Потерянные годы

Вскоре временной разлив уносит меня еще дальше, когда мама, после моего одичалого отдыха, остолбенело общительного с морской водой, просит меня принять вечернюю ванну в моем как будто малом море, и умеренно улыбается, ставя то здесь, то там короткие соломенные свечи, и сосредоточенно совершает надо мной какие-то странные пасы раздельными руками, показывая мне жестами странную фразу «человек — это кукла».

Глава 3

«Кстати, в эти годы изобрели электрический телескоп, названный телевидением». — Историк Н. запивает буженину сладким вином, отклоняя в сторону чуть мокрую от мелочи дождя лысину головы, случайно делая вид, что как бы ненароком уже в серые сумерки пропустил вопрос писателя А., от чего последний впал в окончательное недоумение, в какое опустился его знакомый поэт, знаток мировой литературы, когда узнал, что его рекорд по скорочтению в 160 000 слов в минуту был побит молодой киевлянкой.

Глава 4

«Потоп! Всем выходить на улицу!» — так кричат в бедном доме, который вечно качается то в светлую, то в темную сторону, а теперь как будто кабально катится вниз с невысокого хрупкого холма города Каинска в разливающуюся реку.

Янхель высоко вскакивает на постели от сдавливающего виски вопля и катится вместе с утопленником-домом под наплывом речной воды в ревущую тьму, пытаясь в ночной неразберихе встать и нащупать вещи, и одеться, и выбежать, но истошные крики в сырой подвальной темноте, где теснится моя семья, и мечущиеся во мраке танцы теней, словно хоровод призраков, делают меня бессильным.

С болезненным головокружением я падаю в судороги удушающей бездны плачущего паводка, который ураганно уносит меня упругой ливневой стеной.

Брат! Еще несколько секунд, и я бы сошел с ума, захлебнувшись грязной рекой. Мой старший брат! Ты меня спас, когда я ухватился за твою пятку и сумел выплыть. Но до сих пор оглушительным эхом в дали рассудка я слышу дребезжавший стон воды в нашем мокром подвале.

Его отец, ссыльный за воровство из южных регионов, работает на севере стекольщиком и создает оконные рамы, в которых отражается далекий двойник Янхеля, худого семилетнего мальчика-еврея с низкими бровями, широкими скулами и черными бусинками раскосых глаз.

Мальчик плотно помещается в бледный полумрак подвала 1885 года перед смуглой серебряной иконой, и березовая лучина на старом столе, вырезая во тьме конус слабого света, освещает в стеклах отца смутное отражение Янхеля с потрепанной Библией в игрушечных детских руках, книгой, которая уже сто лет передается в его еврейской семье и досталась мне от строгого деда-раввина вместе со смешанным густым ароматом сильного махрового старческого пота и терпких древних свечей.

Мир словно парит в молитвенном спокойствии, и отраженному двойнику Янхеля кажется, что вот я, озаренный и бесхитростный, что для меня все еще впереди, там, за дымчатой россыпью мерцающих за окном звезд, что рай с небывалым солнцем всегда простерт на золоте близких полей, а вокруг высоко вьются искусно созданные, как бы ажурные ангелы, и все бесконечно светло, и все бессмертны, и я спасен.

Но покой неустойчиво зыбок, потому что взрослый Янхель в большей мере ценит не содержание столетней книги, а ее незыблемое существование, тягуче протяженное во времени, поскольку слова моего папы «к тебе — от деда, а ему — от отца» воспринимаются мной, может быть, с юношеской созерцательностью, но серьезно и неотвратимо означают неизмеримо сгибать время вперед, в одну сплошную горизонтальную линию.

Как же мне, Янхелю, ненасытно хочется исторгать историю, изогнуто выломать себя в далекую, манящую точку времени! Где не будет махрового прошлого, а всех ждет новая ставка: пока смутный мираж или прежний смертный мир.

А потому возникает слово, и слово о рае. И слово струится от Янхеля, утратившего двойника (но был ли он, папа?) в отцовских стеклах:

— Папа, почему Бог не может принести рай на землю, и вот сейчас, сейчас, сейчас?

И мрачно молчит отец, угрюмо уткнувшись в мглистое трактирное окно. И с внешней стороны скользящей оконной выемки входит Чужой Человек, и бегло отражается в зеркале, и отбрасывает трепет тени на некрашеный деревянный пол.

И, услышав вопрос восемнадцатилетнего Янхеля, говорит:

— Знаю я одного демона, который утверждал, будто исцеляет он немощных, но лишь тех исцелял, на кого сам же он порчу и навел. А так как не знают люди истины, не избежать им было обмана от ложного бога. Обманывает ложный бог вот какою хитростью: насылает на человека немощи, страдания, а потом врачует, не исцеляя, а лишь порчу прервав. А поскольку вредить прекращает, кажется, будто и впрямь исцелил. Отринь этого ложного бога, набивающего людей болезнями, и будет рай на земле.

И наступает Посторонний Человек на свою тень, и приближается к Янхелю, и дает ему книжицу, и говорит: «Здесь все написано. Просвети народ — раздай книги».

И уверовал Янхель и побежал к старшему брату, сказав ему: «Не отпустит меня отец, ибо я младший, меняю книжицу на свое первородство быть старшим».

И согласился его брат, не почуяв обман, и пошел Янхель по пятам Чужого Человека, и выбежал на площадь, и вскричал: «Истинно говорю вам, ибо писано верно!» И каждому отдал книгу.

И говорил ему Чужой Человек:

— Завтра в час дня собираются наши жрецы. Появлюсь там и я, чтоб на дело это дивное поглядеть.

И явились в бессчетном числе жители города посмотреть на дивное дело. И пришли жрецы, и встали в круг, и было их двенадцать, и был Янхель в центре, потомок коэнов, принимавших кровь жертвенных животных. И отделились от них четверо, и осталось их восемь.

И эти восемь расчленили мальчика ножами, и возливали кровь малыша на жертвенник, и сжигали его кости.

И увидели люди отрезанную голову малютки. И отпряли.

Но удержал их Чужой Человек, и сказал им, показывая на портреты короля той страны:

— Вот кого вы богом считали! И вот кто виновен в смерти младенца! Это творится в его стране!

И были все пришедшие поражены страхом и трепетом, и все до одного уверовали и вскричали королю: «Изыди из кумира этого! Изыди!»

Когда же увидели приспешники короля, что Янхель держит в руках маузер и нож, схватили и связали его путами и ранили его в бедро.

И истязали его, и мучили его, и спрашивал его начальник Романов:

— Зачем раздавал книги и отрезал голову у младенца?

Отвечал Янхель, сияя как солнце:

— Сокрушу я бога твоего, пытающего человека несправедливостями. И истинно говорю: тогда наступит рай на земле! Всем и каждому.

И сказал так и умолк.

И вышел Янхель из тюрьмы, ибо спорна была вина его, и пришел он к Чужому Человеку, и нагрузили Янхеля золотом, серебром, коврами и самоцветами за дела его.

И на эти деньги завел он лавку, и торговал. И звал народ в дом Чужого Человека, и проповедовал вместе с другими жрецами о смерти старого бога.

И вскоре снова пришел к нему Чужой Человек, и молвил:

— Смени имя, и стань Яковом, Яковом Юровским, и женись на замужней женщине Марии. И твой рай на земле будет почти исполнен.

* * *

И он встал, тот радужный райский день с причудливыми переливами неба после дневного дождя.

Город украшен зеленью сибирской пихты и вензелями его императорского высочества, а частные дома сияют свежими фасадами.

Папа! Я помню, как впервые увидел цесаревича в 1891 году, когда он приехал в наш город. Мне было 13 лет, а ему, кажется, 23 года. И я, маленький Янхель, издалека и с жадностью (о да, я согласен!) смотрю в глаза наследнику престола и мечтаю ему сказать так сильно, чтобы мой голос исходил с небес. Но я не смог выговорить ни слова о справедливом рае на земле. И только вижу удивленный вопрошающий взгляд будущего царя.

Почему судорога бездны прежнего потопа навсегда закрывает мое сердце и я качусь вместе с домом и рекой и не могу говорить с цесаревичем? Почему наводнение забирает меня с детства в свои жёстко-тугие и мокрые объятия и помещает меня в палый подвал, откуда я не могу выбраться, и я все время смотрю вниз, откуда набегает полноводная река, забирая наш дом-утопленник?

И нет ответа в настоящем Якову, бывшему Янхелю, двойному человеку, случайному убийце, сыну ссыльного вора и тоже неизбежному предприимчивому похитителю, позже укравшему супругу у каторжника, а теперь поменявшему незыблемую веру в небесный рай раввина-деда на позолоченную поступь в земной благодати, и Янхель-Яков по-прежнему кабально катится вниз вместе со своим светло-темным домом в ревущую реку.

Но тогда, в трудной и табачной толпе 1891 года, звонко шумящей по случаю официального прибытия наследника престола, в своей нераздробленной вечности подлинной веры, ослепительно, в загоравшихся очах ангелов, проскользнет силуэт шестилетнего Виктора, и ему одному тихо улыбнется цесаревич, Виктору, сыну гордого генерала, который в молодости побил рекорд по построению полка за тридцать секунд и который знает, что рай на земле невозможен. А теперь его отпрыск смотрит на цесаревича с гордостью, упоением и восторгом в волшебно развернутой аллее свежих пихт, и параллельно дивным деревьям бежит сияющий изгиб блуждающей спокойной реки.

И вот ваше царство, генерал и его сын, и все точно навсегда, моя любовь, и моя, и любовь, и неизменно навечно.

Глава 5

Еще в раннем возрасте Мария постигает неизъяснимую интимную вечность. Мария невероятно сильно любит детей, да так, что очаровательно обожает обнимать новорожденных, до бесконечной мелкой дрожи в каждом своем суставе, как будто младенцы служат ее многократным отражением в бесконечно протяженной комнате со множеством зеркал.

26 июня 1882 года, в свой седьмой год рождения, когда мама разрешает ей предаться любимому занятию — помогать с уходом за младшей полугодовалой сестрой, Мария любит лавинно растолкать и зажечь утреннюю тишину громкой солнечной вспышкой открывающегося окна и устремиться навстречу ослепительно яркому свежему свету, словно изнутри ее сущности мгновенно накатывает, а затем целиком проходит по всем артериям неизбывная нежность.

От природы плотная и сильная, она каждое утро легко поднимает слезливую сестренку и, целуя и быстро ее пеленая, превращает малышку в тугой прочный кокон из длинных тканей. И в зеркале отражаются красивые темные ровные брови Марии и ее большие веселые лучистые глаза, которые родители называют «машкины блюдца» и которые кажутся то черными, то темно-синими от внезапного наплыва солнечного света, подобно удивительному изменению цвета в ткани шанжан или в камнях-хамелеонах.

А дальше, когда ненадолго сестра уснет, я с поражающей, роскошной ясностью вижу, как из потолка санитарно светлой комнаты спускаются мои самодельные куклы, которые я создаю каждый день. Вот скромно плывет девушка в нашем национальном еврейском наряде: в прямой юбке с кружевным воротом и с пышными рукавами, которые собраны у плеча и постепенно сужаются, а на запястье застёгиваются на пуговицу.

Вокруг взметаются дневные звуки будничной жизни, и мама с папой потаенно произносят молитвы в нашем скромном еврейском доме, а за плотными занавесками моей крошечной кровати я тихо и радостно мастерю новых кукол из старых лоскутков неподдающейся, но терпеливой ткани, разноцветных натужных ниток и еще простых дефектных деревяшек, найденных бог знает где, и обхожусь без прорисовки отдельных лиц.

И в этом дивном и уединенном уюте цепенеет время, и Мария с упоением наслаждается звучанием внутреннего восторга, когда готов новый кукольный экземпляр. Посмотрите на ту женщину в одежде тёмных оттенков с розовым передником!

В такие минуты лицо Марии горит только ей известным самобытным счастьем, она открыто и громко улыбается и ярко и свежо смеется.

Не сильно успевающая в учебе, Мария любит подвижные игры. И берет свои куклы, и идет на улицу, и выносит их подругам, и все вместе они резво кружатся по соседнему лесу, играя в прятки, пестрые от света и тени, и каждая девочка укрывается со своей куклой за дружественным деревом. И отзывчивая, нежно-мягкая Мария всегда признает победу подруг даже не в свою очевидную пользу.

Мама, я хочу отдавать свою любовь. Наполнить ею все души на земле одинаковыми долями, мама, я так сильно этого желаю! И знаешь, чтобы быть всегда простой, равной со всеми, словно мы сестры и братья. Это так хорошо, и чудно, и ясно.

Обагряет лицо горящий вечерний очаг, и вся еще восторженно огненная после дневных утех, с ярким румянцем на открытом лице, Мария наслаждается переливчатым блеском огня.

Проникая сквозь топкие толщи детских дней, я печально понимаю, что в этом как будто вечном и шикарном круге заботы о людях и куклах есть что-то неокончательное и незавершенное, подобное несмелой тени, которая по-кошачьи крадется в светлую комнату, но пугливо не переступает прочный порог.

Папа, с самого детства в странном наваждении моих снов я вижу, как оживают мои тряпично-деревянные куклы и начинают двигаться в полумраке длинного коридора, словно в замедленной съемке, гуськом, друг за дружкой, не оборачиваясь. И мне мерещится, что я одна из них и над нами странно висит и будто медленно плывет кукловод.

Он держит нас ровным строем и ведет всю процессию в тусклую комнату, где расставляет вдоль белой стены, подобно режиссеру в театре. Кукловод кричит и заставляет нас повернуться к нему лицом. И я просыпаюсь в ежедневном тошнотворном кошмаре, и грудь жутко корчится от нестерпимой колющей боли. И я успокаиваюсь только когда приходит свет. И я снова могу верно быть с сестрой и куклами.

Папа, откуда это видение во сне?

Нет ответа Марии.

И затихли детские годы, и взошли взрослые времена. И вот уже кто-то с раскосыми темными глазами над раскидистыми широкими скулами порывисто укрывает Марию бесполезным зонтом под темно-пурпурным небом и вихревым ветром, который нагло несет, а потом бешено сметает бесконечные сабельные струи диагонального дождя. Своенравное серебро воды катится все ниже и ниже, раз-два, по ступеням мостовой, и еще раз-два-три, к суматошно разболтанной и разливной реке, пока двое затевают короткий редкий разговор.

— Хочу большую семью, трижды по пять внуков да к ним рота правнуков.

— Яков, я замужем. Его осудили, он в тюрьме, но все равно он мой муж. Это грех, если ты возьмешь меня.

— Мария, грех — только для церковников, а в жизни никто не стоит между мной и тобой.

Яков Юровский словно расплывается на фоне дождевой стены в ее больших по-детски доверчивых черных глазах, которые иногда отливают темно-синим от внезапных всполохов грозового неба. Мария встревоженно кладет дрожащую, огненную от волнения руку в крепкую мокрую ладонь Якова, и он остужает ее, и соблазняет ее речами, и ведет ее в дом Чужого Человека.

И там, в этом простом, накренившемся набок доме Марии так славно и глубоко мнится, что тайное закрытое общество, где Яков обольщает ее словами вместе с другими жрецами, сродни ее колдовскому замкнутому миру с крохотной кроватью, где она еще ребенком кропила куклы, а речи Якова о новой райской жизни после революции ладно ложатся в самую сердцевину ее с детства потаенного, но сейчас жаловидного желания быть равной со всеми.

— Я буду долго работать, мы будем богаты, и ты станешь моей.

И он алчно действует, и взахлеб собирает деньги для жрецов, настойчиво нападая на почтовые кареты, которые перевозят деньги местных банков, и оставляет себе лучшую долю.

В 1904 году Мария, бывшая жена каторжного, изменившая прежнему супругу, выходит замуж за Якова Юровского. И ее огонь остывает, и глаза Марии окончательно обретают беспримерно черный цвет. И они спаянно несутся в совокупном плотном потоке времени в вящую даль, дети еврейских строгих семей, которые когда-то были надвое расколоты, однако сейчас живут только с одной своей внутренней половинкой.

Немного времени спустя они заводят частную часовую мастерскую, где, вырванные из вечности, почти достигают своего царствия и воспитывают дочь Римму.

* * *

И Яков с Марией, уже будучи безраздельной плотью, продолжат проповедовать.

И вступили они в городской театр, где несли портреты Гоголя и Маркса, и воззвал громко Яков:

— Вот что говорил пославший меня, нашептывая во время пыток короля: «Ваше время настало. Очищены все вы от болезней ваших, и очищен храм сей от всякой нечисти, и бежит от вас всякое зло».

И тотчас обретали люди покой и шли за Яковом, ибо поверили в святость жертвы больше, чем символам прежней власти. И, поднявшись, приходили в новые местности и проповедовали:

— Как всякий победивший тирана посылает ближних своих, чтоб повсеместно, где тиран властвовал, утвердили мы новое время пославшего нас, нового победителя и триумфатора, так и сей человек, Яков, подгоняющий время вперед, послал нас во все города, дабы изгоняли мы слуг дьявола в статуях храмовых обитающих, а людей, кои им поклоняются, из-под ига деспота побежденного выводили.

Мария слышит голос Якова, и верит ему, и клянется ему. И теперь уже сама проповедует.

Когда Яков и Мария возвращаются в скромную маревую мастерскую, они заводят все часы на одно время, чтобы у Риммы в точный ночной час вырвался глухой стон от безнадежной попытки поймать беглую сновиденческую тень.

Глава 6

«Кстати, в эти годы изобрели кинематограф». — Буженина закончилась в старом саду, и историк Н. опрокидывает последнюю холостую рюмку холодного белого вина под взглядом спелого ежевичного неба, которое снизошло с живописного холста.

Писатель А. мерзло смотрит на свои продрогшие руки и постепенно двигается по внешней окружности невыразимой тайны рассказа брата-историка к его пока еще загадочному центру.

Но до сих пор у А. такое чувство, что он идет как будто по длинному коридору и его квартира расположена в правой части дома, а он сворачивает в левую сторону, а затем ему нужно подняться на второй этаж, и он совершает спасительные шаткие шаги вверх, но лестница глубоко теряется и темно спускается исключительно вниз.

Часть 2. Только одна «в». Вечность

Глава 1

Она, чуть полная низкорослая девушка в светло-фиолетовом платье, плотном пальто и золотисто-желтой мирабелевой шляпке, сжато и смятенно стоит на случайном каменном мосту, который тянется через берлинский Ландвер-канал в 1920 году, и слезно и скороспело, смотрит вниз, на мелкие ступеньки спокойной речной волны.

Девушка не видит монументальных пилонов ворот, пятиметровых статуй королевской четы и косо-овальных лип. Она смотрит долу и держит себя в привычном отстраненном одиночестве. И меня не волнуют безгласные души продрогших прохожих, которые задевают мое тело бесконечными плавными пике плечами.

Открывая солипсическое сознание от легкой лестницы волны, она поднимает голову и чувствует, как февральский ветер раскидывает ее длинные волосы, слепо вымывая последние скрытные слезы.

Тяжелые торфяные облака добавляют ее лицу палой печали, а темно-серая речная вода наполняет каждый ее влажный вздох протяжной мрачной и безвестной болью.

Она прислушивается к себя вдумчивым взглядом и напряженно и усиленно мельтешит одну одной и ту той же мыслью, будто пытаясь что-то вспомнить, неуверенно поднося руку к ледяной набухшей венке на левом натужном виске.

Возможно, мне станет легче, когда я перестану заглядывать в глаза настоящего и не буду думать о том, что никого из семьи уже давно нет рядом.

Безнадежно и тоскливо трепещет бегущий ветер в ответ.

Стоит ли мне открыться? Или жить как будто в постоянном театральном представлении, скрывая свое имя, и быть всегда другой?

Я с ранних лет любила извивистые игры в прятки и домашний театр, но детство детонировалось, но почему теперь снова как будто меня две?

Ответы: Знаю. Не уверена. Не понимаю.

Домашние оценки: Отлично. Достаточно. Слабые успехи.

Вывод: запуталась, думаем дальше.

Не оттого ли, что я, уже взрослая, изучила все искусства? В каждом не существует одной полновесной исключительной истины, которая разноречиво разбегается в тени на разных длинных дорожках.

Ответы: Нет. Да. Нет.

Домашние оценки: Посредственно.

Вывод: не совсем точно, еще немного подумай.

Закрывая глаза от отчаянного нестерпимого непонимания, вздрагивая от глубокой головной боли, она роняет вопрошающий взгляд серо-голубых глаз в илистую глубину реки (может, сейчас сделать выбор?), которая становится грязно-желтой от волшебно блеснувшего солнца и через минуту мимолетно падает навстречу своему бледному речному отражению.

— Мадам, вам повезло. Случайный полицейский вытащил вас из реки и привез в наш участок. — Напротив нее, по-прежнему мелко дрожавшей от речного холода, располагается молодой лейтенант полиции, шатен со светло-зелеными глазами, в дорогом костюме, жемчужном жилете, с гранатовым галстуком и персиковым перстнем. — С какой целью вы прибыли в Берлин?

— Чтобы разыскать мою тетю. — Она еще ощущает в себе огарочные останки обморочного состояния и ту беспредельную темную глубину, которая пыталась отнять ее у жизни, и оттого отвечает не сразу, с напряженным надрывом и прерывистым тяжелым дыханием — Но… — Она наконец решает уйти из театра жизни. — Во дворце никто не узнал меня… Когда я рассказала о своем внебрачном ребенке, меня попросили уйти.

— Дворец? — Следователь удивленно встает с тугого дивана и, прогоняя вечернюю дремоту, выпивает стакан воды.

— Во дворце моей тети, Ирэны Гессенской. Я — Анастасия Романова, дочь Николая II. — Она смотрит на него острыми широко распахнутыми серо-голубыми глазами.

И, поправляя сиреневое платье, она отворачивает от следователя свое правильное округлое лицо со светло-русыми волосами и вежливо просит открыть пыльное дымчатое окно. *

Окна распахнуты в узком кабинете берлинского полицейского участка, куда вчера доставили девушку-самоубийцу.

Женщина и мужчина сидят, и встают, и ходят, и поминутно, раз-раз-раз, разговаривают друг с другом.

— Тому два года, как немецкие военнопленные говорили, что в России видели листовки с текстами о розыске дочери императора Николая II, Анастасии Романовой. Вы известный бельгийский художник, и сегодня вы здесь, на вашей великолепной выставке. А поскольку вы видите все цвета мира, вы определите по фотографии ее схожесть с подлинником, тем самым поможете нам понять, как Анастасия, если это она, могла оказаться в Германии. — Все тот же молодой следователь в жемчужном жилете поправляет свой гранатовый галстук и вращает на указательном пальце персиковый перстень.

— Дайте мне время подумать. — Евгения чуть горделиво смотрит вверх, поправляя сиреневое платье.

В задумчивом сомнении Евгения нервно и мятежно мечется от кожаного дряблого диванчика к настежь открытому окну.

Всегда болит спина, когда я, Евгения, часами тружусь и сижу, сижу перед мольбертом, и родители до сих пор заставляют носить корсет, но теперь он не помогает. И, боже, как сильно хочется спать!

Но, пробивая вечернюю вуаль красок и возвращаясь к будничному времени, у меня такое чувство, как будто мы здесь уже сутки, еще с того вечера, как поймали девушку. Почему так долго?

Евгения, снова устало присев на диван, впопыхах погружается в нечаянное дремотное состояние.

В призрачной ткани ее полузамкнутого взора впервые в жизни Евгении выплывают сценические подмостки, на которых зарождается и растет до пятиметрового состояния сломанная стрелка часов, передвинутая вышедшим из-за кулис худым миллионометровым мужчиной, словно ее колоссальным указательным пальцем, на крупном круглом циферблате.

А после, как будто из другой коробочки жизни, на подмостках проступают мучающиеся, вертлявые тени. Исполинский мужчина охапкой сгребает теневые фигуры и толпой усаживает их в крепко сколоченный дом, который выдвигается из задника сцены. Наиболее отчетливо я вижу один из силуэтов: девушка падает навзничь, и стонет, и ползет, и пытается встать и выбраться из дома.

Чуть позже, в продолжении робкого, но стального сна, ей чудятся мелькнувшие картины, написанные маслом, и она вспоминает, как потаенно получила дар видеть все краски мира.