорелся. Воздух между её рукой и железной скобой стал густым. Коробка замерла у груди. Серафима услышала собственный вдох, но выдохнуть не смогла. Холод пошёл от запястья к локтю; пальцы отнялись сразу.

Кто-то схватил её за пояс.

— Отпусти коробку! Слышишь? Отпусти!

Она не могла. Пальцы держали картон, не подчиняясь ей. Лодка стукнулась о каменную опору, люди закричали на обоих берегах. Серафима увидела над собой лицо незнакомого парня, чёрные от масла волосы, пятно ржавчины на щеке. Он лежал животом на настиле и тянул её к себе.

Второй человек схватил его за ноги. Вместе они перевалили Серафиму через край. Коробка ударилась о доски; крышка сдвинулась, крем прилип к бумаге. Холод оборвался. Она закашлялась так сильно, что не смогла сразу сесть.

— Ты ушиблась?

— Торт, - выговорила она.

Незнакомец посмотрел на коробку, потом снова на неё.

— Торт дышит прекрасно. А ты?

Серафима хотела ответить, но зубы застучали. Люди вокруг спорили о скобе, о перегруженной тележке, о том, кто должен чинить мост. Ей накрыли плечи чьим-то пальто. Парень взял её ладонь и тут же отпустил.

— Ледяная. Ты долго висела?

Серафима посмотрела на скобу. Между нею и меткой на запястье на миг тянулась серебряная полоска. Теперь там был только воздух.

— Не знаю.

— Я Илья. Работник шлюза, когда не вытаскиваю людей с тортами. Пальцами пошевелить можешь?

Она попыталась. Большой палец дрогнул. Остальные лежали на картоне, будто чужие.

Илья перестал улыбаться.

— Пойдём в мастерскую. Тут рядом. Торт тоже возьмём.

В мастерской пахло керосином. На стене висели ключи разных размеров, под столом стояли сапоги выше человеческого колена. Илья усадил её возле небольшой печки и подал кружку тёплой воды. Не горячей; когда Серафима потянулась прямо к огню, он отодвинул табурет.

— Если не чувствуешь, можно обжечься и не заметить.

Вошёл мужчина в кожаном переднике, тот самый, что держал Илью за ноги. Назвался Тарасом, мастером второй смены. Осмотрел мост с порога, выругался и потащил на улицу доску с надписью «Проход закрыт». Только потом вернулся к Серафиме.

— Врач нужен?

— Сейчас лучше, - сказала она.

Это было неправдой. Изумруд тут же прижёг грудь. Илья заметил, как она вздрогнула.

— Всё равно посиди. Я отнесу заказ, пока он окончательно не стал оладьем. Куда?

Серафима назвала адрес. Илья рассмеялся.

— Так это для нашей Веры Павловны. Тогда точно не пропадёт. Она десять лет преподавала мне арифметику и уверена, что ещё не поздно.

Он поднял крышку. Надпись немного сползла, но цветы у края сохранились.

— Скажу, что ветер.

— Не говори, - попросила Серафима. - Я сама расскажу.

Илья взглянул на неё с неожиданной серьёзностью, затем кивнул.

Они дошли вместе. Вера Павловна оказалась невысокой женщиной с густыми белыми волосами. Она выслушала рассказ, проверила пульс Серафимы, велела Илье поставить чайник и только после этого заглянула в коробку.

— Я столько лет слышала, что слишком строго ставлю оценки, - сказала она. - Теперь наконец получила отметину сама. Разрежем с другой стороны.

На празднике было шестеро. Серафима сидела между Ильёй и женщиной в форме речной службы. В тарелке таял вишнёвый крем. Она видела, как медленно возвращается цвет в её пальцы, и думала о человеке на корме лодки: если бы он стоял, если бы она задела его ногой, если бы браслет удержал не её…

До этого дня подарок небесных богов был чужой меткой на руке. Теперь он оказался действием, для которого она не знала ни правил, ни цены.

Обратно Илья пошёл с ней сам. По дороге остановился у моста, вытащил из кармана мел и обвёл опасную скобу.

— Починят? - спросила Серафима.

— Если Тарас отнесёт заявку - через месяц. Если я принесу две хорошие скобы из старого склада - завтра. Придётся ещё убедить кладовщика, что это не воровство.

— А разве это воровство?

— По его книге - да. По моей ноге, которую я здесь чуть не сломал, - ремонт. В книгах вообще редко хватает ног.

Серафима неожиданно засмеялась. Илья посмотрел на неё, улыбнулся и больше не расспрашивал о падении.

У пекарни стоял Эван.

Он шагнул навстречу так быстро, что Илья инстинктивно остановился между ними.

— Что случилось?

— Я упала, - ответила Серафима. - Уже всё в порядке.

— Мэри тебя ждёт.

Она прошла мимо. Илья помог занести пустую коробку, представился Мэри, объяснил, что случилось на мосту, не добавив ничего про холод и странно задержавшееся падение. Мэри слушала, скрестив руки. Потом взяла Серафиму за здоровое запястье, перевернула ладонь и потребовала назвать все пальцы, которых касалась.

Два она не почувствовала.

— Наверх. Одеяло. Суп. Я сейчас приду.

Возражать не хотелось. Серафима вдруг поняла, что устала до тошноты.

Когда Илья ушёл, Эван остался у лестницы. Он смотрел на золотой рисунок, выглядывавший из рукава.

— Он тебя удержал?

Серафима подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

Эван помедлил на долю секунды.

— Ты держалась за край, наверное. Я хотел сказать - мост.

Изумруд нагрелся. На этот раз сильнее.

Серафима прижала ладонь к груди, будто поправляла цепочку. Эван заметил движение. Его лицо стало совсем неподвижным.

— Я устала, - сказала она. - Поговорим в другой раз.

Наверху Мэри поставила перед ней суп и уселась на пол у кровати. Серафима рассказала про воздух, ставший густым, про холод и про слова Эвана. Мэри спросила, хочет ли она, чтобы он больше не приходил.

Серафима долго смотрела в тарелку.

— Пока нет. Я хочу понять, что он знает. Но я не буду оставаться с ним одна.

— Тогда я сама дам ему работу во дворе. И буду рядом.

— Ты мне веришь?

Мэри выпрямилась, потёрла затёкшую ногу.

— Я верю, что ты напугана и пытаешься разобраться. Остальное мы проверим.

К вечеру чувствительность вернулась. Серафима лежала с ладонью под щекой и поочерёдно шевелила пальцами. Каждый послушный палец казался маленьким доказательством, что её тело ещё принадлежит ей.

На столе стояла пустая коробка от торта. Мэри вырезала из неё ровное дно и принесла карандаш. Серафима нарисовала мост, железную скобу и место, где остановилось падение. Возле линии от руки к опоре написала: «Держит расстояние? Холод. Два пальца. Не применять в одиночку».

Подумала и добавила: «Я не согласилась. Он сработал сам».

С этой строчкой было труднее всего примириться.

Глава 7 Лёд в тёплых домах

На седьмой день в Речном Серафима научилась продавать хлеб.

Главное состояло в том, чтобы не разрезать горячую буханку сразу после печи, даже если покупатель уверяет, что всю жизнь только так и делал. Ещё следовало считать деньги до того, как человек вышел за дверь, записывать долги полным именем и отличать настоящую спешку от человека, который просто любит говорить, что спешит.

Она путала последнее постоянно. Мэри принимала сдачу, возвращённую с обиженным видом, и не делала замечаний при чужих. Вечером они считали кассу. Серафима предлагала возместить недостачу из денег Ремия. Мэри отказывалась от половины суммы: две монеты потеряла сама.

— Работа иногда состоит в том, чтобы узнать цену собственной рассеянности, - сказала она. - Неприятно, зато запоминается.

Эван работал у них по утрам. Приходил до открытия, носил воду, получал плату в конце смены и уходил. Мэри пока не оставляла его в помещении одного. Серафима не знала, заметил ли он это. Несколько раз он пытался заговорить о мосте, однако она отвечала, что не хочет вспоминать падение. Это была правда, хотя и не вся.

Сегодня ей хотелось выйти в город. На площади открывался осенний рынок, и Мэри поручила купить сушёную вишню. Дала деньги с запасом и предупредила не брать ту, что продают в красивых плетёных рожках: на дне всегда косточки.

Снежок уже наступал на лапу. У дверей он исполнил короткую пляску на трёх здоровых, пока Серафима пристёгивала поводок, и попытался съесть бахрому её шарфа. В новом кожаном ошейнике он выглядел важным и неуклюжим, как маленький чиновник.

На рынке торговали всем сразу. Дым от жаровен пересекался с паром над котлами. На длинной верёвке висели жестяные кружки, звеневшие от ветра. Мужчина в шляпе предлагал угадать вес тыквы, рядом девочка продавала бумажных птиц: если дёрнуть за нитку, птица взмахивала крыльями. Серафима задержалась перед лотком, потом купила одну, зелёную. Девочка показала, как сложить хвост, чтобы он не мешал движению.

Серафима спрятала птицу в сумку. Не украшение, не обещание вырасти. Просто игрушка, которую она почему-то никогда не покупала.

Вишню пришлось искать на другом конце площади. По дороге Снежок увлёк её к корзине с гусями. Продавщица пригрозила выписать ему счёт за моральный ущерб; самый крупный гусь вытянул шею и убедительно подтвердил, что ущерб нанесён. Серафима поспешила дальше.

Эван стоял у мастерской жестянщика. На прилавке перед ним лежал маленький медный таз. Он сторговался, получил его завёрнутым в газету и только потом увидел Серафиму.

— Для твоей комнаты? - спросила она.

— Да. Вода течёт с потолка в одном месте. Проще поставить таз.

Амулет не шевельнулся. От того, насколько внимательно она прислушалась к собственной груди, Серафиме стало стыдно. Постоянная проверка не делала её спокойнее. Она начала подозревать даже точные ответы, словно знала заранее, что за каждым прячется ещё один.

— Ты купила птицу, - заметил Эван.

Зелёный хвост торчал из сумки.

— Она летает, если дёргать за нитку.

— Иначе сама бы улетела.

Она улыбнулась, прежде чем успела остановиться. Эван улыбнулся в ответ, немного растерянно, и на мгновение показался не человеком, который знает больше, чем говорит, а восемнадцатилетним парнем с тазом под мышкой.

Он помог донести вишню до края площади. У лотка с горячими орехами предложил ей кулёк; Серафима согласилась, отдала половину денег и услышала от продавца, что так даже лучше, потому что он всегда забывает, сколько стоит один. На вкус орехи были сладкими и чуть горькими у обожжённого края. Снежок крутился возле их ног, безуспешно изображая голодающего.

— Ты всё время смотришь наверх, - сказал Эван.

Серафима задержала орех у губ.

— Откуда ты знаешь, что всё время?

— На рынке виднее. Люди в основном следят за карманами.

Она перевела взгляд на низкие тучи. Сказать «я ищу дом» было бы слишком просто. Она искала родителей, извинение, путь назад - и одновременно надеялась, что какое-то время его не найдёт.

— Раньше жила высоко, - ответила она.

Эван кивнул. Его пальцы сильнее сжали газетный свёрток. Он тоже посмотрел вверх, но иначе: быстро, проверяя, не возникло ли что-нибудь у него за спиной.

Илья нашёл их у часовни. Он вёз на велосипеде длинную железную дугу и двумя короткими звонками попросил уступить дорогу. Серафима подняла руку. Илья затормозил слишком резко, дуга съехала, и всем троим пришлось ловить её раньше, чем она ударит по корзинам с яблоками.

— Зато тормоза работают, - сказал он, когда железо снова легло на багажник. - Это для твоего моста. Кладовщик потребовал расписку в трёх экземплярах. Один я ему нарисовал, потому что бумаги не хватило.

Илья был на год старше Эвана, однако разговаривал со всеми одинаково, будто давно устал от того, что возраст должен объяснять способ держать гаечный ключ. Эван предложил помочь донести дугу. Илья принял помощь без церемоний и дал ему противоположный конец.

До моста они дошли вместе. Там Илья проверил новый крепёж и оставил железо мастеру. Затем повернулся к Серафиме.

— Мэри сегодня свободна после обеда?

— А что?

— У нас на Печной живёт Агата. Её кот третий день лежит у плиты. Обычно он лежит на плите, видишь разницу? Я сказал, что принесу врача. Агата сказала, что у неё денег нет. Я ответил, что коту счёт не пришлют, потому что он неграмотный.

— Мэри больше не принимает как ветеринар.

— Знаю. Поэтому я хочу спросить, а не принести ей чужого кота прямо в тесто.

Серафима пообещала передать. Эван молча перевесил таз в другую руку. Когда они разошлись, он не пошёл с ней до пекарни, хотя прежде находил для этого причины.