Дело Голубой Ленты

Денис Вяземский

Дело Голубой Ленты

Синяя лента на Моховой

Холод пришел в Москву неожиданно, как незваный, но давно ожидаемый гость. Он просочился сквозь щели в рамах старых особняков на Моховой, повис ледяным дыханием над недавно уложенным асфальтом, заставил прохожих кутаться в пальто, еще пахнущие нафталином из зимних сундуков. Утро было серым, безветренным и густым, как студень. Воздух пахнет мокрым камнем, угольной пылью от истопленных за ночь печей и далеким, едва уловимым дымком листопада – где-то во дворах жгли прошлогоднюю листву.

Сквер был маленьким, ухоженным островком между громадой университетского корпуса и потоком машин на улице. Скамейки, покрашенные свежей зеленой краской, гравийные дорожки, аккуратно подметенные дворником. Место для тихих свиданий студентов, для усталых прогулок пенсионеров. Теперь оно было оцеплено.

Капитан милиции Лев Матвеев стоял в двух шагах от скамейки, стараясь дышать ртом. От тела еще не пахло тлением – только холодом и чужим, дешевым одеколоном. Но был другой запах – резкий, животный, исходивший от двух молодых оперативников, отвернувшихся в сторону и пытавшихся закурить дрожащими руками. Запах страха. Матвеев его знал. В Сибири он пах иначе – более простым, открытым ужасом перед дикостью и кровью. Здесь, в этом аккуратном скверике, страх был тихим, вкрадчивым, как стежок на хорошо сшитом платье.

Девушка сидела, откинувшись на спинку скамейки, будто задремала, читая книгу. Книга – тонкий томик в синем переплете – лежала у нее на коленях, придерживаемая бессильно раскрытой ладонью. На груди, поверх коричневого добротного пальто, был аккуратно приколот маленький золотистый значок: открытая книга и солнце. Значок отличника. Волосы, темно-каштановые, были тщательно причесаны и заплетены в нетугие косы. И в них, чуть выше левого виска, была вплетена лента. Лента из дешевого шелка, ярко-синего, почти ультрамаринового цвета. Она была завязана бантом, концы спадали на плечо. Выглядело это нарядно, даже празднично. И от того – бесконечно чудовищно.

«Театр, – промелькнуло в голове у Матвеева. – Кто-то устроил здесь театр».

Он сделал шаг ближе, скрип гравия под сапогами прозвучал оглушительно громко в притихшем сквере. Взглянул на лицо. Молодое, двадцати с небольшим, с тонкими, интеллигентными чертами. Губы были слегка приоткрыты, глаза закрыты. Ни следов борьбы, ни ссадин на видимых участках кожи. Смерть пришла тихо и, судя по всему, быстро. Предварительно врач, морщась, пробормотал что-то про асфиксию, вероятно, удушение, но без видимых повреждений на шее. Будто жизнь просто вынули из нее, как письмо из конверта.

– Капитан? – кто-то окликнул его сзади.

Матвеев обернулся. К нему подходил участковый, мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и усталыми глазами. Он держал в руках блокнот.

– Установили. Студентка четвертого курса иняза. Институт иностранных языков, что на Метростроевской. Ольга Светлова. Двадцать два года. Прописана в общежитии на Стромынке. Соседки по комнате говорят, вчера вечером ушла в библиотеку и не вернулась. Обычная девушка, спокойная. Училась хорошо. Из провинции, отец – учитель в райцентре под Горьким.

Матвеев кивнул, глядя мимо участкового, на красный кирпич университетской стены. Провинция. Это слово отозвалось в нем глухим эхом. Сам он был из Иркутска. В Москве – всего четыре месяца. До сих пор чувствовал себя не в своей тарелке, как актер, забывший текст на чужой сцене. Столица не поражала его размахом – поражала своей сложной, многослойной механикой. Казалось, за каждым фасадом скрывается еще одна дверь, за каждым простым ответом – три новых вопроса.

– Родственники извещены?

– Телеграмму послали в райцентр. Мать, отец.

– Подружки, молодой человек?

– По словам соседок, серьезных ухажеров не было. Училась. Готовилась к распределению. Мечтала о переводческой работе.

Матвеев снова повернулся к телу. Его взгляд упал на книгу. Он наклонился, не притрагиваясь. Французский корешок. «Les Fleurs du Mal». Цветы зла. Бодлер. Ирония, горькая и плоская, как монета. Он выпрямился.

– Кто нашел?

– Дворник. В шесть утра, когда начинал мести. Сначала думал, спит. Подошел, окликнул… – участковый замолчал, сглотнув.

– Подойти ко мне, – тихо сказал Матвеев.

Он отошел в сторону, к голым кустам сирени. Участковый последовал за ним.

– Ничего не трогали? Не перемещали?

– Нет. Как было, так и оставили. Вызвали сразу.

– В карманах?

– Пусто. Сумки нет. Документы, вероятно, в сумке. Исчезла.

Матвеев кивнул. Карманная кража с убийством? Слишком чисто, слишком… выверено. Вор не стал бы укладывать тело, причесывать волосы, вплетать ленту. Да и сумку, будь то обычный грабеж, скорее всего, швырнули бы в кусты. Здесь же ее не было вовсе. Значит, забрали. Зачем?

– Организуйте прочесывание всех близлежащих мусорных баков, канализационных люков, кустов. Ищите сумку, женскую, вероятно, портфельного типа. И… любые другие предметы, которые могут показаться необычными. Даже если это просто клочок бумаги.

– Слушаюсь.

Участковый ушел, явно довольный, что может заняться конкретным делом. Матвеев остался один. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь отсечь давящую тишину сквера, приглушенные голоса за лентой оцепления, далекий гул трамвая. Нужно было прочувствовать сцену. Убийца привез тело сюда? Или убил здесь? Если здесь – значит, рисковал быть увиденным из окон. Убил где-то еще, а потом принес и усадил? Тоже риск, но меньший, глубокой ночью. Зачем? Чтобы увидели. Чтобы нашли именно так. Синяя лента… Почему синяя? Почему именно лента?

Он открыл глаза и медленно осмотрел периметр. Сквер просматривался со всех сторон. Освещение? Фонарь в двадцати шагах, его тусклый, желтоватый свет ночью должен был падать сюда, на скамейку. Представьте: ночь, тишина, гравий хрустит под ногами. Человек ведет или несет бездыханное тело. Усаживает его. Поправляет волосы. Достает из кармана ленту, вплетает… Это требует времени. Хладнокровия. Почти что любовной, извращенной тщательности.

«Он наслаждался, – подумал Матвеев с внезапной, ясной горечью. – Это был ритуал».

Из-за оцепления послышался звук подъехавшего автомобиля. «Волга». Двери захлопнулись. Через минуту к нему подошел высокий, подтянутый мужчина в шинели полковничьего покроя, но без погон. Александр Воронин. Его лицо, с правильными, чуть усталыми чертами и проседью у висков, было спокойно, как поверхность глубокого озера.

– Капитан Матвеев, – голос у Воронина был негромкий, но плотный, заполняющий пространство. – Доложите обстановку. Своими словами.

Матвеев отдал честь, кратко изложил факты. Воронин слушал, не перебивая, глядя не на него, а на скамейку с той бесстыдной, профессиональной отстраненностью, которая хуже любого осуждения. Когда Матвеев закончил, полковник помолчал.

– «Цветы зла»… Ирония судьбы, – произнес он наконец, и в его голосе Матвеев уловил едва заметную, ледяную ноту. – Ваше первое серьезное дело в Москве, капитан. Первое самостоятельное. Как думаете, с чего начнете?

Вопрос был проверкой. Матвеев это понимал.

– С установления последнего маршрута и круга общения. Нужно понять, где и у кого она была вчера. Библиотека – первое. Потом – подробный обыск в ее комнате в общежитии. Лента… Нужно выяснить, была ли это ее лента. Если нет – искать источник. Дешевый шелк, массовое производство. Но, возможно, удастся сузить круг.

– Хорошо, – Воронин кивнул. – Работайте. Я даю вам карт-бланш. Любые запросы, любые ресурсы. Но, Лев Анатольевич… – он впервые обратился по имени-отчеству, и от этого стало еще холоднее. – Москва – не тайга. Здесь следы не на снегу остаются. Здесь их… стирают. Будьте внимательны к деталям, которые не лежат на поверхности. И помните: это дело должно быть раскрыто. Чисто. И быстро.

В последних словах прозвучал не приказ, а что-то иное. Предостережение? Обещание? Матвеев не стал уточнять.

– Есть, товарищ полковник.

Воронин еще мгновение постоял, его взгляд скользнул по синему банту, по неподвижному лицу девушки. В уголке его глаза дрогнула какая-то тень – может, усталость, а может, что-то давно знакомое и неприятное. Он развернулся и ушел к машине, не оглядываясь.

Работа закипела. Тело увезли. Криминалисты копошились вокруг скамейки, снимая отпечатки, которых, как все предчувствовали, не будет. Матвеев отдал последние распоряжения и сел в служебный «Москвич». В машине пахло бензином, кожей и табаком. Он опустил стекло, впустив внутрь холодный, промозглый воздух. Руки сами потянулись за папиросой, но он остановил себя. Нужна была ясная голова.

Институт иностранных языков встретил его тишиной коридоров, пахнущих мелом, деревом и чем-то еще – духом сосредоточенного, почти монастырского изучения. Директор, немолодая женщина с жестким, как проволока, пучком седых волос, была шокирована, но держалась с подчеркнутой официальной скорбью. Да, Оля Светлова была одной из лучших. Спокойная, серьезная. Из простой семьи. Подавала большие надежды. Нет, конфликтов не было. Ни с кем.

Декан курса, молодой еще мужчина с нервным подергиванием века, добавил немного. Девушка интересовалась не только языками, но и историей. Посещала какие-то дополнительные семинары. В последнее время что-то ее беспокоило, казалась рассеянной. На вопрос, не говорила ли она о чем-то конкретном, декан только развел руками: «Студенческие дела… Может, в личной жизни».

Общежитие на Стромынке было царством тесноты и шума. Длинные коридоры с множеством дверей, обшарпанные стены, запах дешевой пищи с общей кухни. Комната, где жила Оля, была крошечной, на четырех человек. Три другие девушки, бледные, испуганные, сидели на кроватях, похожие на птиц, застигнутых вспышкой света.

Да, Оля вчера ушла в фундаментальную библиотеку на Моховой. Говорила, что ей нужно найти материалы для дипломной работы. Ушла около семи вечера. Библиотека работала до десяти. Она обычно возвращалась к одиннадцати. Вчера не вернулась.

– А что за материалы? – спросил Матвеев, обводя взглядом комнату. Аккуратность была почти болезненной. Заправленные кровати, книги, аккуратно стоящие на полке, плакат с видом Парижа над столом Оли.

– Она что-то искала про довоенные литературные кружки. Французские, кажется, – тихо сказала одна из девушек, рыженькая, с заплаканными глазами. – Говорила, что это для контекста.

– Контекста чего?

– Не знаю. Она не объясняла. Только в последние дни… она как будто чем-то взволнована была. Я спросила, все ли в порядке. Она ответила: «Надо разобраться в одной старой истории. Или хотя бы понять, можно ли в ней вообще разобраться». Я думала, это про диплом.

Старая история. Фраза повисла в спертом воздухе комнаты, обретая зловещий вес.

Матвеев попросил девушек выйти и начал обыск. Он делал это методично, как учили: не спеша, ощущая каждую вещь. Одежда – скромная, чистая, часто перешитая. Книги – учебники, французская классика, несколько советских романов. В ящике стола, под стопкой конспектов, он нашел блокнот в сером картонном переплете. Не дневник, а скорее рабочие записи. Конспекты лекций, списки слов, расписание. На последней заполненной странице, датированной позавчерашним днем, было написано аккуратным, чуть угловатым почерком: «Справка в архив? Фонд 7? Лит. объединение «Голубая…»». Далее слово обрывалось, как будто делавшая запись задумалась или ее отвлекли.

Матвеев перечитал строчку несколько раз. «Голубая…» Лента была голубой. Совпадение? В сердце зашевелился холодный, цепкий червь предчувствия. Он вынул блокнот, положил в портфель. Продолжил поиски. Никаких писем, никаких фотографий мужчин. Только одна старая, потертая фотография родителей, стоящих у деревянного дома. Простая, непритязательная жизнь, оборванная на взлете чьей-то безумной или расчетливой рукой.

Вечером, в своем кабинете в управлении, Матвеев сидел над отчетом. Кабинет был маленьким, с одним окном, выходящим в серый колодец двора. На столе – лампа под зеленым абажуром, телефон, стопки бумаг. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом табака, бумажной пыли и остывшего чая из стоящей на подоконнике эмалированной кружки.

Он выписывал на чистый лист ключевые слова: Светлова. Скамейка у Моховой. Удушение. Синяя лента. Бодлер. Значок отличника. Библиотека. Старая история. Фонд 7. «Голубая…»

Звонок телефона разрезал тишину, как нож.

– Матвеев.

– Капитан, это архив библиотеки, – голос в трубке был старческий, сухой, как осенний лист. – Вы запрашивали сведения о читателе Светловой О. Мы проверили журнал. Она была вчера. Заказывала материалы из специального хранения. Дело под номером, относящееся к личному фонду одного литератора конца двадцатых годов. Фонд 7, опись 2.

– И что это было?

– Дело литературного кружка. Название: «Голубая лента». Довоенное, тридцатых годов. Материалы были выданы. Читательница работала с ними в специальном зале до самого закрытия. Дело сдала при сдаче. Все на месте.

– А содержание? О чем там?

Пауза. По проводу послышалось затрудненное дыхание.

– Капитан, это архив. Содержание… Обычная переписка, стихи, протоколы заседаний. Ничего особенного. Кружок был распущен, кажется, в тридцать втором году.

– Кто еще интересовался этим делом в последнее время?

Пауза стала еще длиннее.

– Запросы… они есть. Но это старая история. Никто не помнит.

– Я приеду завтра, – твердо сказал Матвеев. – Мне нужно посмотреть это дело.

– Как скажете, – голос в трубке стал совсем безжизненным. – Только разрешение нужно. Из вашего управления. И… предупреждаю, дело в плохом состоянии. Бумаги ветхие.

Трубку положили. Матвеев медленно вернул телефонную трубку на рычаг. Он сидел неподвижно, глядя на исписанный лист перед собой. Слова «Голубая лента» теперь были написаны четко, обведены в кружок. Из абстрактного символа лента превращалась в конкретное название. В нить.

Он подошел к окну. На дворе стемнело. В окнах противоположного дома горели желтые квадраты огней. Где-то там люди ужинали, смеялись, спорили. А в тихом сквере у Моховой теперь навсегда осталась пустая скамейка, с которой уже смыли мелом контур тела.

Матвеев потрогал рукой холодное стекло. Москва за окном казалась огромным, сложным механизмом, где его маленькое дело было всего лишь крошечной шестеренкой, чей стук никто, кроме него, не слышал. Но этот стук отдавался в нем самом глухим, тревожным гулом. Он чувствовал – это только начало. За красивой, дешевой лентой в волосах мертвой девушки начиналась тропа, уводящая куда-то во тьму. Во тьму прошлого, о котором здесь предпочитали не вспоминать.

Он погасил лампу и остался сидеть в темноте, слушая, как тикают настенные часы, отсчитывая секунды, которые отделяли его от той, старой истории, что уже протянула к нему свои холодные, шелковые щупальца.

Цитата из небытия

Три недели. Двадцать один день, прожитый в странном, липком ритме. Сначала – адреналин, беготня, опросы. Потом – медленное, мучительное тонущее чувство. Улики, казавшиеся твердыми, рассыпались в пальцах, как труха. Сумку Оли Светловой так и не нашли. Дворники, жильцы окрестных домов, ночные прохожие – никто ничего не видел. В деле «Голубой ленты», которое Матвеев наконец-то выцарапал из библиотечного спецхрана с разрешения Воронина (тот подписал, не глядя, с таким выражением лица, будто ставил печать на собственную отставную), не оказалось ничего криминального. Стихи о любви и грусти, протоколы заседаний с обсуждением французских символистов, несколько фотографий молодых людей в пиджаках и девушек с короткими стрижками, сидящих в уютной, книгами заставленной комнате. Кружок действительно прекратил существование в 1932 году. Формальная причина – «самороспуск». Никаких следов репрессий, арестов. Только тихое, будто по взаимному согласию, угасание. Архивариус, сухонький старичок в роговых очках, пожимал плечами: «Было такое. Молодежь собиралась. Потом жизнь разбросала. Кто на стройки, кто в армию. Обычная история».

Но запись в блокноте Светловой: «Надо разобраться в одной старой истории». И эта история явно была не о мирном самороспуске. Матвеев чувствовал пропасть между официальной версией и тем, что искала студентка. Он опрашивал бывших членов кружка, которых удалось разыскать по старым адресам. Нашел двоих. Один, седой как лунь инженер на заводе ЗИЛ, откровенно испугался, увидев милицейское удостоверение, и твердил одно: «Ничего не помню. Было, молодость, дурачество. Все давно забыто». Второй, пожилой учитель географии в вечерней школе, был более словоохотлив, но его воспоминания были туманны и ностальгичны: «Хорошие были ребята. Читали Есенина, Блока, хотя это уже не приветствовалось. Спорили до хрипоты. Потом… потом как-то сами перестали. Время такое стало. Не до стихов». На вопрос, не было ли давления «сверху», учитель посмотрел куда-то в угол, будто ища там подсказку, и пробормотал: «Нас никто не трогал. Просто… стало страшно. Не за себя, так за других». И все.

Расследование топталось на месте. Воронин вызывал раз в неделю, выслушивал лаконичный доклад, кивал, говорил: «Продолжайте, капитан». Но в его глазах Матвеев читал не разочарование, а скорее ожидание – ожидание, когда тот сам во всем разочаруется и смирится. Давление было не в окриках, а в этой терпеливой, ледяной тишине, в которой его усилия растворялись, как крик в вате.

И вот – второе.

Фундаментальная библиотека МГУ. Не парадные залы с дубовыми галереями для студентов, а служебные помещения в глубине, куда читателей не пускают. Длинный, слабо освещенный коридор, стены которого были заставлены тележками с книгами, ожидающими расстановки. Воздух здесь был особым – густая смесь бумажной пыли, старого клея, древесной влаги от полок и чего-то еще, похожего на запах спящего, неторопливого времени.

Тело лежало на полу, между двумя тележками. Молодая женщина в темно-синем рабочем халате поверх простого платья. Та же картина: удушение. Та же леденящая, почти неестественная аккуратность. Волосы, собранные в пучок, были распущены и теперь рассыпались по грязному линолеуму темным веером. И в них, чуть выше лба, – та же синяя шелковая лента, вплетенная как ободок.

Матвеев стоял на колене, стараясь не дышать. Вокруг суетились оперативники, вспышки фотоаппаратов озаряли коридор резким, болезненным светом. Но его внимание было приковано к правой руке жертвы. Кисть была сжата в кулак. Но не в судорожной гримасе агонии, а будто что-то удерживала. Аккуратно, с усилием, он разжал холодные, уже деревянные пальцы.

Внутри лежал клочок бумаги. Не современный, гладкий лист, а пожелтевший, с рваным краем, будто вырванный из старой книги или блокнота. Бумага была тонкой, папиросной, с водяными знаками, которые уже почти исчезли. На ней, фиолетовыми, выцветшими чернилами, был написан отрывок стихотворения. Почерк был старомодный, каллиграфический:

*«…И синь вечерняя, как яд в пустом бокале,

Легла на город, сшитый из теней.

Мы были теми, кто молчал в начале,

Чтоб стать призраками у дверей.

И лента цвета незабвенной сини,

Что в волосах твоих мерцала, как обман,

Стала печатью на пути в пустыню,

Где каждый шаг – исчезнувший туман…»*

Ниже, мелким, небрежным почерком, уже карандашом, стояла пометка: «Архив. Фонд 7. Оп.1. Ед.хр. 23. Для справок».

Матвеев поднял голову. Его взгляд встретился со взглядом Сухова, майора из соседнего отдела, который курировал эту территорию. Сухов, полный, рыхлый мужчина с вечно усталым выражением лица, стоял, заложив руки за спину, и смотрел на все с видом человека, которого оторвали от важного, но рутинного занятия.

– Ну что, капитан, – произнес он без особой интонации. – Ваш маньяк, похоже, читать любит. И стариной интересуется.

– Это библиотекарша? – спросил Матвеев, игнорируя колкость.

– Да. Татьяна Ветринская. Двадцать шесть лет. Работала здесь три года. Ответственная, тихая. Жила с матерью в Черкизово. Вчера дежурила до закрытия. Ушла последней, по словам вахтера. Или не ушла.

– Кто нашел?

– Уборщица. Утром.

Матвеев осторожно положил листок в прозрачный пакет. Его пальцы чуть дрожали, но не от страха, а от странного, холодного возбуждения. Убийца не просто повторялся. Он усложнял игру. Он вступал в диалог. Цитата из небытия. Фонд 7. Тот самый фонд. Связь стала осязаемой, как этот шершавый клочок бумаги в руке.

– Нужно найти, откуда этот листок, – сказал он вслух, но скорее себе. – Книгу, журнал, архивное дело.

– Фонд 7 – это спецхран, – буркнул Сухов. – Там одни фонды на сотни ящиков. Искать иголку. Да еще с такими поэтическими наклонностями. Может, это она сама его в руке держала? Читала что-то старое и…

– И умерла, аккуратно распустив волосы и вплетая себе ленту? – резко оборвал его Матвеев.

Сухов надул губы.

– Ваше дело, капитан. Вы и ведете. Я лишь территорию обеспечиваю.

Матвеев поднялся. В коленях хрустнуло от долгого неудобного положения. Он оглядел коридор. Здесь было тихо, только скрип шагов и шепот оперативников. Мир книг, мир, казалось бы, застывшей мудрости, стал сценой для демонстрации жестокого, интеллектуального презрения. Убийца говорил с ним на языке стихов и архивных шифров. И говорил четко: я не случайный душитель. Я знаю, что ты копаешь. И я тебе показываю, где копать дальше.

Опрос коллег Ветринской ничего конкретного не дал. Да, Татьяна помогала студентам работать с фондами. Была внимательна. В последнее время, примерно с тех пор, как убили ту студентку с иняза, что-то нервничала. Одна сотрудница вспомнила: «Она как-то сказала, что к ней приходила та девушка, Светлова. Спрашивала о доступе к одному делу. Татьяна помогала ей оформлять запрос. Потом, после убийства, она, Таня, переживала. Говорила: «Надо же, я ей в руки тот папку давала…»»

Цепочка сомкнулась. Светлова пришла в библиотеку, чтобы работать с делом «Голубой ленты». Ей помогла Ветринская. Обе стали жертвами. Значит, убийца следил за Светловой. Или… имел доступ к журналам запросов в спецхран. Узнал, кто ей помогал. И ликвидировал возможного свидетеля, превратив ее в новое послание.

Вернувшись в управление, Матвеев заперся в кабинете. Он положил перед собой пакет с листком и блокнот Светловой, открытый на странице с записью о «Голубой…». Нужен был экспертный взгляд на стихи. Криминалисты могли установить возраст бумаги и чернил, но смысловая ткань ускользала. Он позвонил в отдел кадров, попросил найти кого-то из литературных консультантов, которые иногда привлекались по делам о самиздате. Ему дали телефон и фамилию: Семенова Нина Павловна, журналистка «Литературной газеты», занимается историей литературы XX века, к ней обращались за экспертизой.

Он позвонил. Трубку взял женский голос, негромкий, четкий, без московской растяжки или провинциального акцента. Что-то среднее, интеллигентное.

– Алло?

– Нина Павловна? Вас беспокоит капитан милиции Матвеев. Мне нужна консультация по одному тексту. Связанному с расследованием.

Пауза. Не испуганная, а оценивающая.

– Расследование? Убийства этих девушек?

– Да.

Еще пауза, более долгая.

– Я читала в сводках. Ужасно. Когда и где вам удобно встретиться?

– Чем скорее, тем лучше. Я могу подъехать.

– Нет, – голос стал тверже. – Не к нам в редакцию. Давайте в кафе. «Артистическое», на Петровке. Через час.

Кафе «Артистическое» было одним из тех мест, где бывала небогатая, но гордая творческая интеллигенция. Небольшой зал с мраморными столиками, стульями с протертой бархатной обивкой, запахом кофе, дорогого по меркам Москвы, и свежей выпечки. Матвеев, в своей серой шинели, чувствовал себя тут инородным телом. На него оглядывались, но быстро отводили глаза – присутствие милиции в таком месте могло означать что угодно, от обычной проверки до интереса к кому-то из завсегдатаев.

Нина Семенова сидела у окна, за чашкой кофе. Он узнал ее сразу – не по описанию, которого не было, а по какой-то внутренней собранности. Ей было лет тридцать пять, не больше. Худое, умное лицо с большими серыми глазами, в которых читалась усталость и любопытство одновременно. Волосы темные, гладко зачесанные назад и собраны в низкий пучок. Одета просто, но со вкусом: шерстяное платье темно-зеленого цвета, поверх него – легкий жакет. На столе лежала папка и книжка в бумажной обложке.

– Капитан Матвеев? – она не улыбнулась, лишь слегка кивнула на стул напротив. – Садитесь. Заказывайте что-нибудь. Здесь неплохой кофе.

Он отказался, сел, чувствуя неловкость от своей громоздкости в этом изящном пространстве. Достал пакет с листком и положил на стол, но не открыл.