Глобал

Она вчитывалась. Каждое слово она теперь переводила на свой, отчаянный внутренний язык. Феномен – значит, сила. Экосистема – значит, живой организм. Стабильный поток – значит, надёжность, которую у неё отняли. Это был язык тех, кто строит миры. И она должна была его выучить. Сейчас.

«Проектировщик мира будущего». Должность звучала как вызов, брошенный лично ей. Именно так она и думала когда-то, за тем самым проектом с Ми. Они тоже собирались проектировать будущее. «В мире слишком много людей, которые так и не нашли свой путь», – говорила Ми. Какими же они были чистыми. Но в той наивности была сила – та самая, что заставляла Ксюшу сейчас сжимать зубы и идти вперёд. Мы могли. Я могу.

За окном взвыла сирена. Водитель прижался к обочине, пропуская белый реанимобиль. Следом за ним, цепко и стремительно, пристроился яркий внедорожник – используя чужую беду как свой зелёный коридор. Ксюша смотрела на это, и старое, знакомое бессилие кольнуло под рёбра. Но она отогнала его. Нет. Не сейчас. Она больше не та, кто просто смотрит с горечью. Сегодня она может стать частью системы, которая расчищает путь.

Шаг к мечте. Да, конечно.

Её мечта была в тридцати восьми квадратных метрах, которые теперь принадлежали «Кредит Мастеру». А тем, кто вырос в детдоме, эти квадраты просто дарили. За что? За статус? За красивые сиротские глазки в отчёте?

А у неё глаз не было. У неё были синяки под глазами от бессонных ночей и старые синяки на памяти, которые не рассасывались. Её гнёздышко не «распалось» – его методично разбили вдребезги бутылкой и ремнём. И за это она теперь должна была платить? Сначала – налогами, которые шли на чистые, казённые детдома. Теперь – пожизненной кабалой банку, чтобы купить себе новую клетку.

Несправедливость была не в том, что кому-то помогают. А в том, что система видела только тех, чья боль была удобно упакована в графу «сирота». А её боль, вонючая, пьяная, постыдная, не имела статуса. Её не замечали. Ей говорили: «Раз родители живы – разбирайся сама». Вот она и разбиралась. Всю жизнь.

Она резко выдохнула, оторвав взгляд от баннера. Нет. Это старая боль. Сегодня – новый шанс.

Эта горечь, эта несправедливость – вот её топливо. Государство не помогло? Значит, она свободна. Она должна сама – и она сможет. «Глобал», эта должность – не просто работа. Это её личный инструмент, чтобы выровнять счёт. Единственный, который у неё когда-либо будет.

Ксюша закрыла сайт. Она мысленно пробежалась по резюме, и цифры слились в одно чувство – острое, ясное. Она была готова. Достаточно.

Такси резко затормозило, встраиваясь в поток у главного входа. Ксюша подняла глаза.

Перед ней высился «Глобал». Стекло, сталь, свет. Гигантский, безразличный, совершенный механизм. Машина, создающая свой собственный порядок.

И сегодня она пришла не как проситель. Она пришла как инженер, претендующий на пульт управления.

Она расплатилась, вышла из машины. Осенний ветер ударил в лицо, но она не съёжилась. Она расправила плечи и шагнула навстречу сияющим дверям, туда, где её ждал код, дверь и шанс всё исправить.

Таймер в небе отсчитывал время 21:21, 21:20…

Глава 8

Штанга с маха грохнулась о пол и отскочила с дребезжанием. Лицо, искажённое усилием, обмякло. Пот струился по нему, сбиваясь в капли на скулах.

– Никс, хватит, – сказал тренер, коснувшись его плеча.

Всё в нём кричало сделать ещё один подход – выжечь злость. Но в колене, в том самом месте, дёрнула боль. Знакомая. Предательская. Тело предало раньше духа. Никс стиснул зубы так, что во рту появился вкус железа.

Он сдернул с перекладины полотенце, посеревшее от пота. Замер. В зеркале его лицо было залито каплями. Он вытер его начисто.

В отражении сквозь прилипшую ткань проступали контуры оскала. Сейчас это был просто рисунок. Когда-то он должен был означать злость.

Никс сбросил полотенце, вскрыл сумку. Одной рукой – шейкер, другой нащупывал телефон. Глотнул. Протеиновый мелок заскрипел на зубах. Телефон скользнул по ладони.

Пальцы, загрубевшие от железа, плохо слушались. С трудом разблокировал. С трудом отключил авиарежим.

Мгновение тишины – и экран взорвался вспышками: соцсети, банк, чаты. И тут же, разрывая шум, – вибрация входящего. «ДЕД».

Лицо исказилось.

Никс ткнул в красную трубку – сбросил. Впервые. Сердце заколотилось не от нагрузки, а от ярости. Именно она провела черту: звонок – и вечерний семейный ужин.

Эти ужины. Он никогда не думал, как они начались. Просто однажды стали реальностью, как закон тяготения. Цель – явка. Полная. Без оправданий. Для деда – смотр войск. Пропустить значило объявить мятеж.

Мысль об ужине всегда вызывала тупое раздражение. Сначала это были просто собрания. Потом, с ростом бизнеса, окрепли в ритуал лояльности. Каменели, как налёт, пока стало невозможно отскоблить.

За длинным столом дед вёл их, как бухгалтерский баланс: одних – к разгрому, других – к скупой похвале с новыми условиями. Система была проста: результат – похвала и новая задача. Промах – унизительный разнос. Ослушаться – выйти из игры.

Так он и ломал. Медленно, как пресс. Никс видел, как под ним сгибался отец. Сначала прятал взгляд. Потом терял голос. А в конце… В конце были врачи, таблетки, пустой взгляд в окно. Другая история. Та, что привела в больничную палату.

Никс с силой выдохнул. Звонок сброшен. Решение принято.

Он с точностью до минуты представлял, что происходит сейчас в загородном доме. Ровно в семь утра дед диктовал меню повару, выверяя каждое блюдо, как статью договора. К девяти начинали метаться садовники и уборщицы, отдраивая каждую поверхность до стерильного блеска. А к полудню в центре столовой, под гипнотически белой скатертью, выстраивались в безупречный ряд двадцать три пустых стула.

И одно из этих мест было его. Сегодня оно так и останется пустым, немым укором и вызовом.

Но было время, когда он сам стремился занять его поскорее. Больше всего запомнился тот ужин – на его восемнадцатилетние.

– А это мы! Привет, дедушка! – сказала самая младшая внучка.

Она улыбалась во весь рот. На молочных зубках темнел кариес.

Дед приподнял её. Яркое платьице с цветочками закружилось, и внучка пискливо засмеялась от его громких причмокиваний в щёку.

– Идем, птенчик ты мой, пойдём руки мыть! – почти пропел дед.

– Привет, дед! О, а это у нас Никс! – начал он тискать за щёки крупного не по годам внука. – Чем вы его кормите?

Дед засмеялся, протянул руку отцу и тут же приобнял маму.

За столом, после обсуждения дел, дед был немногословен. Говорил без прикрас, бил прямо в точку – и когда хвалил, и когда разрушал аргументы. Эту – карающую – его сторону хорошо знали конкуренты и боялись даже «акулы бизнеса». Но сегодня вся его мощь была на стороне Никса.

– Никс, тебе пора выйти из-под крыла.

Дед сделал паузу, глядя в глаза каждому.

– Без слов. Ключи. От квартиры. И машины.

Он поднялся с хозяйского кресла – в этой столовой оно было троном – и воздел связку. Металл блеснул в свете люстры.

– Будь молодцом. Отца не подведи.

Дед, раздавая порции внимания и подарков, всегда держал в голове четкую иерархию. Никс – первенец среди внуков, их было восемь. Прямой наследник его сына (если не считать ту маленькую девчонку с кариесом). И еще шестеро – от двух других сыновей, по три от каждого.

Этот подарок был шифром, понятным лишь взрослым за столом. Ключи вручались Никсу, но адресовались они его отцу. Двадцать лет тот молча, сутки напролет, исполнял любую волю старика, никогда не споря и не переча. Он стал для семьи идеальным солдатом, живым воплощением дисциплины. И щедрость к его сыну была наградой ему – и уроком всем остальным.

Лицо Никса вспыхнуло, словно его включили изнутри. Восемнадцать лет, и сразу – своя жизнь, свой ключ в кармане! Все сложные расчеты деда для него в тот миг не существовали.

– А где машина стоит? Можно сейчас посмотреть квартиру? Какой там ремонт? – слова вырывались пулеметной очередью, перебивая друг друга. – И… и марка какая? Этаж?

Он сиял. Абсолютно, по-детски, не обращая внимания на тяжелый взгляд отца.

– Квартира. Двадцатый этаж. «Рояль Плаза». – Дед отчеканивал, вбивая слова. – Ремонт выполнен. Не спрашивай о ерунде.

Он рассмеялся сухо и вложил ключи внуку в ладонь, тяжело хлопнув по плечу. Жест утверждал печать, а не поздравлял.

– Машина ждёт на заднем дворе. Иди.

Это был красный кроссовер. Монстр на четыреста лошадиных сил. Никс прижал ключи к груди. Холодный металл. Смотрел на машину. Его старый мир кончился. Он стоял у подножия горы. Блестящей. Пугающей.

По лицам скользнули тени: зависть, сожаление, дежурная радость. Никса не отпустили. Его перевели. В статус зависимого актива.

Никс продолжал парить в облаках, и философские вопросы редко нарушали его лёгкий ум. Зачем забивать голову тем, что не приносит удовольствия? Ему, как он был уверен, в жизни сказочно повезло.

Его распорядок дня был пронизан легкомыслием. Подъём ближе к обеду. Тренажёрный зал до седьмого пота. Вечером – романтика с очередной охотницей за красивой жизнью или клубная гулянка с друзьями, которая с высокой вероятностью заканчивалась в постели с девушкой, впечатлённой его внешними данными.

Но у жизни свои планы. Когда Никсу перевалило за тридцать, спустя полгода после того самого «кровавого ужина» (где дед в последний раз растерзал отца на глазах у семьи), случилась трагедия.

У отца случился обширный инсульт. Его спешно доставили в больницу, а через сутки он впал в кому, превратившись в бледное тело, опутанное трубками и проводами.

Дед отреагировал так, будто сын умер мгновенно. Он не горевал – он подсчитывал убытки. Его беспокоила судьба ключевых сделок и поиск замены ценному менеджеру, а не жизнь собственного ребёнка. Отец был вычеркнут из списков, как бракованная деталь.

Мир Никса, державшийся на дедовых деньгах и отцовском молчаливом тыле, рухнул за одни сутки.

А через год, по всем юридическим нормам, Никс должен был унаследовать отцовскую долю – значительный кусок семейной империи. Давление деда, которое раньше было абстрактной угрозой, стало физическим. Теперь тиран, потеряв одного солдата, требовал беспрекословного подчинения от нового. И заставлял его прогнуться.

Аппараты дышали за отца. Мониторы рисовали зелёные кривые жизни, которой уже не было. Врачи молчали – их взгляд был диагнозом.

Рядом дед твердил мантру о лучшем оборудовании, заклиная реальность. Но реальность была проста: его сын уходил. А доля, место, миссия – всё это переходило к Никсу. По безжалостной логике их мира.

Это было страшнее смерти. Смерть – конец. Наследство – начало чудовищной игры.

Он стоял, зажатый между телом отца и тенью деда. Ни шага вперёд. Ни шага назад.

И довольно скоро, невидимая сила подтолкнула Никса на решительные действия. Был ли это дух зачавшего отца или рука провидения, судьба в конце концов? Не важно. В пустом отцовском кабинет, среди кипы документов Никс нашёл старую кожаную обложку. Дневник отца. Листы испещрены короткими, угловатыми фразами. Сердце Никса бешено заколотилось, когда он увидел своё имя.

Никс. Не будь как я. Живи сам. Беги от деда. Я продался ему ради благ для вас и стал инструментом. Больше ничем. Он не способен любить. Он использует, а когда ресурс исчерпан – утилизирует. Я так и не узнал, что такое счастье.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Слеза, упавшая на хрупкую бумагу, растеклась чернильным пятном, навсегда соединив его боль с отцовской.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Угловатые буквы на хрупкой бумаге вдруг сложились не в записи, а в беззвучный крик. Все эти годы молчаливый человек в кабинете пытался кричать. И вот его крик, наконец, долетел.

Никс пропустил два собрания. Под апатией клокотала ярость – знакомая, с детства.

Очередной звонок застал его, когда он стягивал через голову потную футболку.

– Слушаю, – голос был глухим от ткани.

– Завтра в десять. Совет директоров. Присутствие обязательно.

Дед не представился. Вопросов не предполагалось.

Никс зажмурился. По спине пробежала горячая волна.

– Не смогу. Соревнования.

– Какие соревнования?! – рыкнул дед. – Ты не понимаешь, о чём речь?!

– Нет, – вырвалось у Никса громче, чем нужно. – Я не приду.

В трубке – густая тишина. В ушах зазвенело.

– Щенок, – прошипел дед с ледяной чёткостью. – Обсудим. Лично.

Гудки оборвали связь.

Слепая ярость вырвалась наружу прежде, чем он успел подумать. Телефон со всей силы врезался в стену, разлетаясь с сухим треском на десятки осколков. Адреналин требовал продолжения. Кулаки, взметнулись, чтобы обрушиться на шкафчик. В последний момент он остановил себя, и вместо этого с силой шлёпнул по собственным щекам – раз, другой. Боль, острая и ясная, вернула его в реальность.

Под ледяными струями душа тело била мелкая дрожь, но сознание медленно приходило в норму. В пустой, звонкой от тишины раздевалке он одевался механически. Взгляд упал на груду пластика и стекла у стены. И вот тогда накрыло. Не ярость. Горечь и стыд. Он снова не справился. Снова позволил гневу взять верх. Этот блеск осколков был доказательством: он всё ещё тот мальчишка.

Он быстро натянул свежую футболку, джинсы, запихнул ноги в ботинки. Накинул куртку, перебросил через плечо спортивную сумку и вышел из «ФитнесЛайф и Ко» быстрым, решительным шагом.

На подземной парковке его ждала единственная вспышка цвета – ярко-красный кроссовер. Брелок в руке, нажатие кнопки – и низкий, густой рёв 364-сильного двигателя разорвал тишину бетонного подвала. Этот звук больше не был для Никса символом роскоши. Теперь это был рык протеста.

Он рванул с места так, что шины взвыли, оставляя на асфальте чёрные следы. Вопреки прямому приказу деда, он мчался не на собрание, а в медицинский корпус «Глобал». К отцу, прикованному к аппаратам в палате интенсивной терапии. Никс чувствовал – эта встреча может быть последней.

Глава 9

Городской час-пик сжал улицы в тиски. Никс вжал педаль газа, и красный кроссовер рванул в узкий просвет между фурой и такси. Резина взвыла. Музыка из динамиков ревела, но не заглушала, а лишь подпиливала нервы – тупой бас бился в висках в такт мыслям, которые лезли в голову, цепляясь когтями.

Щенок. Обсудим. Лично.

Слова деда звенели в ушах поверх хита. Никс перестроился, подрезав чей-то седан. В зеркале мелькнуло оскаленное лицо водителя.

– Иди ты! – крикнул Никс в пустой салон и тут же почувствовал приступ стыда.

Он снова не сдержался. Как мальчишка.

На пассажирском коврике каталась золотистая помада. Он толкнул её ногой под сиденье. Вчерашняя. Анна? Алёна? Неважно. Та, с яхты. Та, что так искусно делала вид, будто её интересует не только его счёт в банке. Насытившись её телом, он попытался заговорить. О чём-то настоящем. Она смотрела на него стеклянными глазами, улыбаясь выученной улыбкой, и потянулась за своим телефоном. Конец. Ещё одна красивая, пустая обёртка.

Он завидовал отцу. В двадцать лет тот уже знал, кто рядом. Мама. Её тихое, непоколебимое «мы». Они были одной стеной. Теперь её не было, а стена рухнула, оставив его одного под взглядом деда.

Она была бы на моей стороне, – тупо подсказывало что-то внутри. – Она бы точно была на моей.

Но её не было. Только отец в коме и его крик на бумаге: Не будь как я. Беги.

Пробка впереди замерла окончательно. Никс ударил ладонью по рулю. Час до «Глобала». До отца. Час, который он терял здесь, в этом металлическом плену, пока дед, наверное, уже что-то затевал.

Внезапно сквозь грохот басов пробилась сирена – тонкая, пронзительная. В зеркале заднего вида запрыгал синий свет. «Реанимобиль». Инстинкт сработал раньше мысли. Он рванул вправо, втиснувшись в щель, дав ей дорогу. А когда карета с воем проплыла мимо, он ловко, почти автоматически, пристроился ей в хвост. Машины перед ним расступались, как по мановению волшебной палочки. Путь был расчищен.

Старый приём. Нечестный. Наглый. Именно такой, за который его когда-то отчитывал Герц.

– Пользоваться чужой бедой – значит примерить её на себя, Никс. Энергия требует баланса.

Старый профессор, его единственный настоящий учитель, всегда говорил загадками. Но ту, про баланс, Никс понял по-своему. Удача – лимитирована. Чтобы крупная авантюра удалась, нужно сознательно заплатить мелочью. Сейчас этой мелочью была его «крутость». Он потянулся и щёлкнул аварийку. Оранжевый свет замигал, делая его похожим на идиота, который сломался.

Простите, – бормотал он, глядя на возмущённые лица в соседних машинах. – Извините. Очень нужно.

Баланс. Сброс избыточного потенциала. Так он отводил от себя крупные неприятности.

Мысли, отогнанные манёврами, полезли снова. План. Хрупкий, рискованный план, который зародился вчера над отцовским дневником.

Всего год. Год до автоматического вступления в долю. Год, который нужно выстоять против деда. Не дожидаться милости, а вырвать своё самому. Забрать отцовские компании, всю его команду – и уйти. Создать своё. Не империю. Просто дело. Чтобы отец, если очнётся… Чтобы он…

Он связался с патроном отца. Тот выслушал в гробовой тишине.

– Рискованно, Никс. Очень. Дед узнает – сожрёт с потрохами.

– А если не узнает? – спросил Никс.

Пауза в трубке тянулась вечно.

– Я поговорю с людьми. Только с проверенными. Бухгалтерия, юристы… Костяк. Если согласятся – это будет твоя команда. Если нет…

Если нет, мы все в трубе, – договорил про себя Никс.

А потом был звонок Герцу. Старик, живущий в библиотеке на окраине, ситуацию понял мгновенно.

– Юрист Мак, – проскрипел он. – Крот. Роет норы ко всем. Он уже наверняка учуял движение. Будь осторожен с документами, которые проходят через него.

Мак. Этот аккуратный, пахнущий дорогим лосьоном ублюдок. Он всегда смотрел на Никса свысока, как на избалованную игрушку.

Если Мак уже побежал к деду… – мысль была похожа на глоток бензина. Горько и опасно.

Скорая, добравшись до перекрёстка, резко свернула влево, сирена затихла. Его щит исчез. Но пробка уже разбилась, поток пошёл быстрее.

Никс выключил аварийку. Музыку убавил до тихого фона. Внезапная тишина в салоне оглушила. Остались только гул мотора.

Он свернул в знакомый поворот, и перед ним открылся гигантский, похожий на пещеру, въезд в подземную парковку «Глобала». Холодный воздух, пахнущий бетоном и выхлопами, обволок машину. Он медленно катился вниз по спирали, давя на тормоз.

Сердце забилось чаще. Не от адреналина дороги. От другого.

Сейчас он поднимется наверх. В медицинский корпус. В палату номер семь. К отцу, который уже несколько месяцев не открывал глаз.

Никс заглушил двигатель. Тишина подземелья навалилась со всех сторон, давящая, абсолютная. Он сидел, вцепившись в руль, и слушал, как стихает лёгкий звон в ушах.

Он приехал не за советом. Не за поддержкой.

Он приехал дать клятву. Тому, кто больше не мог его слышать.

Я не стану им. Ни тобой, ни им. Я заберу твоё и сделаю по-своему. Просто посмотри. Если можешь. Просто посмотри.

Он вышел из машины. Звук захлопывающейся двери отдался в пустоте парковки коротким, как выстрел, хлопком. Шаг. Ещё шаг. Он шёл к лифтам, и с каждым шагом мальчишеская ярость сжималась, холодела, превращаясь в нечто твёрдое и острое. В решимость.

Игра началась. И первым ходом будет это молчаливое посещение. Пока дед ждёт его на совещании, он будет здесь. У постели отца. Это был не побег. Это была перегруппировка сил.

Глава 10

До собеседования – десять минут. Ксюша, глянув на часы, рванула с места и плечом ударила зазевавшуюся женщину. Та взвизгнула, едва устояв.

– Извините! – выкрикнула Ксюша через плечо, не замедляя бега к станции капсул.

Чтобы успеть, нужна была капсула – самый быстрый транспорт «Глобала».

Ксюша влетела на станцию, едва переводя дух. Замерла у края платформы. Нога отбивала дробь по бетону, пока взгляд скользил по веренице «доставщиков» – красных, жёлтых, зелёных, сплошь залепленных рекламой. Через минуту к её сектору подкатила капсула в постерной плёнке с лицом актера и названием «Одна история». Двери разъехались.

Ксюша прыгнула внутрь. Двери захлопнулись, отсекая гул. На экране уже мигал запрос: «Пункт назначения?» Она ткнула в точку – «Сектор B7».

Ксюша пристегнулась, и капсула тут же плавно рванула с места.

Посмотрела на часы. Успеваю, – выдохнула она. Эта бешеная спешка оказалась странным благом – не было ни секунды, чтобы думать о предстоящем испытании.

Капсула сдавила её ремнём и замерла. Ксюша расстегнула замок и выпорхнула на платформу. Взгляд метнулся по указателям, выхватил нужное: «Технология миров будущего ЛТД». Стрелка.

Она ускорила шаг. Времени не оставалось. Первым барьером на пути взметнулся стерильный блеск ресепшена.

Ксюша шагнула к стойке. За широкими мониторами сидели несколько девушек в идеально одинаковой форме; все, кроме одной, были поглощены разговорами в гарнитурах. Ксюша направилась к свободной.

– Здравствуйте. У меня назначена встреча.

Девушка подняла на неё ровный, вышколенный взгляд. Улыбка появилась на её лице мгновенно и безупречно, как по команде. На лацкане пиджака – бейдж: «Администратор №2382».

– Здравствуйте. Чем могу быть полезной?

– Мне назначена встреча, – Ксюша сделала паузу, – на должность проектировщика мира будущего.

Уголки губ администратора дёрнулись в едва уловимую, отработанную улыбку. Да, она явно слышала это название не раз.

– Код? – спросила она ровным голосом, пальцы уже замерли над клавиатурой.

– Семьдесят четыре Б, – выпалила Ксюша.

Администратор даже не взглянула на экран. Её глаза на секунду остановились на Ксюше, будто сверяя с невидимым списком.

– Лифты в конце зала. Четырнадцатый этаж. Выйдете – будет одна дверь.

И она тут же перевела взгляд на монитор, ясно давая понять, что разговор окончен. Ни «удачи», ни «проходите». Чистая процедура.

Никаких эмоций. Как будто разговариваешь с интерфейсом, – мелькнуло у Ксюши, пока она шла к лифтам. От этой безупречной, ледяной эффективности стало немного не по себе.

В широком, почти пустынном холле открылись двери лифта. Ксюша вошла, следом за ней – ещё несколько человек. Панель с кнопками поражала: ряды цифр уходили далеко за двадцатый этаж. Всё это пространство – только для одной компании?

– Вам на какой? – повернулся к ней мужчина в безупречном костюме и туфлях, отполированных до зеркального блеска.

– Четырнадцатый, – отрезала Ксюша, уловив шлейф дорогого парфюма.

Мужчина медленно поднял брови. В его взгляде промелькнуло не столько удивление, сколько мгновенный пересчёт её значимости. Молчаливый свист: Так-так…

Ксюша отвела глаза, будто случайно уставясь на стык дверей. Те со щелчком сомкнулись, отрезая их от холла.

– Не волнуйтесь, – тихо сказал он, наклонившись так, чтобы слова остались между ними. – Главное правило – правда. Весь процесс на этом держится. Доверьтесь.

Он кивнул – улыбка товарища по окопу. Ксюша кивнула в ответ, сжато, и в этом движении была вся её благодарность.

В лифте, кроме них, было ещё трое. Никто не повернул головы. Взгляды прилипли к цифрам над дверью или к экранам, будто каждый был один в этой тихой, движущейся коробке.

Ксюша скользнула взглядом по спутникам. А что, если кто-то из них – тоже на собеседование? Парень в потёртых брюках с пакетом – на него рубля не поставишь. Зато другой – в кричащих «золотых» очках. Пародия на успех. Но в резюме у него может быть всё, что угодно. Наглость легко сойдёт за уверенность.

Потом взгляд зацепился за девушку. Скромное платье, безукоризненный крой. Крошечные изумрудные серёжки. Тихая. Своя. Идеальный кандидат, который не вызывает отторжения.

Воздух в лифте стал колючим. Ладони опять вспотели. Лифт мягко остановился. Мужчина, давший совет, вышел, кивнув на прощание.

Все мы здесь – на отборе. Каждый за себя. Система отсеет тех, кто не подходит. Нужно быть пустой. Чистой. Идеальной. Только факты. Только правда.

И тут, как молитва, вспыхнула другая мысль, выжигая панику:

Что, если их успех – именно в этом? Что, если они оценивают не связи и не прошлое, а только то, что ты можешь? Только качества?

Эта надежда, хрупкая и горячая, согрела её изнутри. Она вцепилась в неё, как в перила над пропастью.

На табло вспыхнула цифра 14. Ксюша осталась в лифте одна. Двери разъехались бесшумно.

Перед ней открылась небольшая, стерильно белая комнатка. Прямо напротив, в единственной свободной стене, зияла дверь с лаконичной табличкой: «Сектор B7. Служебный вход №4». Всё совпадало с сообщением до последней буквы.