Ангел без крыльев

Серафима подняла руку.

Учитель недовольно опустил книгу.

— Условия написаны на доске.

— Он заставляет Нику делать его работу.

Класс затих. Ника так резко отодвинулась от Серафимы, будто между ними провели границу. На лице у неё был не страх наказания. Она боялась того, что случится после уроков.

Учитель подошёл, посмотрел на пустой лист Азраэля, затем на исписанную страницу Ники.

— Никто никого не заставляет. Серафима, занимайся своим заданием.

Потом он выдвинул между партами тяжёлую деревянную перегородку. Теперь Ника не видела Серафиму, а Азраэль по-прежнему сидел рядом.

После занятий Серафима задержалась, складывая учебники. Ей казалось, что нужно придумать ещё какую-то фразу, более ясную и убедительную. Ника вышла первой. В дверях оглянулась, приоткрыла рот и ничего не сказала.

В переулке между школой и северным мостом ждали трое.

Серафима узнала Азраэля по обуви: мягкие белые сапоги никогда не пачкались, даже после дождя. Он встал поперёк дороги. Его друзья опустились с крыши за её спиной.

— Давай сюда сумку.

— Зачем?

— Посмотрю, не украла ли ты мои ответы.

Он взялся за ремень и потянул. Серафима вцепилась в него обеими руками. В сумке лежал чертёж, который отец разрешил принести на урок труда: маленький мост с винтовым спуском. Она целую неделю выводила тонкие линии, и учитель так и не дал ей показать работу.

— Отпусти.

— А то что? Улетишь?

Один из мальчиков рассмеялся и ткнул пальцем ей между лопаток.

Серафима ударила Азраэля кулаком. Не так ловко, как потом рассказывала себе: задела зубы, содрала кожу на пальцах и едва не упала вслед за ним. Он выпустил ремень. Этого хватило, чтобы побежать.

До дома она добралась с распухшей рукой и разорванным воротником. На кухне пахло супом. Она сказала матери, что упала на лестнице, и впервые намеренно зажала амулет в кулаке, чтобы Айрана не заметила, как он нагрелся.

Утром её вызвали к директору.

Азраэль сидел у стола, прижимая к носу аккуратно сложенный платок. Ни разорванного воротника, ни разбитых пальцев у него не было. Рядом стоял школьный смотритель. Он видел вчерашнюю погоню, но теперь рассматривал трещину на стене.

— Мне нужно выслушать всех, - начал директор.

Серафима обрадовалась слишком рано.

Она рассказала о контрольной, угрозе Никиному брату, переулке и сумке. Когда показала содранную кожу на костяшках, директор отодвинулся, чтобы не испачкать рукав.

— Вы понимаете, что ударили другого ученика?

— Он не давал мне пройти.

— Можно было обратиться к взрослым.

Она посмотрела на смотрителя. Он отвёл глаза.

— Я обращалась. На уроке.

Директор поправил бронзовую птицу на столе. У птицы было одно крыло чуть выше другого; он упорно пытался выровнять их, и Серафима следила за его пальцами, ожидая решения.

— Нам нельзя допускать насилия, - произнёс он наконец.

— Тогда скажите ему, чтобы он перестал.

Азраэль убрал платок.

— Я расскажу отцу, что у вас в школе бьют учеников. Он будет очень рад узнать, на что идут его деньги.

Директор перестал трогать птицу.

Так Серафима узнала, что взрослый человек может испугаться ребёнка и заставить заплатить за этот страх другого ребёнка.

Она помнила бумагу об исключении, но не слова, написанные на ней. Помнила подпись, свежую, с маленькой кляксой у нижнего края. Смотритель открыл ей дверь и даже придержал её с вежливостью, от которой захотелось закричать.

В классе Ника ждала возле её парты. В руках держала забытый чертёж.

— Я сказала, что это неправда, - выпалила она. - Я пошла к нему сама. Он велел не мешать.

Серафима взяла лист. Угол, за который вчера тянули сумку, оторвался; половина мостовой опоры исчезла.

Ника попыталась её обнять. Серафима отстранилась. Ей было стыдно, что человек, которого она защищала, видел её поражение. Стыд оказался глупым, несправедливым и очень живучим.

Только много лет спустя она сумела мысленно вернуться в этот класс и увидеть ещё одну вещь: Ника не убежала. Пока остальные делали вид, что ничего не случилось, она стояла возле пустеющей парты и держала чужой порванный мост.

Теперь Ника стояла у стены суда с пачкой бумаг. Простое серое платье, крылья стянуты рабочей лентой, волосы заколоты двумя разными шпильками. Она записывала каждое слово, иногда оглядываясь на старшую переписчицу.

Серафима подняла руку в коротком приветствии. Ника едва заметно кивнула.

— Артефакт не обнаружен, - говорил судья. - Обвиняемый признаёт, что вынес его из зала Сопряжения?

— Признаю.

Шёпот прошёл по рядам.

— С какой целью?

Люцифер посмотрел на пустую чашу.

— Чтобы прекратить использование, о котором вы предпочитаете молчать.

— Вам предложено отвечать по существу.

— Я и отвечаю.

Судья поджал губы. Сидевший слева советник наклонился к нему, что-то прошептал и показал на документ.

— Где Сопряжение сейчас?

— Не у меня.

Серафима ощутила, как Айрана сжала край скамьи.

— Кому вы его передали?

— Никому.

Он опять говорил правду.

Серафима коснулась амулета и вдруг почувствовала себя в комнате, где все знают правила игры, кроме неё. Правдивые слова выстраивались в стену ничуть не хуже ложных.

Свидетелей вызывали по одному. Двое стражников рассказали о погоне. Мастер охранного контура подтвердил, что замок центральной чаши был открыт изнутри. Серафиму не вызвали.

— Они же велели мне прийти, - прошептала она.

Отец не ответил. Он смотрел на двери.

Суд длился меньше часа.

Люцифера приговорили к бессрочному заключению в Нижнем пределе. Когда судья произнёс название, люди на передних рядах отодвинулись друг от друга. Серафима знала о Пределе только то, что говорили школьные учебники: туда отправляли тех, кому нельзя позволить вернуться. Урок заканчивался на этой фразе, и вопросов учитель не принимал.

Азраэль вскочил.

— Вы не имеете права!

Один из стражников повернулся к нему, но Люцифер поднял ладонь.

— Сядь.

Он произнёс это негромко. Азраэль сел так резко, будто под ним обломились колени.

Люцифера повели к боковой двери. На мгновение он оказался совсем близко к последнему ряду.

— Береги руку, - сказал он Серафиме.

Никто, кроме их семьи, не услышал.

Даниэль встал. Стражник заслонил проход плечом. Люцифер уже шёл дальше.

После суда им велели остаться.

— Обряд перенесён на сегодня, - объяснил тот же молодой чиновник. - В связи с обстоятельствами.

— С какими? - спросил Даниэль.

— Распоряжение Совета.

Айрана шагнула вперёд.

— Нам обещали время до завтра.

— Мы знаем, что произошло в саду.

Чиновник сказал это тихо. Он не посмотрел на Серафиму, и от этого стало страшнее.

В малом зале их ждал Ремий. За ночь он словно постарел; на манжетах были чернильные пятна.

— Ты помнишь меня? - спросил он Серафиму.

— Вы приходили, когда мне было девять. Проверяли, не выросли ли крылья.

Врач опустил голову.

— Покажи запястье.

Айрана встала между ними.

— Прежде скажите, что с ней будет.

— Внизу метка перестанет беспокоить центральный контур. Ей станет легче.

— Я спросила о дочери.

Он провёл ладонью по лицу.

— Браслет выбрал носителя. Снять его обычным способом нельзя. Оставаться здесь опасно.

— Для меня или для Камелии? - спросила Серафима.

Ремий посмотрел прямо на неё.

— Я не уверен.

Это был первый ответ за два дня, который она смогла принять.

Ей дали сумку. В ней лежали тёмное платье, две рубашки, небольшой кошелёк и бумаги с земной печатью. Всё было приготовлено заранее, вплоть до размера обуви. Серафима долго смотрела на неё, прежде чем переобуться.

— Где я буду жить?

— В городе Речном. На Мельничной улице есть пекарня. Её хозяйка получает письма от хранителей перехода.

— Она знает, что я приду?

Ремий замялся.

— Должна знать.

Он протянул ей сложенный листок. На нём было всего несколько строк и рисунок круглой вывески.

— А родители смогут со мной связаться?

— Обычный переход закрыт. Письма проходят редко.

Даниэль отвернулся к окну.

Серафима внезапно рассердилась. На этот зал, на приготовленные ботинки, на отца, который не мог ничего исправить, на мать, не рассказывавшую всей правды, на себя - за то, что сейчас хотелось только попросить остаться дома.

— Если вы отправляете меня спасать людей, - сказала она, - почему не объяснили, как?

Никто не ответил.

На полу зажёгся круг с пятью линиями. Такой же, как на её руке.

Мать обняла её крепко, почти больно.

— Ты не обязана заслуживать право вернуться к нам, - шепнула Айрана. - Что бы тебе ни говорили.

— Тогда почему я ухожу?

Айрана отстранилась. В её глазах стояли слёзы. Серафима в детстве думала, что ангел правды всегда знает правильный ответ; теперь перед ней была женщина, которой нечего сказать дочери.

Даниэль вложил в сумку маленький складной нож и клубок серебряной проволоки.

— Проволоку не нагревай. Она держит форму, пока холодная. Помнишь мостовой узел?

Серафима кивнула.

— Если что-нибудь сломается, попробуй сначала понять, на чём оно держалось.

Он обнял её, и она почувствовала на щеке жёсткую щетину.

У самой двери появилась Ника. Старшая переписчица окликнула её, но та сделала вид, что не слышит.

— У тебя расстегнулась сумка, - сказала Ника.

Она присела, потянула застёжку и незаметно сунула в карман сложенную полоску бумаги. Серафима успела накрыть её пальцы своей ладонью.

— Спасибо.

— Потом, - ответила Ника.

Ремий велел встать в центр круга. Серафима шагнула туда сама. Ей вдруг стало важно, чтобы последнее движение в этом зале принадлежало ей.

Когда свет поднялся до колен, она ещё видела родителей. Когда дошёл до плеч, лица расплылись. Мать что-то говорила, отец держал её за руку.

Потом исчезли стены.

Серафима ожидала падения. Вместо него было ощущение, что кто-то медленно протягивает её сквозь узкую щель. Заныла метка, сумка ударила по бедру, и чужой ветер обжёг губы запахом воды, дыма и мокрого железа.

Она открыла глаза посреди улицы.

Под ногами была земля.

Впервые в жизни она знала, что под этой землёй есть ещё что-то, а не бесконечное небо.

Глава 4 Мельничная улица

Первый человек, встретившийся Серафиме, чуть не сбил её велосипедом.

Он затормозил, выругался и объехал, звоня в маленький колокольчик. Она отскочила к стене. На стене была нарисована синяя стрелка, под ней написано: «К пристани».

Люди вокруг торопились. У женщины с красным зонтом капало с рукава, мальчик тащил за собой деревянную тележку, двое рабочих несли длинное стекло и кричали прохожим, чтобы расступились. Никто не смотрел на спину Серафимы.

Сначала это показалось невероятным облегчением.

Через полчаса - другой разновидностью одиночества.

Она спрашивала дорогу трижды. Первый мужчина не остановился, вторая женщина показала куда-то за канал, третий человек сказал: «От моста налево», - но мостов оказалось два. Город был построен так, будто все люди заранее знали, куда идут.

На площади Серафима купила булочку. Деньги подошли; продавщица отсчитала сдачу с таким привычным видом, что на секунду захотелось рассказать ей всё. Вместо этого Серафима спросила, где Мельничная улица.

— Через парк. Потом вдоль воды. Только не через нижнюю калитку, её давно заперли.

Парк пах сырыми листьями. Деревья росли из тёмной земли, корни были толстыми, в выбоинах стояли лужи. Серафима остановилась и осторожно нажала каблуком на мягкую почву. За ветвями не белело небо.

У фонтана сидели трое мальчишек. Один подбрасывал в ладони камень, двое других заглядывали за скамейку. Оттуда доносился тихий скулёж.

Серафима замедлила шаг.

Щенок был белым, только бока покрывала грязь. Он пытался забиться под скамью, но мальчик перегораживал ему путь ботинком. Камень ударился о плиту совсем рядом с лапой.

— Хватит, - сказала Серафима.

Трое одновременно обернулись.

— Иди своей дорогой.

Она посмотрела на щенка. Он дрожал так мелко, что шерсть словно шевелилась отдельно от тела.

— Отойдите.

Мальчик с камнем встал. Он был моложе неё, но выше, и, кажется, привык считать это достаточным доводом.

— Ты глухая?

Серафима посмотрела ему за плечо.

— Вы его знаете? - громко спросила она.

По дорожке шла женщина с сумкой продуктов. Она остановилась.

— Кого?

— Я хочу узнать, куда отнести щенка. Он ранен. Эти мальчики, наверное, живут рядом.

Женщина перевела взгляд на белый комок, потом на камень.

— А ну-ка покажи руку.

Мальчик отступил.

Серафима успела присесть и подхватить щенка. Тот дёрнулся от боли, и она чуть не выронила его, но прижала к груди поверх кофты. Застёжка сумки ударила по колену.

— Она его украла! - крикнул мальчик.

— Я хорошо тебя запомнила, - сказала женщина.

Этого оказалось достаточно. Трое пошли прочь, сперва медленно, потом быстрее, а у поворота побежали.

Серафима осталась стоять с щенком на руках. Колени дрожали. В голове глупо вертелась мысль, что на небесах ей потребовались годы, чтобы понять: если один взрослый отвернулся, можно попробовать обратиться к другому. Здесь хватило одного дня.

— Он твой? - спросила женщина.

— Нет. Я увидела их и…

— Понятно. Не сжимай так сильно, ему трудно дышать.

Она поставила сумку, раздвинула мокрую шерсть и осмотрела лапу.

— Кость, кажется, цела. Но нужен врач.

— Где его найти?

— Сейчас у нас, потом позвоним. Я раньше лечила животных. Пойдём, тут недалеко.

— Мне нужно на Мельничную.

Женщина подняла глаза.

— Так мы почти соседи. Я Мэри.

У неё были широкие ладони с короткими ногтями и шрам на большом пальце. На запястье висела связка ключей. Один ключ был длинным, медным, непохожим на остальные.

— Серафима.

— Полным именем или можно Сима?

— Можно.

Они прошли по переулку, миновали запертую калитку и вышли к каналу. Вода подёрнулась мелкой рябью; за ней тянулись дома с узкими окнами, а над крышами поднималась башня с часами.

Пекарню Серафима узнала по рисунку Ремия.

Круглая вывеска с двумя колосьями качалась над дверью. Один колос был отломан, но его аккуратно пририсовали белой краской прямо на кирпиче.

— Вы здесь работаете?

— Живу по соседству и работаю здесь. Это разные вещи, но я всё время забываю.

Мэри перебрала ключи. Замок поддался не сразу.

— Завтра починю, - сказала она и усмехнулась. - Если услышишь это снова через неделю, не верь.

Внутри было тепло. На стойке лежали перевёрнутые корзины, у стены стояли мешки муки, а под потолком сушились пучки мяты. Серафима вдохнула хлебный запах и внезапно поняла, как сильно замёрзла.

Мэри освободила стол, постелила полотенце и велела принести воду из чайника. Серафима не знала, какой из металлических предметов называется чайником, но догадалась по носику.

Пока щенку промывали лапу, она держала его голову у себя на ладони. Он тихо скулил и пытался лизнуть её палец.

— Ты откуда приехала? - спросила Мэри.

Серафима посмотрела на сумку у двери.

— Издалека.

— Это я уже поняла. Тебя ждут?

— Мне сказали прийти сюда.

Мэри перестала разматывать бинт.

— Кто?

Серафима достала письмо. Долго расправляла его непослушными пальцами. Мэри взяла лист, прочитала и присела на соседний стул.

В пекарне затрещала остывающая печь.

— Значит, всё-таки прислали, - сказала она.

— Вы знали?

— Я знала, что однажды может кто-нибудь прийти. Письму лет пятнадцать. Я думала, это семейная шутка.

Она подняла глаза на Серафиму.

— Сколько тебе?

— Семнадцать.

Мэри выдохнула сквозь зубы.

— Великолепно. Даже предупредить не удосужились.

Серафима вдруг почувствовала себя лишней. Её передали как неудобный груз, не спросив ни того, кто отправлял, ни того, кто принимал.

— Я могу уйти.

— Можешь, - ответила Мэри. - Но сначала согреешься, поешь и дашь мне позвонить ветеринару. А потом решим, куда ты пойдёшь.

Она встала и достала второе полотенце.

— Комната наверху пустует. Сегодня переночуешь там. Я останусь внизу: щенка надо наблюдать. Есть кому сообщить, что ты добралась?

Серафима покачала головой.

— Не сейчас.

Мэри посмотрела на неё внимательнее, но расспрашивать не стала.

Щенок уснул на тёплой ткани. У него был розовый нос и одно серое пятно под ухом, которое не отмылось.

— Снежок, - сказала Серафима.

— Уже назвала?

— Можно?

— Спрашивай его. Мне кажется, он согласен.

Вечером пришёл ветеринар, осмотрел лапу и оставил лекарство. Мэри заплатила, не дав Серафиме открыть кошелёк.

— Потом разберёмся. Не всё должно решаться в первый день.

Наверх вела узкая деревянная лестница. Серафима остановилась у первой ступени. Сверху пахло пылью, бельём и яблочной кожурой. Никакого облачного просвета между ступенями, никаких перил, рассчитанных на крылья.

В комнате стояли кровать, шкаф и маленький письменный стол. Окно выходило на канал. Мэри зажгла лампу, показала задвижку на двери и положила рядом запасной ключ.

— Если страшно, оставь свет. Мне без разницы, сколько он горит.

Когда она ушла, Серафима села на кровать и долго не снимала ботинки.

Потом достала записку Ники.

Бумага была отрезана от судебного бланка. На обороте остался кусочек печати. Ника писала так мелко, что слова приходилось подносить к лампе.

«Это не лечение. Тебя искали ещё до кражи. В списке Ремия рядом с твоим именем написано не “больная”, а “свободная опора”. Не считай людей. Береги руку. Я попробую найти остальное».

Серафима прочитала записку трижды.

Внизу Мэри закрывала ставни. Снежок заворочался на полотенце и тихо тявкнул во сне. По каналу прошла лодка; тень от её борта скользнула по потолку и исчезла.

Она хотела позвать Мэри.

Вместо этого подошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло и посмотрела вверх.

Над Речным было пустое, незнакомое небо.

Глава 5 Соль на ладони

Утром Серафиму разбудил стук. Сначала она решила, что в окно бросают камешки, и уже успела вспомнить, как холодеет спина под школьной рубашкой. Потом стук повторился внизу, равномерный и деловитый. Мэри выбивала тесто о стол.

Серафима некоторое время лежала неподвижно. На стуле висела вчерашняя кофта, под кроватью стояли ботинки, с подоконника тянуло речной сыростью. В Камелии никогда не слышали столько воды сразу. Она шумела в канале, капала из водостока, шуршала под колёсами проезжавшей телеги. Казалось, город со всех сторон окружён существом, которое не спит.

Записку Ники она спрятала между страницами дорожной книги. Перепрятала под наволочку. Вытащила и положила во внутренний карман. Только после этого спустилась.

На кухне было жарко. Мэри, завернув рукава по локоть, стояла за длинным столом. Белая полоса муки пересекала её щёку. У печи, в коробке из-под яблок, спал Снежок. Перевязанная лапа лежала на краю, розовый живот поднимался и опускался.

— Вода в тазу. Полотенце у двери. Чай можно брать самой, - сказала Мэри, не оборачиваясь.

Серафима подошла к столу.

— Я должна вам помочь.

— Ты умеешь печь?

— Нет.

— Тогда сначала позавтракай. Голодные помощники особенно изобретательно всё портят.

На тарелке лежала разрезанная булка с сыром. Рядом стояло варенье в банке, на крышке которой было написано «гвозди». Серафима прочитала надпись дважды.

— Банка от хозяина дома, - объяснила Мэри. - Варенье моё. Если встретишь настоящие гвозди, сразу говори.

Серафима осторожно улыбнулась. За завтраком она всё ждала вопросов. Откуда письмо, кто такой Ремий, почему взрослые отправили её одну. Мэри спросила только, не давит ли ей чужая обувь, и нашла в шкафу плотные носки.

После еды Серафима всё-таки достала записку.

Мэри вымыла руки, вытерла их о фартук и прочла. Улыбка исчезла с её лица не сразу: сначала она ещё следила за щенком, который проснулся и пытался выбраться из коробки, потом вернулась к первой строке.

— Кто Ника?

— Подруга. У меня там… Она одна.

— Может, она ошиблась?

— Может. Но в суде мне тоже не всё сказали.

Серафима услышала, насколько спокойно прозвучало последнее слово. Будто речь шла о чужом суде, из книги, которую можно закрыть. Она уцепилась за край стола.

Мэри положила записку перед ней.

— Мне писала женщина. Давно. Что однажды может понадобиться приютить кого-нибудь, кому не будет пути назад. Не называла ни даты, ни имени. Приложила деньги и сказала: если никто не придёт, потратьте на себя. Я думала, это связано с моей матерью.

— Ваша мать знала ангелов?

— Моя мать знала больше людей, чем мне говорила. Однажды ушла и не вернулась. Мне было девятнадцать. Я тогда училась на ветеринара и считала, что все тайны можно распутать, если правильно задавать вопросы.

Мэри сняла с крючка медный ключ. Небольшая бородка была выточена в форме трёх зубцов; рукоять обмотана зелёной ниткой.

— Письмо велело сохранить вот это. Больше ничего полезного я не знаю. Во всяком случае, пока.

Серафима потянулась к ключу, но остановила руку.

— Можно?

Мэри кивнула.

Металл казался слишком лёгким. Между зубцами чернела засохшая пыль. На рукояти, под ниткой, Серафима нашла едва заметный шов.

Отец показывал похожие ключи, когда разбирал старую подъёмную будку на нижнем лепестке. Там в рукояти держали расписание смен: тонкую бумагу скатывали трубочкой и запирали внутри, чтобы смотритель не потерял. Даниэль называл такие вещи остатками письмопровода. Город больше не пользовался им - вернее, считалось, что не пользовался.

— Он открывается, - сказала Серафима.

— Я пробовала. Только ноготь сломала.

Серафима повернула бородку против рукояти. Ничего. Затем нажала на средний зубец и снова повернула. Раздался слабый щелчок. Мэри перестала дышать так заметно, что Серафима подняла глаза.

Внутри лежала пустая бумажная полоска.

Не пожелтевшая, не хрупкая. Чистая бумага, как будто её вложили вчера.

— Папа говорил, их меняли при смене опор, - вспомнила Серафима. - Раз в семь дней. Но нужно знать, где второй конец.

— А ты знаешь?

Она покачала головой. Ключ уже не выглядел подарком неизвестной благодетельницы. Он был частью чужого устройства, продолжавшего работать у Мэри на связке пятнадцать лет.

Мэри осторожно вставила полоску обратно.

— Не будем сегодня разбирать незнакомую вещь до конца. Сначала найдём то письмо. Оно где-то в коробках наверху. И ты расскажешь мне всё, что считаешь нужным.

— Всё займёт долго.

— У нас как раз поднимается тесто.

Серафима начала с кражи.

Она рассказывала, глядя на Мэрины руки. Те резали тесто, взвешивали куски, подгибали края. Когда дошла до браслета, Мэри остановилась и попросила показать запястье. Под кожей золотился контур круга с пятью отходящими линиями. Обыкновенная кожа, тёплая, чуть влажная после мытья посуды; только рисунок ни на что не походил.