Потерянные годы

От чужого, неведомого ей сновидения Евгении становится жутко, и она нетерпеливо ноет и непредвиденно вскрикивает.

А! Простите, устала после открытия выставки и ненадолго уснула.

Следователь настороженно стоит в оконном прямоугольнике и энергично оборачивается на ее спальзимирующий кошкин крик и кичливо успокаивает ее; но позже робко кладет застенчивую ладонь на мнительную голову Евгении, всю надрывную и как будто исколотую скрытыми, неуловимыми шипами, и нерешительно обнимает художницу за пологие пугливые плечи.

А когда она загадочно затихает, вся уже здешняя и мирская, полицейский прилежно пишет свои заметки в старом бежевом блокноте, который еще принадлежал его отцу, известному детективу, раскрывшему двести уголовных дел за такое же количество часов.

— Что она помнит после падения в реку? — Еще с трудом, но уже спокойная Евгения произносит свои слова. И встает, и мелькнет в ране полицейского окна, и наблюдает, как розовый цвет теплого февральского вечера переходит в ярко-красный и затем, теряя солнце, смыкается с серыми тучами.

— Упоминает сиреневую царскую гостиную, где принимали гостей, розовое платье и розовый венок, в которых выступала в любительском домашнем театре, и свою пушистую собаку Джими. Мы установили: так было. А из последнего… Повторяет, что каждую ночь слышит летящий ей навстречу крик, который как бы приглашает ее.

— Я постараюсь вам помочь.

Полицейский держит фотографии в двух руках, словно собрал половину колоды в карточной игре, и просторно, подобно вееру, показывает мне снимки. Но я не говорю не единого слова, а круто встаю, будто что-то сильно взрывается во мне.

Перед мною широко и жестко распахивают железную, всю в изъянах, дверь тюремной камеры, я вхожу в зыбкое затишье, где роковым бледным сиянием пульсируют неизбежные лампы, и сажусь напротив бывшей утопленницы, и мне представляется, что мой полусон еще не уходит, не смыкает свои вечные веки, а ширится и растет.

— Знакомьтесь, Анастасия Романова, как она себя называет. Как вы думаете, похожа? — полицейский обращается к Евгении.

Я смотрю в ее серо-голубые глаза с липким любопытством, и сквозь сгущавшуюся волнистую мглу, властно околдованная то ли здешним сновидением наяву, то ли странной реальностью живого нетленного бытия Анастасии, я вижу молочную белизну живого, подвижного, проказливого круглого лица Анастасии, но как будто воспринимаю его в двойном состоянии, ее лик двоится, и в моих глазах рябит от скрещивающейся пестроты.

И в диковинной неотступной дрожи своего, как будто во внутренних ощущениях, нелепого, несуразного тела, в острой лобной боли в гулкой голове Евгения различает мелькание иной жизни в ставшей белесо-мертвенной маске бесчувственного лица Анастасии. Теперь я пронзительно ясно понимаю точное сродство и основательно осознаю гибельную, но великую смелость ее шага и стойкую выдержку моего поступка.

И мне хочется навсегда уйти от этого двойного кошмара и спрятаться только одной со светом, пропущенным сквозь дымчатое стекло. Где я, Евгения, и кто я посредине пустынной планеты?

И нет ответа Евгении.

А на следующее утро с ярким солнцем, свет от которого шахматами ложится вместе с тенью вокруг полицейского участка, все еще тот немецкий лейтенант испытывает странное сосущее чувство в сердце, и откровенно ощущает, что время точно простудилось и слегло в кровать с высокой температурой, а он покрывается какой-то жуткой терпкой испариной.

И, заходя в камеру, весь-через-время-перешедший, в небывалом клейком жару, он ловит остекленевшими глазами на месте той загадочной утопленницы только округлые формы Евгении, застывшие, занемевшие, без признаков ее воли, пшеничные волосы, да большие светло-синие глаза, кисельно размазанные от слез, со вспухнутой краснотой на белках.