Читать книгу Нить под кожей (Денис Пожидаев) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Нить под кожей
Нить под кожей
Оценить:

5

Полная версия:

Нить под кожей

Потом лопатка замолчала.

Стук оборвался на середине, и стало тихо — только огонь, только Ульф за стеной. Она выглянула.

Любава стояла у стана. Руки у неё были подняты к голове. Она переплетала косу.

Коса была заплетена туго, с утра, — Любава её распустила и заплетала заново. Быстро, ловко, пальцами, привыкшими к нитям. Пригладила волосы ладонями от лба к затылку. Взяла с жерди кусок чистого полотна, сложила углом и повязала, как платок, — как повязывала дома, когда ждала мужа с реки. Оглядела себя, одёрнула рубаху, разгладила складку на животе.

Кикимора не поняла. Она смотрела, как Любава идёт к очагу, берёт с полки миску — большую, деревянную, его миску, — протирает её краем рубахи и ставит на лавку у огня. На его место. Пододвигает поближе к жару, чтобы не остывала.

Миска была пустая. Каши не было. Хозяин сказал: «Ешьте без меня».

Кикимора хотела было окликнуть её — что ты делаешь, дура, — и тут обнаружила, что сама в это время держит его накидку.

Накидка висела на жерди у двери, мокрая с утра, с той самой бахромой. Кикимора не помнила, как оказалась там. Не помнила, чтобы решала туда идти. Но она была там — целиком, в бахроме, всеми нитками, — и разглаживала накидку изнутри. Расправляла складки. Выравнивала бахрому, прядь к пряди, так, чтобы висела ровно, как на хорошей хозяйке. Чтобы, когда он войдёт, первое, что увидит, — его накидка, висит ровно, сухая уже почти, ждёт.

Она остановилась.

Это была её работа — она узнавала каждое своё движение, каждый стежок натяжения. Но она её не начинала. Она её застала, как застаёт хозяйка в своей избе чужую бабу у своего котла. Только баба эта была она сама.

Тут она услышала шаги.

* * *

Шаги шли снаружи, вдоль южной стены, со стороны тропы. Тяжёлые, мужские, неровные — левая нога ступала чуть мягче, чем правая, как будто он берёг что-то слева. Кикимора узнала их сразу. Она знала их уже который день: так он ходил по дому, так он шёл через двор к хлеву, так он ступал по доскам настила. Шаг, шаг, шаг — ближе к двери. Ближе.

Кикимора отпустила накидку. Не потому что застыдилась — потому что он сейчас войдёт и увидит, как она её гладит. Она не хотела, чтобы видел. Хотела. Не хотела. Она стянула себя с бахромы в одну нитку, тонкую, незаметную, и замерла.

Шаги остановились у двери.

Кикимора ждала, что дверь откроется. Что в щели появится его плечо, мокрое от мороси, что он толкнёт дверь, войдёт, пригнувшись под низкой притолокой, увидит миску, увидит Любаву в чистом платке, увидит накидку. Она ждала этого так, как давно ничего не ждала.

Дверь не открылась.

Щель оставалась щелью. В ней было серое небо и угол ограды. Никого.

Кикимора посмотрела на Любаву.

Любава стояла у очага, вполоборота, и смотрела не на дверь. Она смотрела в западную стену. Туда, где за стеной был спуск к берегу и вода. Она смотрела туда, как смотрят на дверь, в которую вот-вот войдут, — подавшись вперёд, затаив дыхание, с полуоткрытым ртом, — и руки у неё были прижаты к животу.

Кикимора поняла: Любава тоже слышала. Но не здесь, не у двери. Там. Со стороны воды.

Потом она посмотрела на восток.

Постель хозяина отсюда видна была плохо — через весь дом, сквозь дым, за столбами. Но кикимора всё ещё держала там нитку, тонкую, под настилом, и через неё чувствовала: узкая вмятина у стены стала глубже. Покрывало легло плотнее. Кто-то там устроился — днём, при свете, хотя днём там никогда никого не было. Устроился, лёг на бок, лицом к восточной стене, прижавшись к ней. Как ложатся, когда ждут, что сзади сейчас ляжет другой и обнимет.

Три стороны. Три разные стороны дома. Каждая слышала его со своей.

А дверь так и не открылась.

* * *

Любава опомнилась первой.

Женщина вдруг вздрогнула, как от холодной воды, и опустила руки. Посмотрела на миску на лавке. На свой платок — потрогала его, будто не узнавая. Лицо у неё стало сначала растерянным, потом красным, потом белым.

Она сорвала с головы полотно. Бросила на жердь — комком, не расправив. Взяла с лавки миску, его миску, и поставила обратно на полку, рывком, так, что та стукнула о дерево. Потом пошла к стану. Взяла цевку с утком. Руки у неё тряслись так, что цевка дважды выпала.

Кикимора не показалась ей. Она лежала тонкой ниткой в бахроме накидки и думала об одном: только бы Любава не заметила, как ровно лежит бахрома. Только бы никто не понял, что она, кикимора, ждала. Это было стыдно, стыднее всего, что с ней случалось. Стыднее, чем когда хозяйка в старом доме застала её за пряжей и выплеснула на кудель помои.

Она растрепала бахрому. Нарочно, понемногу, чтобы было не слишком заметно. Чтобы выглядело, как будто никто её не трогал.

На восточном конце вмятина у стены медленно разгладилась. Так разглаживается мокрый песок, когда уходит волна.

Ульф вошёл в дом через какое-то время, с вёдрами, весь в соломе. Посмотрел на Любаву за станом — она ткала, низко склонившись, — на очаг, на полку. Ничего не заметил. Сказал что-то, зачерпнул воды, выпил и ушёл обратно. Ему никто не мерещился у двери. Он ничего не ждал.

* * *

Хозяин вернулся в сумерках, когда Любава уже зажгла светильник. На этот раз — настоящий: дверь распахнулась, впустила холод и запах мокрой листвы, и он вошёл — пригнувшись, с мешком на плече, мокрый до нитки. Мешок был полон. Сбросил его у двери, выпрямился, потёр левую ключицу.

— Дождь, — сказал он. — Не ждали?

Он спросил это просто. Как спрашивают, когда вваливаются мокрыми в дом и видят, что ужин не готов. Но кикимора увидела, как Любава у стана на мгновение перестала дышать.

— Не ждали, — сказала Любава, не поднимая головы.

— Правильно.

Он стащил с себя рубаху — мокрую, тяжёлую, облепившую плечи, — и повесил на жердь у очага, рядом со своей накидкой. Остался голым по пояс у огня, грел руки.

И кикимора увидела его тело.

Она видела мужские тела и раньше — у неё в домах мужики мылись, переодевались, болели. Это было крепкое тело, немолодое, в старых шрамах, как у всякого, кто много ходил с оружием. На правом боку, на рёбрах, на животе — белые, давно затянувшиеся рубцы. Она не стала их считать; ей было не до того.

Её внимание взяло другое. Под левой ключицей, там, где он всё время тёр, была рана.

Не шрам — рана. Узкая, в палец длиной, похожая на шов, который разошёлся. Края у неё были сухие, светлые, будто кожа давно пыталась срастись и всё никак не могла, — и внутри, в самой глубине щели, при свете очага поблёскивало что-то бледное, тугое, как натянутое сухожилие. Крови не было. Гноя не было. Рана не была свежей. Но и старой она не была.

Так не бывает, подумала кикимора. Она знала тела по тому, как они изнашивают одежду, — и знала, что так не изнашивается ничего. Рана, которая не заживает и не гниёт, — это как дыра на рубахе, которая не расползается и не стягивается, сколько бы времени ни прошло.

Кажется, была и ещё одна такая щель — правее, у самой грудины. Кикимора не успела разглядеть.

Хозяин заметил, что на него смотрят, — не кикимору, конечно: Любаву, которая глядела исподлобья, через нити основы. Он не прикрылся. Сказал:

— Старое. С дороги. Не заживает в сырость.

И отвернулся к огню.

Ночью, когда все уснули, кикимора подползла к его рубахе на жерди. Рубаха почти высохла от очага — тёплая, пахнущая дымом и им. Кикимора тронула её изнутри, по шву. Ткань была тёплой везде.

Кроме одного места. Под левой ключицей, там, где на полотне была грубая старая починка, там, где рубаха прилегала к ране, — ткань была холодной. Не сырой — холодной. Как будто к этому месту, на сушке, у самого огня, всё ещё что-то прикладывали изнутри.

* * *

Наутро Ульф взял Любаву на берег.

Ему надо было проверить вершу — плетёную ловушку на рыбу, которую он ставил у камней за мысом. Одному ему управляться с лодкой было тяжело из-за пальцев: грести мог, а вязать и отвязывать — едва-едва. Он показал Любаве рукой: пойдём. Она пошла. Мешок взяла с собой, как всегда, — привязала к поясу, — и кикимора поехала с ней.

Берег был недалеко. Шагов семьдесят вниз по тропе от двери, сначала через двор, потом в проход в ограде, потом под горку, скользкую от вчерашнего дождя. Внизу — маленькая заводь, прикрытая с двух сторон камнями, тихая, серая. У самой воды лежала лодка, вытащенная носом на гальку. Небольшая: двое сядут, трое — тесно. Весло лежало в ней, вдоль борта. Второе, запасное, было засунуто под нос.

От носа лодки к большому камню тянулась верёвка.

Ульф подошёл к камню и показал Любаве узел. Показал, не развязывая: вот. Потом медленно, очень медленно, двумя кривыми пальцами потянул за один конец — короткий, — и узел распался сам, верёвка соскользнула с камня.

Любава смотрела.

Он завязал снова. Протянул ей: давай.

Она взялась за длинный конец. Потянула. Узел затянулся намертво.

Ульф покачал головой, без раздражения — так качают головой над ребёнком, который делает то же, что делал ты в его годы. Развязал, кряхтя. Завязал снова. Показал на короткий конец, потом разжал пальцы — отпусти. Короткий. Только короткий.

Любава потянула короткий. Узел распался.

Она улыбнулась. Первый раз — кикимора заметила — первый раз за всё время здесь она улыбнулась наяву.

Потом Ульф показал ей весло. Как его брать: одну руку сюда, другую сюда. Как сесть. Как оттолкнуться от камня. Потом они сели в лодку — Ульф на нос, Любава — на корму, с веслом — и она гребла до верши у камней за мысом, неуклюже, с брызгами, а Ульф показывал руками: левее, правее, тише. Обратно она гребла ровнее.

Кикимора сидела в мешке, на её поясе, и смотрела через горловину на воду. Вода была широкая, серая, гладкая. Залив уходил на юг, к другому берегу, низкому, в перелесках. Там, на том берегу, далеко, поднимался тонкий дым.

Любава тоже смотрела на этот дым. Долго.

Вернувшись, она сама привязала лодку. Длинным концом к камню, коротким — наружу. Ульф проверил и кивнул.

Кикимора подумала тогда: это просто работа. Ульфу нужны руки, Любава — руки. Вершу проверить. Рыбу принести. Ничего больше.

Она подумала так потому, что ей хотелось так думать. Потому что, если это было больше, чем работа, — если Любава учила узел не для верши, — значит, мешок однажды уплывёт в этой лодке на тот берег, к тонкому дыму. А в мешке поплывёт она.

А хозяин останется здесь. С тем, что лежит у стены.

* * *

Вечером Любава пекла хлеб.

Мука в доме была ячменная, тёмная, крупного помола. Любава замесила её на воде с остатком закваски, что нашлась у Ульфа в горшке, — и пекла лепёшки: небольшие, с ладонь, плоские, на каменной плите, которую ставили прямо на угли. Так пекла её мать. Так пекли все, кого она знала. Тесто шипело на камне, края поднимались, и в доме впервые с того дня, как горел двор, запахло так, как пахло дома.

Ульф пришёл на этот запах из хлева и сидел на лавке, глотая слюну.

Любава переворачивала лепёшки пальцами. Быстро, привычно — подцепить край, перекинуть, отдёрнуть руку. Дома она делала это без счёта. Но плита здесь была другая, чужая, грела сильнее, чем она привыкла, — и на шестой лепёшке она не успела отдёрнуть.

Ожгла указательный палец правой руки. Подушечку и сбоку, до первого сустава.

Она не вскрикнула. Зашипела сквозь зубы, сунула палец в рот, потом в ковш с холодной водой. Держала там долго, морщась. Потом вынула, посмотрела. Палец покраснел, вздулся, на подушечке поднялся белый пузырь.

Кикимора выползла из овчины.

Она знала, как с этим быть. Видела много раз. Обожжённое надо закрыть, чтобы не тёрлось, и перетянуть потуже, чтобы не дёргало. Она вытянула из себя длинную тонкую нитку — мягкую, серую, свою, — подползла к руке Любавы, свесившейся с колена, и обмотала палец. Туго. Виток к витку, от ногтя к суставу.

Любава посмотрела на палец. Потом на неё.

— Не надо, — сказала она.

— Так надо. Чтоб не тёрлось.

— Больно так. Туго.

— Потерпишь.

Любава взяла кончик нитки двумя пальцами левой руки — и размотала. Медленно, виток за витком, морщась, но до конца. Положила нитку на овчину перед кикиморой.

— Я сказала — не трогай. Меня не трогай.

Кикимора смотрела на свою нитку, лежащую на шерсти, — смятую, ненужную. Она вынесла этой женщине иглу из огня. Она хотела как лучше. Она знала лучше.

— Ну и ходи так, — сказала она.

— И буду.

Любава доела свою лепёшку левой рукой. Правую держала на колене, ладонью вверх, отставив указательный палец, будто он был чужой. Хозяин пришёл, когда хлеб уже остыл. Взял лепёшку, съел стоя, посмотрел на палец. Ничего не сказал. Достал откуда-то с полки горшочек с жиром и поставил рядом с Любавой. Ушёл.

Любава подержала горшочек. Потом открыла и помазала палец.

Кикимора видела это. И видела, что от него — взяла.

Она уползла в овчину. Нитку свою, отвергнутую, втянула обратно в себя, всю до кончика, — не оставлять же. Потом долго лежала, чувствуя, как Любава засыпает над ней: на боку, лицом к стене, отставив больной палец поверх покрывала, чтобы не задеть.

В ту ночь та, у стены, не пришла. Любава спала до утра.

Глава 6. Чужая работа

Рубаху он принёс сам.

Это было на восьмой день, утром, когда Любава стояла у стана и ткала, а за дверью шёл мелкий холодный дождь. Хозяин подошёл, держа рубаху в руках, — ту самую, с грубой починкой под левой ключицей, — и протянул ей.

— Разошлось, — сказал он. — Починишь?

Любава посмотрела на рубаху. Потом на него. Кикимора из овчины на настиле видела, как женщина медлит, — не от нежелания: так медлят, когда знают, что сделанное потом не возьмёшь назад.

Она отошла от стана, села на край настила и развернула рубаху. Изнанкой к себе.

Старая починка разошлась совсем. Кто-то когда-то стянул здесь дыру крупными стежками, толстой шерстяной ниткой, наспех, по-мужски, — и стежки прорезали полотно, как бечёвка режет мягкий воск. Края дыры размахрились. Ткань вокруг истончилась, стала прозрачной, как старая береста. Под этим местом, кикимора знала, у него была рана. Та, узкая, которая не заживает.

Любава провела пальцем по краю дыры. Осторожно, не касаясь, обошла самую середину — будто знала, что там болит.

— Чем чинили?

— Не помню, — сказал он. — Тем, что было.

— Шерстью. Толстой. Она трёт. — Любава подняла на него глаза. — Тебе тут больно от неё?

Он помолчал. Кикимора ждала, что он скажет «нет», — мужчины всегда говорят «нет».

— Трёт, — сказал он.

Любава кивнула. Положила рубаху на колени. Хозяин достал из-за пояса моток — такую же шерсть, толстую, серую, — и протянул ей.

— Вот.

Она не взяла.

— Этим нельзя. Опять прорежет.

— Другого нет.

Любава посидела, глядя на моток в его руке. Потом нагнулась, развязала мешок, сунула туда руку — кикимора почувствовала, как пальцы прошли мимо лоскута, мимо иглы в тряпице, — и вынула свою нитку.

Моток льна с кулак величиной. Тот, что она ссучила дома сама, из своего льна, — тонкий, крепкий, ровный, чуть желтоватый. Кикимора помнила, как Любава сучила его прошлой зимой — вечерами, у лучины, вместо того чтобы спать. Помнила, как она пересчитывала мотки весной, укладывая их в короб, — те, что на обмен, и те, что для себя. Этот был для себя. Его она в тот день и схватила, когда горел двор: не обменный, а свой.

На дороге она пересчитывала его каждую ночь. В этом доме — каждое утро. Кикимора догадывалась зачем: если идти, нужна нитка. Чинить в пути, зашить порванное, обменять на хлеб, в конце концов. Свой лён. Последнее своё.

Любава отмотала от него длинную нить. Откусила. Вдела в иглу — в свою рабочую, костяную.

Хозяин смотрел.

— Это твоё, — сказал он.

— Моё.

— Береги.

— Тебе тут трёт, — повторила Любава, не глядя на него. — Этим не будет.

Он постоял ещё. Потом сказал:

— Спасибо.

И ушёл к двери, к дождю.

Кикимора смотрела, как Любава шьёт. Как сначала выпарывает иглой старые стежки — бережно, по одному, чтобы не порвать то, что осталось. Как подкладывает с изнанки заплату из своего лоскута, материнского, — того, что берегла на заплаты, — и примётывает её мелко-мелко. Как кладёт сверху, по краю дыры, свой шов — частый, плоский, мягкий, чтобы не тёр. Правый указательный палец у неё ещё был замотан тряпицей, и она держала иглу иначе, чем привыкла: между большим и средним. Стежки от этого выходили чуть крупнее, чем у неё бывает. Но шли.

Это была хорошая работа. Кикимора знала толк в работе. Так шьют тому, кому не хотят боли.

К полудню половина шва была готова.

Тут со двора позвал Ульф.

* * *

Серая корова опять застряла — забилась в угол хлева, прижала Ульфа к перегородке, не давала доить. Ульф кричал что-то сердитое, звал. Хозяина не было: он ушёл по берегу к верше. Звать больше было некого.

Любава вздохнула. Воткнула иглу в полотно рядом с последним стежком. Оставила нитку висеть — длинный хвост, в локоть, тянущийся от шва. Свернула рубаху так, чтобы хвост не спутался. Положила на настил рядом с мешком.

Потом наклонилась к мешку и сказала — тихо, но так, чтобы было слышно:

— Не трогай. Слышишь? Это моё. Я сама доделаю.

Кикимора не ответила.

— Слышишь? — повторила Любава.

— Слышу, — сказала кикимора из овчины.

Любава постояла ещё мгновение, будто хотела сказать что-то ещё. Не сказала. Ушла.

* * *

Сначала кикимора просто смотрела.

Рубаха лежала рядом, на расстоянии нитки. Свёрнутая, с хвостом, с иглой. Шов был наполовину сделан — частый, ровный, хороший. Почти хороший. В одном месте, недалеко от начала, — там, где Любава только приноровилась к обожжённому пальцу, — три стежка легли неровно. Один вылез чуть выше других. Второй был туже. Третий — с узелком, где нить перекрутилась.

Кикимора видела эти три стежка так, как человек видит соринку в глазу у другого: сразу, неотвязно, с зудом в пальцах.

Она могла их не трогать. Никто бы не заметил. Любава бы заметила — Любава всегда всё замечала, — но потом. И сама бы поправила.

Он бы заметил.

Эта мысль пришла сама. Кикимора её не звала. Он наденет рубаху. Он проведёт пальцем по шву, как провёл тогда по недоуздку, — он всё ощупывает пальцами, — и палец споткнётся на этих трёх стежках. И он подумает: криво. И не подумает: хорошо сделано. И не скажет. Ничего не скажет.

Только три стежка, решила кикимора. Только поправить. Это не работа, это — так. Это даже не трогать.

Она вылезла.

Подтянула рубаху к себе, развернула. Нашла три стежка. Распустила их — тонко, кончиками пальцев, как никакая человеческая рука не распустит, не повредив соседних, — и положила заново. Ровно. В линию. Так, что их нельзя было отличить от тех, что Любава положила раньше и лучше.

Потом посмотрела на остальной шов.

Половина оставалась несделанной. Края дыры ещё висели, заплата была приметана только по одной стороне. Любава вернётся неизвестно когда — с коровой это бывало надолго. Хозяин вернётся раньше. Он увидит рубаху — недошитую, с иглой, с хвостом. Увидит половину работы.

А если вторая половина будет готова?

Кикимора взялась за нить.

Игла была ей не нужна: она провела нить через полотно сама, собой, протолкнула туда и обратно, туда и обратно. Она шила так, как шила всю свою жизнь, — по ночам, в чужих избах, пока хозяйки спали, — только раньше она путала, а теперь сшивала. Стежок, стежок, стежок. Мельче, чем Любава. Ровнее, чем Любава. Так ровно, как не шьёт человеческая рука, потому что человеческая рука устаёт и дрожит, а кикимора не устаёт и не дрожит никогда.

И в каждый стежок она вплетала немного себя.

Одно волоконце. Серое, тонкое, своё. Скрутив с Любавиной ниткой, чтобы шло вместе, как одна. Так она осваивала вещь — так она входила в неё, чтобы потом чувствовать её изнутри: кто надел, как сидит, где трёт. Она делала это во всех домах, где жила, со всем, что ей нравилось. Только раньше это были веретёна, кудель, полотенца. Никогда — мужская рубаха.

Она прошила почти до конца. Оставила самую малость — край в два пальца — и хвост. Остановилась, потому что поняла: если дошить всё, Любава скажет, что её работу украли. А если оставить край — можно будет сказать, что только помогала.

Она легла обратно в овчину и стала ждать.

Шов лежал на настиле, наполовину Любавин, наполовину её. Кикимора чувствовала его весь, от первого стежка до последнего: Любавину нить, тугую, льняную, тёплую от рук, — и свою, серую, вплетённую в неё. Две нитки в одной. Она лежала и думала, что это хорошо. Что так даже лучше. Что Любава поймёт.

* * *

Любава не поняла.

Она вернулась, когда уже темнело, с ободранной рукой — корова всё-таки задела её рогом — и сразу подошла к рубахе. Развернула. Посмотрела на шов. Взгляд её дошёл до середины и остановился.

Она смотрела долго. Потом провела пальцем — левым, не обожжённым — по новым стежкам. От середины к концу. Палец не споткнулся ни разу.

— Вылезай, — сказала Любава.

Кикимора не вылезла.

— Вылезай. Я знаю, что ты слышишь.

Кикимора вылезла. Села на край овчины, маленькая, серая, и сложила длинные пальцы.

Любава держала рубаху на коленях.

— Я сказала — не трогай.

— Криво было, — сказала кикимора.

— Где?

— Вот. — Кикимора показала. — Три стежка. Ты пальцем не так держала.

Любава посмотрела на место, куда показывали. Стежки там лежали ровно. Она не могла видеть, какими они были. Но знала, какими они были, — кикимора поняла это по её лицу.

— Криво было — моё, — сказала Любава. — Моя работа. Криво — значит, я криво сделала. Я бы поправила.

— Он бы заметил.

Любава замолчала. Кикимора сказала это и тут же пожалела: слишком быстро сказала, слишком громко. Не так надо было.

— Кто бы заметил? — спросила Любава.

Кикимора не ответила.

— Он? — Любава смотрела на неё внимательно, как смотрела на изнанку чужой ткани, прежде чем шить. — Тебе какое дело, что он заметит?

— Дом его. Вещь его. Всё должно быть как надо.

— Ты в его доме неделю живёшь.

— Восемь дней.

Любава посмотрела на неё ещё. Кикимора терпела этот взгляд и чувствовала себя так, как чувствует себя нитка, которую рассматривают на свет: насквозь.

— А дальше? — спросила Любава. — Ты дальше бы дошила. Почему не дошила?

— Тебе оставила.

— Мне оставила. — Любава засмеялась, коротко и нехорошо. — Мне. С моей ниткой. В моей работе. Мне оставила.

Она подняла рубаху ближе к свету. Посмотрела на шов, на новые стежки.

— Ровно, — сказала она. — Лучше меня. Я так не умею. Спасибо.

Кикимора ждала, что сейчас будет «но». «Но» не было. Любава просто сложила рубаху, взяла иглу, вынула её из полотна — и не стала шить дальше. Хвост нитки оставила висеть, как висел. Не обрезала, не завязала узлом. Положила рубаху поверх мешка.

— Завтра доделаю, — сказала она. — Сама.

И легла на свой настил спиной к кикиморе.

Кикимора просидела так долго. Ей сказали «спасибо» — третий раз в жизни, и второй раз от этой женщины. Тёплым из трёх было одно — его. А это было таким, каким бывает лёд на ведре по утрам: гладким и ничего не пропускающим.

Она понимала, что сделала. Она нарушила просьбу. Просьбы людей она нарушала всю жизнь — это было её дело, её природа. Но раньше люди её не просили. Раньше они её гнали, задабривали, ругали, — а эта попросила. Прямо, как просят соседку: «не трогай, это моё». И она не послушалась.

И ради чего?

Кикимора знала ради чего — знала, ещё когда клала первый стежок. Ради того, чтобы он провёл по шву пальцем.

* * *

Он провёл.

Вечером, после еды, он подошёл к Любавиному настилу и спросил, готова ли рубаха. Любава сказала: «Завтра. Край остался». Он сказал, что другая его рубаха мокрая с берега и пахнет хлевом, а в этой — дыры больше нет, края держатся, — можно до утра в ней, а утром она доделает. Любава подумала и отдала. Сама развернула, сама показала, где хвост нитки, — смотри, мол, не оборви, не зацепи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner