
Полная версия:
Нить под кожей
Кикимора почувствовала, как Любава замерла. Рука в мешке остановилась. Потом медленно, двумя пальцами, как берут что-то, чего боятся сломать, вытащила из кармашка чехла маленькую жёлтую костяную иглу.
Иглу с треснувшим ушком.
Любава держала её на ладони и не дышала. Кикимора видела её лицо: оно стало таким, каким бывало дома, когда Любава была девчонкой и мать заставляла её распарывать неровный шов, — упрямое, растерянное и очень молодое.
* * *
Это была материнская игла. Ей было лет больше, чем самой Любаве. Ушко у неё треснуло ещё при матери, и мать всё равно шила ею — тонкой ниткой, осторожно, — пока трещина не разошлась так, что нитка стала перетираться. Тогда она отдала иглу дочери: учись. Шить ею было уже нельзя, но можно было учиться держать. И Любава училась. Кикимора помнила это — девчонка с иглой, которая уже не держала нитку, протыкающая тряпку туда-обратно, туда-обратно, а мать над ней: сперва посмотри, разверни, проверь изнанку, потом тяни. Изнанку проверь.
На их берегу, в тот день, когда горел двор, игла выпала. Любава схватила мешок, а вещи из него сыпались, она хватала их обратно, но иглу затоптали, и её отнесло в сор у порога, и Любава видела это, когда её уже тащили к воде. Она выкрикнула что-то. Кикимора не помнила, что. Может быть, не про иглу. Но смотрела Любава туда, на сор у порога.
А кикимора тогда была ещё в доме — в последних нитках, которые не успели сгореть. Она подобрала иглу: игла лежала рядом и была из её дома. Кикимора сунула её в кармашек чехла за мгновение до того, как дом упал.
Больше двух недель игла лежала там. Любава ни разу не открывала мешок.
— Я её там оставила, — сказала Любава вслух.
Она сказала это тихо, глядя на иглу, ни к кому не обращаясь. Но кикимора знала, к кому. Дома Любава тоже так говорила — в пустую избу, сердито, когда находила работу распоротой или кудель спутанной: «Опять ты». Как будто не верила, что ей ответят, но говорила на всякий случай.
Кикимора ответила.
Она вылезла из овчины. Это было трудно — показаться. Кикимора не любила показываться, это стоило ей больше, чем любая работа: собрать себя в одно место, в одно тело, выйти туда, где на неё смотрят. Но тут было нельзя иначе. Она собрала себя из кудели, из серой шерсти, из чёрных ниток, которые таскала с собой столько лет, что они стали ею, — маленькую, с локоть, тонкую, как веретено, с головой, как тугой клубок, и длинными пальцами. Вылезла на край овчины и села возле мешка.
— В сор уронила, — сказала кикимора.
Голос у неё был такой, каким он был всегда: сухой, будто нитку протаскивают сквозь плотное полотно. Любава вздрогнула. Не от страха — она видела кикимору и раньше, раза три за всю жизнь, — от того, что ответили.
Она посмотрела на кикимору. Кикимора смотрела на иглу.
— Ты подняла?
— На неё наступали.
Любава молчала. Потом закрыла пальцем треснувшее ушко, будто прятала изъян.
— Она всё равно не шьёт.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Кикимора потянула край овчины, на которой лежала игла, чтобы та не скатилась в щель между досками. Это было проще, чем отвечать.
— Ты бы опять искала, — сказала она наконец.
— Я думала, она сгорела.
— Потом всё равно искала бы.
* * *
Любава долго ничего не говорила. Держала иглу. Кикимора ждала.
Она ждала, сама не зная чего. Не благодарности даже. Благодарность — это было слово, которое люди говорили друг другу, а ей не говорили никогда: хорошую починку приписывали хозяйке, плохую — ей. Она привыкла. Но тут было другое. Она вынесла иглу из огня. Она больше двух недель держала её в кармашке, в темноте, среди дыма, моря и чужих рук. Это было дело. Настоящее. За такое дело полагалось — хоть что-нибудь.
— Он её дважды выбрасывал, — сказала Любава.
Кикимора не сразу поняла, о ком.
— Говорил: что ты копишь, как старуха. Ломаное держишь. Новую купим. А я доставала. Один раз из золы. — Любава повертела иглу. — Он не злой был. Просто не понимал, зачем.
— Я видела, — сказала кикимора.
Она видела. Она тогда ночью вытащила иглу из золы раньше Любавы и положила на видное место — на лавку, на самый край. Любава утром нашла и решила, что сама не заметила. Кикимора не стала её разубеждать. Мужу Любавы она в ту ночь спутала все сети. Не из-за иглы — просто так. Он ей не нравился.
— Ты и тогда?
Кикимора не ответила.
Любава положила иглу на колено и посмотрела на кикимору прямо, по-деловому.
— Она мне не для дела, — сказала она. — Ты понимаешь? Не для шитья. Она — чтоб была.
Кикимора не понимала. Вещь, которая не работает, — это вещь, которую не жалко. Так было всегда. Сломанное веретено идёт в огонь, порванную сеть распускают на нитки, старую рубаху — на тряпки. Кикимора знала цену всякой вещи — по тому, сколько в ней ещё работы. В этой игле работы не было совсем.
И всё-таки она её несла.
— Она моя была, — сказала кикимора. Сказала не то, что хотела. — Из моего дома.
— Из моего, — сказала Любава.
Они помолчали.
— Теперь, — сказала кикимора, — здесь ты при мне. Я тебя знаю. Я лучше знаю, где тебе что надо. Ты меня слушай.
Она сказала это и сама услышала, как это прозвучало. Не так, как хотела. Хотела — «я сберегу». Вышло — «ты моя».
Любава это тоже услышала.
— Иглу — спасибо, — сказала она. Сказала ровно, по слову, как кладут камни в стенку. — А меня не трогай. Слышишь? Меня не трогай.
Она взяла иглу, завернула её в тряпицу вместе с воском и положила обратно в мешок — не в кармашек чехла, а отдельно, на самое дно, к своему лоскуту. Будто не хотела больше, чтобы игла лежала там, куда её положили без спроса. Потом сложила остальное. Затянула горловину.
Кикимора могла бы забрать иглу. Ей ничего не стоило: ночью, пока Любава спит, вынуть со дна мешка, из тряпицы, и спрятать так, что та не нашла бы её никогда. Это было бы справедливо. Ей не сказали «спасибо» так, как она заслужила, — ей сказали «не трогай».
Она не забрала. Она и сама не знала почему. Может быть, потому, что «спасибо» всё-таки сказали. Первый раз за всю жизнь.
Она ушла в овчину и до вечера не показывалась.
Вернувшийся к тому времени хозяин один раз поднял голову, когда Любава сказала «не трогай», — громко сказала, громче, чем нужно. Посмотрел на её настил. Там ничего не было — женщина с мешком на коленях. Он отвернулся и снова занялся упряжью, которую чинил у себя.
* * *
Наутро пришла Инга.
Кикимора сначала её услышала: голос снаружи, громкий, весёлый, женский. Потом увидела — когда та вошла и встала в двери, заслонив свет. Высокая, крепкая, лет на десять старше Любавы, в тёмном платье, сколотом на плечах, с большим свёртком под мышкой. Она вошла так, как входят к соседям, которых давно знают: не остановилась на пороге, не огляделась. Сразу пошла к очагу, сразу нашла ковш у бочки, напилась и повесила ковш на место — на тот самый колышек, где он и висел.
Кикимору это задело больше всего. Эта знала, где висит ковш. Она, кикимора, за три дня ещё не выучила, где что висит, а эта знала.
— Торстейн! — крикнула она в глубину дома, ещё вешая ковш.
Хозяин вышел к ней навстречу. Так кикимора узнала, как его зовут. Ульф говорил ему что-то другое, короткое, — как говорят «хозяин». А эта звала по имени, как зовут соседа, с которым вместе росли. Торстейн. Имя было твёрдое и тяжёлое, как камень, который кладут на крышку кадки, чтобы не сдвинули.
Они поговорили — по-своему, быстро, со смехом. Инга что-то спросила, кивнув в сторону Любавы, хозяин ответил. Инга посмотрела на Любаву долго, внимательно, сверху вниз и обратно, как смотрят на лошадь, которую не покупают, но хотят понять, хороша ли. Потом сказала хозяину ещё что-то, и он засмеялся — и тут кикимора заметила. Инга сказала что-то, что, видно, было шуткой, старой, давней, из тех, которые двое знакомых повторяют годами. И ждала ответа. А он засмеялся — но ответил не то. Кикимора поняла это не по словам, по лицу Инги. Лицо у неё на мгновение стало пустым, как у человека, который окликнул своего, а тот не обернулся. Потом прошло.
Свёрток был полотном. Большой кусок шерстяной ткани, тёмно-синей, хорошей, плотной, — у края кромка разлохматилась, нитки основы вылезли и висели бахромой на целую ладонь. Инга развернула полотно на лавке и показала хозяину: вот, мол. Хозяин покачал головой и кивнул на Любаву.
Инга подняла брови. Потом пожала плечами и пошла к Любаве с полотном.
Любава этого не ждала. Она сидела у прялки и сначала даже не встала. Инга положила полотно перед ней, показала на разлохмаченный край и сказала что-то — вопрос. Любава не поняла. Инга повторила медленнее, громче, как говорят с глухими. Любава не поняла снова.
Тогда Любава взяла край полотна в руки.
Кикимора знала это движение. Любава развернула полотно изнанкой к себе. Посмотрела. Пощупала нитки основы, растянула между пальцами, проверяя, крепкие ли. Перевернула обратно. И только тогда кивнула.
Инга засмеялась — так смеются, когда видят своего. Она села рядом, на край настила, и стала смотреть.
Любава закрепляла кромку так, как закрепляла её мать: не подшивала, а заплетала свободные концы основы между собой, по три, туго, косичкой, и закрепляла узлом — получалась ровная плотная бахрома, которая уже не расползётся. Здесь, видно, так не делали. Инга сначала смотрела молча, потом взяла другой край и попробовала повторить. Сбилась. Любава, не говоря ни слова, взяла её пальцы своими и показала: так, потом так, потом сюда. Инга повторила. Получилось.
Инга сказала что-то короткое, довольное — так говорят «вот, вот так» — и толкнула Любаву плечом.
Любава кивнула, не понимая слов.
Кикимора наблюдала с края овчины, через щель в настиле, через собственную нитку, которую протянула под доской почти до самой лавки. Она смотрела на руки — четыре руки на одном полотне, две белые, широкие, в мозолях от вёсел, две тонкие, с обломанными ногтями. Руки понимали друг друга. Языка у них общего не было, а руки понимали.
Ей это не понравилось. Сама не знала чем.
Пока Любава работала, у очага говорили — хозяин, Ульф и Инга, когда отрывалась от полотна. Кикимора не понимала слов, но понимала руки: Ульф показывал на верёвки у стены, на пустые мешки, потом на север, потом поднимал два пальца. Инга кивала и тоже показывала на север, потом на себя, потом на воду. Хозяин слушал, говорил мало. Речь шла о каком-то грузе, о мешках, о дороге. Ульф несколько раз повторял одно и то же слово, и кикимора запомнила его по звуку, хотя не знала, что оно значит. Потом узнала: «сено».
Перед уходом Инга сделала то, ради чего, наверное, и сидела так долго. Она подвела Любаву к двери, вывела наружу — кикимора видела это через раскрытую дверь, из глубины дома, — и показала рукой. На север, потом чуть на восток, туда, где за оградой начиналась тропа и уходила в перелесок. Показала на себя. Потом на тропу. Потом пошевелила двумя пальцами — шаги — и сдвинула ладонь по небу совсем чуть-чуть, на ширину собственной руки. Недалеко. Пока солнце сдвинется на ладонь.
— Инга, — сказала она и ткнула себя в грудь.
— Любава, — сказала Любава.
Инга повторила, неправильно, с ударением не туда. Любава поправила. Инга повторила снова — лучше. Засмеялась, хлопнула Любаву по плечу и ушла по той самой тропе, широким шагом, не оглядываясь, с пустыми руками: полотно она оставила. Кромка была закреплена только с одной стороны. За второй, видно, она собиралась прийти.
Любава стояла в двери, пока та не скрылась за деревьями.
Потом вернулась на настил. Села. Взяла мешок на колени. И кикимора почувствовала, как пальцы Любавы снова пошли по вещам через ткань: лоскут, моток, иглы в тряпице, гребень, коробок. Раз, два, три, четыре, пять. И ещё раз. И ещё.
Кикимора знала этот счёт. Так считают не от тоски. Так считают перед дорогой.
Глава 4. Каждой отдельно
Мешки для сена были гнилые.
Ульф притащил их из кладовой целую охапку, вывалил у двери и показал Любаве: вот, чинить. Мешки пролежали год в сырости, у двух вывалилось дно, у остальных разошлись углы, и всё пахло мышами. Ульф показал на север, на два пальца, на мешки, — кикимора уже узнавала этот разговор: поездка, сено, двое суток. Не сейчас. Потом. Когда будет погода.
Любава села чинить. Ульф дал ей толстую иглу из рога и моток грубой пеньки и ушёл к хлеву.
Она прошила первый мешок по-своему, и кикимора одобряла: углы Любава не просто стягивала, а подкладывала изнутри лоскут, сложенный вдвое, и прошивала через него, крест-накрест. Так угол держал. Так угол не расползётся, когда в мешок набьют сено и закинут на плечо. Это было дольше. Это съедало пеньку.
Ульф вернулся к полудню, посмотрел, сколько сделано, — два мешка из девяти — и сказал что-то сердито. Потом взял третий мешок и показал, как надо: стянуть угол пенькой, перехлестнуть, завязать. Раз — и готово. Пальцы у него слушались плохо, узел вышел кривой, но угол стянулся.
Любава посмотрела на его угол. Потом на свой.
— У тебя порвётся, — сказала она по-своему.
Ульф не понял. Махнул рукой: быстрее, быстрее, вот так.
Любава взяла его мешок, развязала его узел и начала угол заново — со своим лоскутом.
Ульф покраснел. Сказал ещё что-то, громче. Кикимора по голосу поняла: работник не злился по-настоящему, ему было обидно. Он показал хорошее, простое, а пленница взяла и распустила.
Хозяин стоял у очага. Он всё видел — кикимора не сомневалась, — но не вмешивался. Ждал. Любава это почувствовала: кикимора заметила, как у неё на мгновение застыли руки. Потом женщина встала, подошла к нему и остановилась на расстоянии вытянутой руки — не ближе.
— Можно я по-своему?
Кикимора слышала, чего ей стоило это «можно». Дома Любава ни у кого не спрашивала, как ей шить. Последние полгода перед набегом — ни у кого, даже у свекрови. Этим она и гордилась. А теперь стояла перед чужим мужчиной и спрашивала разрешения прошить мешок для его сена.
Хозяин посмотрел на мешки, на её угол, на угол Ульфа.
— А в чём разница?
— Его порвётся. Мой — нет.
— Долго.
— Зато один раз.
Он кивнул. Повернулся к Ульфу и сказал ему по-своему коротко — кикимора разобрала только имя. Ульф пожал плечами, бросил мешок и ушёл. Обида у него, видно, прошла быстро: он ушёл насвистывая.
— Делай как знаешь, — сказал хозяин Любаве. — Это твоя работа.
Он не взял её мешок посмотреть, не потрогал угол. Ушёл, оставив её с девятью мешками и её способом.
Любава вернулась на место. Села. Взяла иглу.
Любава шила — и злилась. Не на Ульфа и не на хозяина — похоже, на себя. Стежки пошли резче, крупнее, и на четвёртом мешке она так дёрнула пеньку, что та лопнула. Любава посмотрела на лопнувшую нитку и остановилась. Долго сидела не шевелясь. Кикимора догадывалась — сама думала бы о том же: о том, что ей приятно. Что её спросили «в чём разница», выслушали и дали. Что мешки для сена будут прошиты её швом. Что ей было приятно — и что ей не должно было быть приятно.
Потом она связала пеньку и продолжила. Ровнее.
К вечеру было готово семь мешков. Любава сидела на низкой скамье так долго, что, когда попыталась подняться, ноги не послушались: она качнулась и опёрлась о столб.
Хозяин проходил мимо с охапкой дров. Бросил дрова у очага, подошёл и подал ей руку.
— Встань, — сказал он. — Ноги затекли. Встань, пройдись.
Он сказал это просто, по-домашнему, тем голосом, каким говорят «ешь» или «спи». Но кикимора заметила, что Любава встала раньше, чем взяла его руку. Руку она так и не взяла. Встала сама, опираясь на столб, — но встала сразу, на первое слово, будто тело услышало его прежде, чем она решила.
И ещё кикимора заметила другое.
Она в тот день держала нитку под настилом — до самого восточного конца, тонкую, едва живую, — и через эту нитку чувствовала постель хозяина. Узкую вмятину у стены. Днём в ней ничего не было: днём там было просто холодное место.
Когда он сказал «встань», вмятина шевельнулась.
Не сильно. Как шевелится спящий, когда слышит сквозь сон знакомый голос: поднимает голову, прислушивается — его? не его? — и, поняв, что звали не его, опускает обратно.
* * *
Потом хозяин пошёл загонять на ночь корову — серую, старую, с обломанным рогом, ту, что не давалась Ульфу и норовила прижать к стене. Взял с крюка у двери недоуздок.
Недоуздок был плетёный, из льняной верёвки, и конец у него был размочаленный: распушился, разлохматился, рассыпался прядями, — его давно пора было подрезать. Кикимора увидела этот конец ещё в первый день. Он раздражал её, как раздражает хозяйку грязное пятно на столешнице, которое никто, кроме неё, не замечает. Три ночи она терпела. Прошлой ночью не вытерпела.
Она не подрезала — подрезать было нечем. Она заплела. Разобрала распушённые пряди, уложила, свила заново и закрепила конец тугой обмоткой из собственной нитки — серой, той самой, из мешка. Получилось аккуратно. Так, как никто в этом доме не сделал бы: Ульф не смог бы пальцами, хозяин не стал бы, а Любава в ту ночь спала. Днём недоуздок провисел на крюке в тени, и никто на него не взглянул.
Теперь хозяин снял его и остановился.
Повертел конец в пальцах. Поднёс ближе к свету, к двери. Посмотрел на Ульфа — Ульф как раз проходил с вёдрами. Сказал ему что-то и показал на конец. Ульф покачал головой и показал свои пальцы — кривые, распухшие. Не я.
Хозяин посмотрел на Любаву. Любава стояла у столба, спиной к нему, растирала затёкшие ноги и даже не обернулась.
Тогда он посмотрел на настил. На её место. На мешок, стоящий на овчине.
Кикимора, которая всё это время держалась за конец недоуздка своей ниткой, обмоткой, всем тем, что вложила в эту маленькую работу, почувствовала его взгляд. Его взгляд был не на мешке — на ней. Как будто он видел сквозь ткань и овчину прямо её.
— Хорошо сделано, — сказал он.
Сказал на языке Любавы. Не громко. Не Любаве — Любава у столба не повернулась, она не поняла, к кому это. Он сказал это мешку.
И потом добавил — так же тихо:
— Спасибо, хозяйка.
Он повесил недоуздок на плечо и пошёл к хлеву. Конец, заплетённый кикиморой, покачивался у него на груди. Кикимора держала его ниткой, пока хватало длины, — до двери, через порог, наружу, — и только там отпустила.
Хозяйка.
Её никто никогда так не называл. Ни в одном доме, где она жила. Хозяйкой называли женщину, которая спала на печной лавке, ругала невестку и пересчитывала горшки. Кикимору называли — если называли вообще — по-другому: та, что путает, та, что пакостит, та, кого надо задобрить, чтобы не пакостила. От неё прятали кудель. Её поминали со злостью, когда что-нибудь терялось.
А этот сказал «спасибо». И «хозяйка».
Кикимора до ночи не трогала ничего. Лежала в овчине и слушала, как это слово лежит в ней, — не проходит, не тускнеет, а лежит, как тёплый камень, который положили за пазуху.
Любава так и не узнала, к кому он обращался. Кикимора ей не сказала.
Загнав корову, хозяин вернулся и повесил недоуздок на тот же крюк, заплетённым концом наружу, — чтобы было видно. Кикимора заметила. Потом он пошёл к себе. Лёг. И перед тем, как лечь, — она проверила, нарочно протянула нитку, — разгладил место у стены.
* * *
Ночью Любава видела дом.
Женщина спала на боку, как велели, лицом к стене, подтянув колени, — и дышала спокойно, ровно, без того присвиста, с каким дышала в первые ночи. Кикимора даже успокоилась. Решила, что та, у стены, сегодня не придёт. Что, может быть, хозяин запретил ей. Что, может быть, он может запретить.
Потом Любава улыбнулась во сне.
Кикимора видела её лицо в отсвете очага: губы раздвинулись, разгладился лоб, пропала морщинка между бровей, которая не уходила с того дня, как горел двор. Так она улыбалась дома. Не часто. По утрам, когда всё получалось.
Потом правая рука Любавы шевельнулась на овчине. Пальцы сложились, будто держали ковш. Рука поднялась — плавно, медленно, — зачерпнула из пустоты, перенесла, опустила. Поставила невидимую миску. Вытерла пальцы о бедро. Так она делала каждый вечер в своём доме: черпала из котла, ставила на стол, вытирала руки о передник. Кикимора видела это без счёта. Она знала даже, на каком месте у Любавы на переднике было вытертое пятно.
Губы зашевелились.
— Ждан, — сказала Любава во сне.
Голос был тихий, сонный, но это был её голос — тот, домашний, чуть сердитый, каким она звала мужа к столу. Кикимора помнила, как этот голос звучал из сеней на двор, где Ждан возился с сетями.
— Ждан, иди ешь. Пока горячее. Я дважды греть не стану.
И тогда кикимора увидела руку.
Рука лежала у Любавы на виске. Длинная, узкая, тёмная — не чёрная, а цвета мокрой золы, — с пальцами без ногтей, слишком длинными, с лишним суставом. Она лежала легко, не давила. Пальцы шевелились. Медленно, мягко, как шевелятся пальцы пряхи, когда она тянет из кудели нить: ухватить — потянуть — ухватить снова. Только тянули они не шерсть.
Они тянули из Любавы это. Ковш. Миску. Передник. «Иди ешь». Тянули ровно, бережно, как хорошая пряха тянет хорошую шерсть, — не обрывая.
Кикимора ударила.
Руки у неё здесь не было, только нитки в овчине. Она выбросила одну нитку вверх, к руке, и хлестнула ею по тёмным пальцам. Нитка прошла сквозь — почти сквозь: на самом излёте задела что-то, какую-то границу, плотную, холодную, как поверхность воды в ведре.
И в этот миг она услышала ту.
Не ушами. Слов не было. Было так, как бывает, когда в темноте с тобой сталкивается человек и вы оба замираете, и ты чувствуешь — по тому, как он замер, — что он хочет: чтобы ты ушла. Только сильнее. Только яснее. Как если бы это «уйди» было толчком в грудь.
Прочь.
И ещё одно, под этим, глубже, холоднее: это лишняя. Эту — убрать.
Кикимора толкнула в ответ — всем, что у неё было, одним натяжением:
Моя.
Рука помедлила. Пальцы перестали тянуть. Кикиморе показалось — может быть, только показалось, — что там, над Любавой, кто-то наклонил голову, разглядывая её. Её, кикимору. Как разглядывают паука, которого не ожидали найти в собственной постели.
Потом рука ушла — не торопясь, сомкнув пальцы, будто что-то в них держала. Ушла в темноту, на восток, к широкой постели. Кикимора не видела, куда именно. Но знала.
Мара. Это слово кикимора слышала от старых баб: так зовут ту, что приходит ночью и садится спящим на грудь.
Любава повернулась на спину — сама, свободно — и вздохнула. Улыбка у неё сошла. Морщинка между бровей вернулась.
* * *
Утром она долго сидела на настиле, прежде чем встать.
— Мне дом снился, — сказала она вслух, в пустоту, как говорила иногда кикиморе дома: не ожидая ответа. — Ждана звала есть. Он, как всегда, не шёл.
Помолчала.
— Сколько лет его так звала. Всё не шёл. Вечно у него сети.
Она сказала это ровно, без слёз. Кикимора не ответила.
А сама думала про руку. Про то, как пальцы тянули из спящей женщины её вечер, её ковш, её «иди ешь», — тянули бережно, не обрывая. Так не берут, чтобы выбросить. Так берут, чтобы сохранить. Чтобы потом спрясть из этого что-нибудь своё.
Кикимора не знала, что та собирается из этого прясть. Но она понимала в пряже больше, чем кто-либо в этом доме, и знала одно: никто не тянет нить просто так.
Глава 5. Он ещё не вернулся
Хозяин ушёл с рассветом.
Сказал Ульфу что-то — кикимора по жестам поняла только, что он идёт не к Инге, а дальше, по той же тропе, и что вернётся к вечеру. Любаве сказал на её языке:
— К ночи буду. Ешьте без меня.
И ушёл, закинув на плечо пустой мешок.
Любава постояла в двери, пока он не скрылся за оградой. Потом закрыла дверь — не до конца, оставив щель для света, — и вернулась в дом. Кикимора смотрела, как она идёт. Шаг был другой. Свободнее. Плечи опустились, будто с них сняли коромысло.
Ульф возился снаружи, у хлева: чистил, таскал, ругался на серую корову. Его голос доносился через стену глухо, как из бочки.
В доме остались они трое.
* * *
Любава начала с того, что пересчитала вещи. Кикимора уже знала этот счёт и не удивилась. Удивилась другому: женщина подошла к полке у очага, где лежала вяленая рыба, взяла одну — небольшую, плоскую, жёсткую, как подошва, — завернула в тряпицу и сунула в мешок. На самое дно, под лоскут.
Потом подумала и взяла ещё одну.
Две рыбы. Немного. Столько не хватятся.
Кикимора лежала в овчине и чувствовала, как рыба ложится в мешок, — сухая, солёная, чужая. Любава затянула горловину и посидела, положив на мешок обе ладони. Лицо у неё было такое, как дома, когда она сводила счёт с соседкой за полотно: сосредоточенное, сердитое, довольное.
Две рыбы. Начало.
Потом она пошла к стану — ткать. Стан стоял у западной стены, прислонённый к ней верхним навоем; основа свисала сверху, и внизу её оттягивали глиняные грузила, по пучку нитей на каждое. Ткать на таком приходилось стоя. Работы там было надолго: Ульф показал ей вчера, чем заправлена основа, и она теперь продолжала чужое полотно, примериваясь к чужой руке. Ткала она хорошо. Кикимора слушала, как постукивает деревянная лопатка, прибивая уток кверху, — ровно, раз за разом, — и думала, что этот звук ей нравится. Здесь, в чужом доме, это был первый звук, который ей нравился.

