Читать книгу Нить под кожей (Денис Пожидаев) онлайн бесплатно на Bookz
Нить под кожей
Нить под кожей
Оценить:

5

Полная версия:

Нить под кожей

Денис Пожидаев

Нить под кожей

Часть первая. Чужой порог

Глава 1. Внесённое

Их внесли в дом вместе: женщину — силой, кикимору — в мешке.

Мешок Любава несла сама. Его не отняли ни на том берегу, ни в лодке, ни здесь, у порога, и она держала его так, как держат последнее, чего ещё не отдали: под локтем, прижав к боку, пальцами в горловину. Кикимора чувствовала эти пальцы через два слоя ткани. За дорогу они стали другими. Дома Любава брала вещь не сразу — сначала разворачивала, глядела изнанку, потом решала, нести или бросить. Теперь хватала и не отпускала.

Порог оказался выше, чем у них. Мешок ударился о него нижним углом, и старый чехол, вшитый внутрь, коротко смяло. Кикимора сжалась вместе с ним, как сжимается узел, когда его тянут с двух концов, и переждала.

Дом её не узнал.

Это она поняла раньше всего остального. Всякий дом, куда её когда-нибудь вносили, сперва молчал, а потом отвечал — щелью под дверью, сквозняком у пола, привычкой хозяйки ставить кадку всегда на одно и то же место. Здесь пахло дымом, мокрой шерстью, вяленой рыбой, сеном, которое пролежало лишние дни, и потом чужих людей. Запахов было много, ответа не было ни одного. Дерево над головой было чужим деревом. Земля под ногами Любавы была утоптана иначе — кикимора слышала это по шагу: твёрже, суше, без половиц, которые отзываются, когда на них наступают.

— Сюда, — сказал хозяин.

Он говорил на их языке. Слова у него выходили правильные, но ударения он ставил так, как кладут чужую вещь, — бережно и чуть не туда. За всю дорогу кикимора так и не привыкла к этому. Люди, которые жгли их двор, кричали по-своему, и от этого их было легче ненавидеть. Этот говорил понятно.

Любава не пошла сразу. Кикимора почувствовала, как дёрнулась горловина, — женщина огляделась, прежде чем сделать шаг, и только потом пошла туда, куда показывали. Дорога научила её и этому: сначала смотреть, где выход.

Выход был один — тот, через который их внесли. Дверь осталась открытой. Из неё тянуло водой, осенью и холодом, и по этому холоду кикимора нащупала, насколько дом длинен: сквозняк шёл долго, прежде чем упереться в дальнюю стену. Посреди всего горел очаг, длинный, обложенный камнями. Тепло от него шло неровно — то волной, то откатом, как от живого.

Мешок поставили на приподнятый настил вдоль стены, и кикимора сразу услышала разницу: доски отозвались. Хоть что-то здесь отзывалось.

Она подождала, пока пальцы Любавы ослабнут на горловине, и только тогда шевельнулась.

Своего у неё в этом доме было немного. Чехол — старый, плотный, когда-то сшитый для игл и мотков, потом вшитый в мешок вместо подкладки, — и то, что лежало внутри чехла, в утолщении, которое Любава всегда принимала за давнюю грубую починку. Ещё были нитки самого мешка, его латки и старые швы: всё это кикимора годами прошивала собой, пока не стала чувствовать мешок, как человек чувствует собственную ладонь. Дальше мешка начиналось чужое.

Она выпустила из шва короткую нить — тонкую, серую, ничем не отличимую от тех, что торчали из потёртого края, — и дотянулась до того, на чём мешок стоял. Там лежала овчина. Старая, свалявшаяся, с колтунами, пропахшая кем-то, кто спал на ней прошлой зимой и ушёл. Шерсть была грубая. Кикимора вошла в неё, как входят в холодную воду: сначала кончиком, потом глубже, медленно, давая привыкнуть. Овчина не ответила. Но и не вытолкнула.

Для первого дня было довольно.

* * *

Работник был старый. Кикимора поняла это не по голосу и не по волосам, а по тому, как он брал верёвку: ладонью, всей горстью, потому что пальцы на холоде гнулись плохо. Он вносил тюки один за другим и складывал у входа, ближе к двери, где земля была мокрая от натасканной грязи. Хозяин назвал его Ульфом. Ульф ответил что-то на своём, коротко, будто сплюнул, и кикимора не поняла ни слова.

Любава стояла у настила и держала в руках свою накидку, мокрую насквозь. Накидка капала. Женщина огляделась, куда бы её деть, и не нашла.

Ульф заметил. Подошёл, взял у неё накидку — Любава дёрнулась, но отдала — и показал рукой: не туда, к огню, где она уже нацелилась повесить, а дальше, на жердь между двумя столбами, в стороне от очага. Потом показал на огонь и помахал перед ним ладонью, сделав страшное лицо. Потом показал на жердь и кивнул.

Сгорит, значит. У огня сгорит, а там высохнет.

Любава повторила его жест — сначала ладонь у огня, потом жердь — и посмотрела вопросительно. Ульф кивнул ещё раз. Повесил накидку сам, неловко, двумя пальцами, которые не слушались. Край перекосился и лёг на землю. Ульф поглядел на него и махнул рукой.

Любава подошла и поправила. Ровно, так, чтобы край висел над землёй на ладонь. Кикимора отметила это с тем чувством, с каким замечала всякую правильную работу: так и надо.

Потом Ульф повёл женщину по дому, показывая руками. Здесь — настил, на нём спят. Здесь — земля, по ней ходят. Очаг обходить: вдоль него, не через. Вот бочка с водой. Вот ковш. Вот это не трогать — он постучал костяшкой по сундуку у дальней стены и покачал головой. Кикимора следила по звукам и по тому, как натягивалась горловина мешка, когда Любава оглядывалась на него, — а она оглядывалась на него всё время, будто проверяла, не унесли ли.

Хозяин тем временем таскал вместе с Ульфом. Кикимору это удивило. Там, на их берегу, он не таскал — показывал, и другие таскали. Здесь он брал тюк, взваливал на плечо, нёс. Под тяжестью он чуть кренился влево, словно берёг что-то под ключицей, и, поставив ношу, тёр это место костяшками пальцев. Рубаха там была чинёная. Грубо, крупным стежком, другой ниткой — кикимора видела это даже отсюда, через горловину, в которую лился свет от очага. Такой починки она бы стыдилась.

— Где моё место? — спросила Любава.

Она спросила его, не Ульфа. Голос у неё был ровный, только чуть громче, чем надо, — так говорят люди, которые решили не бояться вслух.

Хозяин поставил тюк и выпрямился.

— Здесь, — он показал на настил, где стоял мешок. — Это твоё. Овчину Ульф даст другую, сухую.

— А ты где?

Он помолчал, глядя на неё.

— Там, — он кивнул в дальний конец дома, за очаг. — У восточной стены. Далеко.

Любава ничего не ответила. Кикимора почувствовала, как пальцы женщины легли на мешок, нащупали внутри твёрдый край чехла и сжали его. Так она делала дома, когда не знала, что сказать свекрови: брала в руки что-нибудь своё и держалась за него.

Кикимора вспомнила тогда, сама того не желая, другие пальцы на том же месте.

Это было на их берегу, в дыму, когда пленных уже согнали к лодкам, а их узлы вытряхивали на песок и перебирали. Мешок Любавы тоже взяли. Его вывернули бы, как остальные, но этот — хозяин — забрал его у своего человека и стал мять сам, неторопливо, будто покупал. Пальцы его дошли до чехла и остановились. Нажали. Кикимора, полумёртвая от дыма, от крика, от того, что дом горел и вместе с домом рвались все её нитки, сделала тогда единственное, что могла: стянула волокна навстречу. Не пустила. Так упирается шов, когда его пытаются распороть не с того конца.

Он подержал руку ещё немного. Дольше, чем нужно, чтобы понять, что внутри только тряпьё. Потом сказал своим что-то короткое и отдал мешок Любаве.

— Твоё, — сказал он ей тогда на её языке. — Неси сама.

Любава, кажется, сочла это милостью. Кикимора тогда решила так же. Теперь, в чужом доме, у чужого огня, она уже не была в этом уверена.

* * *

К вечеру натаскали воды и сварили кашу. Ульф ел у себя, в западном углу, где у него было отдельное место за плетёной перегородкой. Любава ела на своём настиле, отвернувшись, и съела всё, до последней ложки, — дорога научила её и этому. Хозяин ел у огня, на лавке, и не смотрел на неё.

Потом он пошёл к себе.

Накидку свою — тяжёлую, шерстяную, с бахромой по краю — он, когда таскал тюки, бросил на настил рядом с мешком Любавы. Кикимора к тому времени уже освоилась в овчине и от скуки, от злости, от привычки трогать всё, что лежит рядом, запустила одну нитку в эту бахрому. Просто так. Узнать, из чего она. Шерсть была хорошая, плотная, крашеная чем-то горьким.

Теперь хозяин поднял накидку и понёс её на свой конец. Нитка потянулась следом.

Кикимора могла её отпустить. Ничего не стоило — дёрнуть, оборвать, и тогда кусочек её останется в бахроме, мёртвый, как обрезанный ноготь. Но она не отпустила. Она отпускала её понемногу, вытягивая из мешка, из старой латки на дне, — длинно, тонко, по краю настила, так что нитку не разглядел бы и человек, который знал, что искать. Дом разворачивался вдоль этой нитки: столб, ещё столб, тепло от очага слева, потом холоднее, потом снова тепло — от него, от его спины. Кикимора чувствовала теперь его шаги не ушами, а натяжением.

Он дошёл до своего места и бросил накидку на постель.

Постель была широкая, на том же настиле, только в восточном конце, и застелена толще, чем у Любавы: шкуры, сверху шерстяное покрывало. Кикимора проползла ниткой по краю покрывала и сразу нашла то, что всегда ищут в чужой постели, — где лежат.

Лежали двое.

Не теперь — вообще. Покрывало было примято с двух сторон. Широкая вмятина с краю, ближе к проходу, — это был он: тяжесть мужская, плечо, бедро, всё знакомо, всё как у людей. А у стены была другая. Узкая. Неглубокая. Как будто там годами лежало что-то лёгкое, но лежало всегда на одном месте, никогда не ворочаясь. И шерсть там была холоднее, чем ей полагалось быть в натопленном доме, — не сырая, а именно холодная, как бывает трава под камнем.

Кикимора поправила складку — по привычке. Складка лежала криво, и рука у неё, если можно было назвать рукой то, чем она трогала, сама потянулась разгладить. Так она делала в каждом доме, где жила. Так она начинала жить в каждом доме: с одной поправленной складки, которую хозяйка утром найдёт и не поймёт, кто поправил.

Складка не поддалась.

Не так, как не поддаётся тяжёлая ткань, — та уступает хоть немного, хоть на волос. Эта не уступила вовсе. Под ней было что-то, и оно было тяжелее, чем могло быть то, что лежит под покрывалом и не видно. Кикимора потянула сильнее. И тогда это — с той стороны — потянуло в ответ. Медленно, без рывка, как сонный человек натягивает на себя одеяло, которое у него пытаются забрать. Нитку прижало. Кикимора почувствовала, как её конец зажимают, будто между двумя пальцами, и держат. Просто держат. Не рвут.

Она выдернула нитку сама. Оборвала у самого покрывала и отползла назад, по краю настила, мимо столбов, мимо тепла от очага, к мешку, к чехлу, внутрь, в утолщение, в себя.

Обрывок остался там. Мёртвый. Она его больше не чувствовала.

Хозяин лёг. Кикимора слышала, как он устраивается: на бок, лицом к проходу, спиной к стене. Потом он сделал то, чего она не ждала. Протянул руку за спину и разгладил покрывало у стены — то самое место. Ладонью, неторопливо, от изголовья вниз. Так разглаживают постель для того, кто сейчас придёт.

Потом подвинулся к краю, чтобы у стены было просторнее.

На другом конце дома, на своём настиле, Любава сидела не раздеваясь, обхватив колени, и смотрела в его сторону. Кикимора чувствовала её через мешок: женщина не ложилась — сидела, будто ждала, что позовут. Не позвали.

Место у стены не было пустым. В этом доме уже кто-то жил — до них, давно, и по праву.

Глава 2. Когда тело не слушается

Наутро Любава попросила прясть.

Словами было не объяснить — она показала Ульфу пальцами в воздухе, как крутят веретено. Ульф понял сразу. Пошёл в западный угол, к корзине у ткацкого стана, и принёс ей кудель на прялке, веретено и горсть пряслиц на выбор. Кудель была серая, овечья, вычесанная наспех. Веретено — длинное, чужое, гладкое от чужих рук.

Кикимора смотрела, как Любава выбирает пряслице. Женщина взвесила на ладони одно, другое, третье — тяжёлое каменное, глиняное со щербиной, костяное, лёгкое — и взяла среднее. Дома она пряла на таком же. Кикимора помнила этот звук за много лет: сухое, частое потрескивание нити, когда веретено идёт вниз, и мягкий стук, когда его подхватывают. По этому звуку она когда-то узнавала, что в доме всё в порядке.

Здесь звук был не тот.

Пряслице на чужом веретене сидело слабо. Любава закручивала, веретено шло вниз, и на третьем обороте пряслице проскальзывало, нить провисала, и всё начиналось сначала. Женщина перекручивала, подбивала пряслице ладонью, пробовала снова. Ульф, проходя мимо с вёдрами, показал ей что-то — надо, мол, плюнуть на палец и смочить, — и ушёл. Она смочила. Пряслице проскальзывало мокрым.

Кикимора сидела в овчине, под самой рукой Любавы, и злилась на веретено. Плохая вещь, сделанная небрежно, всегда злила её больше, чем плохой человек: человека можно напугать, а вещь будет портить работу молча, сколько её ни пугай.

Тогда она взялась за кудель.

Это было проще, чем веретено. Шерсть на прялке сбилась комками: кто-то накручивал её второпях, не расправив. Кикимора вошла в неё с изнанки, с той стороны, что прилегала к древку прялки, и стала понемногу растаскивать комки изнутри — разбирать, расправлять, укладывать волокно к волокну, чтобы оно шло ровно. Человеческими пальцами так не сделаешь: пальцы видят только снаружи. Она видела изнутри.

Нить у Любавы пошла ровнее. Женщина этого не заметила — она всё воевала с пряслицем.

Хозяин подошёл ближе к полудню. Он вернулся откуда-то снаружи, с мокрыми плечами, и остановился над ней, не говоря ни слова. Смотрел, как веретено идёт вниз, как пряслице проскальзывает, как она в который раз подбивает его ладонью. Любава почувствовала его взгляд — кикимора поняла это по тому, как у неё напряглась спина, — но головы не подняла.

— Дай, — сказал он.

Любава не дала. Она перехватила веретено так, чтобы его нельзя было взять, и на мгновение кикимора подумала, что сейчас он его вырвет. Тот, на их берегу, вырвал бы.

Он не стал. Присел рядом на корточки, достал из-за пояса нож — свой, короткий, с роговой рукоятью — и срезал с ремешка на поясе тонкую полоску кожи. Потом протянул руку ладонью вверх и ждал.

Любава посмотрела на полоску, потом на него. Потом отдала веретено.

Он обмотал полоской то место на стержне, где сидело пряслице, туго, в два оборота, надвинул пряслице сверху и подбил. Покрутил в пальцах. Пряслице больше не болталось. Он протянул веретено обратно.

— Крути, — сказал он. — Как у себя крутила. Я не умею.

И ушёл.

Любава закрутила. Веретено пошло вниз ровно, без рывка, и нить потрескивала так, как надо, — сухо и часто. Женщина остановила его, подхватила, намотала, закрутила снова. Кикимора слышала, как у неё выровнялось дыхание: медленнее, глубже. Работа, которая получается, успокаивала её лучше утешения — это кикимора знала давно.

Ульф, проходя обратно, остановился. Посмотрел на веретено, на полоску кожи под пряслицем, потом на дверь, в которую вышел хозяин. Сказал что-то на своём — не женщине, себе — и покачал головой. В голосе у него слышалось то, что бывает у человека, который давно знает соседскую собаку и вдруг видит, как она ест из чужих рук.

Кикимора не поняла ни слова. Но интонацию запомнила.

А кудель тем временем шла ровно, волокно к волокну, как разобранная изнутри. Никто этого не заметил. Ни Любава, ни Ульф, ни он. Кикимора сделала ещё немного, потом ещё — расправила дальние комки, до которых женщина доберётся только к вечеру. Если кто-нибудь посмотрит. Если хоть кто-нибудь посмотрит и поймёт, что так ровно сама собой шерсть не ложится.

Никто не посмотрел.

* * *

Ночью Любава уснула быстро. Весь день она пряла, носила воду, мыла котёл, и тело, которому полмесяца не давали спать по-человечески, провалилось в сон, едва она легла. Кикимора лежала под ней, в овчине, и слушала, как дышит женщина: сперва глубоко, с присвистом в конце, потом всё тише.

Потом дыхание изменилось.

Кикимора не сразу поняла как. Оно стало короче — как будто вдох упирался во что-то, не дойдя до дна. Любава лежала на спине, и это тоже было неправильно: она всегда засыпала на боку, лицом к стене, подтянув колени. Кикимора знала это так же, как знала, на какую сторону у неё стоптана обувь. А сейчас она лежала на спине, и руки вытянуты вдоль тела, и овчина под лопатками продавливалась всё глубже, хотя женщина не двигалась.

Тяжесть шла сверху. Кикимора чувствовала её через шерсть — так, как чувствуешь через пол, что за стеной, в клети, на лавку сел грузный человек.

Она выглянула.

Над Любавой ничего не было. Покрывало лежало у неё на груди, обычное, шерстяное, серое. Только в одном месте, посредине груди, оно было вдавлено. Не складкой — ямой. Как будто там стояла чья-то ладонь, плоско, всей тяжестью. И ладони не было.

Любава попыталась повернуться.

Кикимора увидела это: дёрнулось плечо, пальцы правой руки поползли по овчине к краю, туда, где стоял мешок, — Любава даже во сне тянулась к мешку, — и остановились. Не потому, что передумали. Пальцы ещё шевелились, скребли шерсть, но рука не шла дальше, как будто её держали за запястье. Плечо поднялось на волос — и опустилось. Голова дёрнулась вбок. Губы раскрылись.

Звука не было. Был только тонкий свист — так свистит воздух сквозь щель, когда дверь прижата неплотно.

Кикимора стащила покрывало с её груди.

Это первое, что она сделала, не думая, — так она делала без счёта, когда спящий человек путался в тряпье: потянуть, освободить, поправить. Покрывало сползло на пол.

Яма осталась.

Теперь она была прямо на рубахе. Полотно на груди Любавы вдавилось, легло складками от одной точки, и под ним рёбра — кикимора видела это — не поднимались. Тяжесть была не в покрывале. Покрывало ей было не нужно. Она лежала на самой Любаве и держала её.

Кикимора потянула женщину за рукав. Чтобы повернуть. Чтобы хоть что-то сдвинулось. Рукав натянулся, затрещал по шву — рука под ним была тяжёлой, как мокрая глина, и не шла. Кикимора потянула сильнее, и Любава захрипела — уже не свистом, а горлом, — и кикимора бросила рукав, испугавшись, что делает только хуже: тянет живое тело туда, куда его уже тянут.

Она не знала, что делать. Это было новое. За всю свою долгую, медленную жизнь в чужих домах кикимора всегда знала, что делать: где подтянуть, где ослабить, что спрятать, что испортить, чтобы досадить, и что починить, чтобы заметили. Всякая беда в доме была для неё бедой вещи. А здесь вещь была ни при чём. Беда сидела прямо на живом, и никакой ниткой её нельзя было подцепить.

Любава снова попыталась. Она собралась вся, от пальцев ног до горла: напряглась шея, выгнулась спина, вздулась на виске жила. Женщина хотела крикнуть. Кикимора знала это так же точно, как если бы слышала крик изнутри: тело было всё в этом крике, весь он был уже готов. Только наружу не выходило ничего.

Потом вышло.

Не крик — стон, низкий, страшный, будто из-под воды. Но громкий. Он ударил в стены, прокатился по дому до самой восточной стены и вернулся.

Из западного угла, из-за перегородки, отозвался Ульф — что-то сонное, недовольное. С восточного конца не отозвался никто. А потом там скрипнул настил.

* * *

Хозяин шёл быстро, но не бегом. Кикимора слышала его шаги по земле: вдоль очага, мимо столбов, ближе. В одной руке у него ничего не было, в другой — тоже. Он не взял ни ножа, ни огня. Подошёл, встал над Любавой и посмотрел на неё сверху — на вдавленную рубаху, на открытый рот, на руку, застывшую на полпути к мешку.

Потом сел на край настила и взял её за плечо.

Ничего больше. Взял за плечо и повернул на бок — легко, как поворачивают ребёнка, который заснул неудобно. Голову её он придержал другой рукой, чтобы не стукнулась о доски.

Тяжесть ушла.

Кикимора почувствовала это сразу, всей овчиной: то, что давило сверху, сошло — не рывком, а будто вода ушла из горшка, когда в нём пробили дно. Сначала отпустило рёбра, потом плечо, потом рука Любавы, свободная, упала на шерсть и сама собой сжалась в кулак. И кикимора почувствовала ещё одно — так, краем, кончиком нитки, — что это ушло не вверх и не в стену. Оно ушло туда же, откуда пришёл он. На восток. К широкой постели. К узкой вмятине у стены.

Любава вдохнула.

Вдох был долгий, рваный, с хрипом на середине, как у человека, которого вытащили из воды. Потом второй. Потом она открыла глаза.

Хозяин не убрал руку с её плеча.

— Дыши, — сказал он. — Вот так. Ещё.

Она дышала. Пальцы её нашли его запястье и сжали — не оттолкнуть, удержаться. Так держатся за борт лодки.

— Что это было, — глухо сказала Любава в доски.

— Сон.

— Не сон.

— Тяжёлый сон, — согласился он. — После дороги бывает. Спи на боку. На спине не спи.

Ульф из своего угла спросил что-то, громче. Хозяин ответил ему, не оборачиваясь, одним коротким словом, и Ульф затих. Кикимора и этого слова не поняла. Но поняла, что оно значило «спи».

Хозяин посидел ещё. Потом поднял с пола покрывало, которое она, кикимора, стащила, отряхнул его и укрыл Любаву до плеча. Подоткнул край — плохо, неровно, по-мужски. Кикимора, не удержавшись, поправила, когда он отвернулся. Он не заметил.

— Ты всё время со мной так, — сказала вдруг Любава ему в спину. — Даёшь. Сухое. Веретено. Это.

Он остановился.

— Что это?

Она не ответила. Кикимора угадала, что она хотела сказать, — по тому, как сжалась её рука под покрывалом: «Даёшь — а я потом что тебе должна?» Но Любава не сказала. Может быть, побоялась ответа. Может быть, побоялась, что не будет никакого ответа.

— Спи, — сказал он снова, тем же тоном, каким говорил Ульфу. — Я рядом.

Он не был рядом. Он ушёл к себе, через весь дом, и кикимора слышала, как он ложится: на бок, лицом к проходу.

* * *

До утра Любава больше не спала. Лежала на боку, как велено, с открытыми глазами, и смотрела в темноту, на тусклый жар очага. Утром у неё на груди, под рубахой, проступило красное пятно, широкое, с ладонь, — как от удара, только без синяка по краям. Она нашла его, когда умывалась, и долго трогала пальцами, будто не верила. Потом опустила рубаху и пошла за водой.

А кикимора всё думала о том, что видела ночью. О том, что было после.

Хозяин ушёл к себе. И прежде чем лечь, — она слышала это кончиком той нитки, которую успела протянуть днём по краю настила, слабой, едва живой, — он протянул руку за спину и разгладил покрывало у стены. Медленно, от изголовья вниз. Как вчера.

Той же рукой, которой повернул Любаву.

Здесь было одно хозяйство: в нём была и рука, и то, от чего рука спасала. Кикимора привыкла к домам, где беда приходила снаружи: зима, мор, пожар, злая свекровь. Здесь беда жила у хозяина в постели, и он сам стелил ей место.

И ещё одно. Если тяжесть ушла туда, к нему, — значит, ночью она снова придёт. Она знает дорогу. Она знает, где лежит Любава, на каком настиле, под какой овчиной.

Под какой овчиной — значит, и где лежит кикимора.

Глава 3. Сломанное и сохранённое

На третий день Любава разобрала мешок.

До того она его не открывала — только трогала через ткань, проверяла, на месте ли. Кикимора понимала почему. Пока мешок не разобран, всё, что было дома, оставалось там, внутри, сложенное так, как складывали дома, — свёрнутое её руками в последнее утро, когда она ещё не знала, что утро последнее. Разобрать — значит признать, что вещи приехали. Что разворачивать их придётся здесь.

Она разобрала его днём, когда хозяин ушёл к хлеву, а Ульф — к берегу. Села на настил, поставила мешок между колен и стала вынимать по одной. Кикимора смотрела из овчины.

Лоскут от старой рубахи, сложенный вчетверо, — тот, что Любава берегла на заплаты, потому что полотно было хорошее, материнское. Моток своей нитки, некрашеной, крепкой, ссученной ещё дома из льна, который она сама мяла, трепала и чесала, — моток был небольшой, с кулак. Костяная игла, рабочая. Гребень с двумя выломанными зубьями. Кусок воска, обёрнутый в тряпицу. Пустой берестяной коробок из-под соли. Больше ничего. Всё, что у неё теперь было своего, уместилось на коленях.

Любава разложила вещи рядом, на овчине, в ряд, и пересчитала. Кикимора слышала, как шевелятся её губы: раз, два, три. Потом она сунула руку в мешок ещё раз — проверить, не осталось ли на дне, — и пальцы наткнулись на чехол.

Чехол был вшит в мешок давно, лет пять назад: старый мешок тогда протёрся до дыр, Любава сшила новый, а материнский чехол, ещё целый, пришила к нему изнутри — чтобы было куда класть иглы, чтобы не кололи руку. Сама кикимора тогда очень испугалась: её трогали, перешивали, протыкали. Но шов вышел хороший, и она смирилась.

Пальцы Любавы прошли по чехлу, нащупали утолщение — твёрдое, плотное, с её, кикиморы, сердцевиной внутри — и, как всегда, пропустили. Старая починка. Комок. Никогда не мешал.

А потом пальцы нашли то, чего там не было, когда она складывала мешок дома.

bannerbanner