Море держит слово

Ян протянул руку вверх. До воды было далеко. Он встал на цыпочки — всё равно далеко.

Он засмеялся. Один, на пустом настиле, под морем, задрав голову, как те рыбаки в садах. Где-то внизу под настилом, на земле, кричали чайки и чей-то голос звал: «Мика! Мика, домой!»

Шесть минут. Ян посмотрел на часы, отцовские, серебряные, которые взял без спроса, и пошёл к краю настила, чтобы увидеть сады.

* * *

Он вернулся ровно через пятнадцать минут. Не четырнадцать сорок пять. Пятнадцать. Он стоял в кладовой перед рамой, мокрый от брызг — у края настила с моря сорвалась капля размером с ведро и окатила его с головы до ног, — и смотрел на секундную стрелку, пока она не дошла до двенадцати. Потом выдохнул.

Записка в Альбоме — её — была выучена наизусть с утра. Ян пришёл в Зал незаконченного в семь, раньше всех, раньше сторожа. Прочитал: «Там пахнет хлебом. Там вечер розовый — я не знала». Прочитал: «Твоя очередь». И увидел две запятые в конце.

Две. Неправильно. Он так и не понял, почему ему от этого стало весело на весь день.

Сейчас он стоял мокрый перед рамой и писал на обороте старой нотной бумаги, чтобы потом переписать в Альбом:

«Вернулся. Пятнадцать минут ровно. Днём море висит над головой, как потолок, — я не знал. Надо мной проплыла рыба и посмотрела. Меня окатило с неба, как из ведра. Кто-то внизу звал Мику ужинать.

Сегодня? Когда стемнеет. Через твою лестницу — я через своё море, с востока. У окна. Пятнадцать минут».

Подумал и вычеркнул «пятнадцать». Написал «двадцать».

Подумал и вычеркнул «двадцать». Написал «пятнадцать». Отец говорил: решение, принятое в волнении, проверь второй раз.

* * *

Ответ в Альбоме появился к семи вечера:

«Сегодня. В девять. Ты с воды, я с неба».

Ян стоял над этими словами и не понимал, что значит «с неба». Потом понял, что она, наверное, и сама не знает. Что она выйдет из своего тумана туда, куда выйдет, как и он.

* * *

Ночью море опустилось.

Ян прошёл через раму в половине девятого и увидел, что настил высокой стоянки теперь стоит над водой. Не под ней — над. Море пришло снизу, из низкого пояса, и плескалось у самых свай, чёрное, с белыми гребнями, в каких-то двух ладонях от досок. А вниз, туда, где днём были сады и крыши, Ян смотреть не стал. Он знал, что увидит: огни под водой, крыши под водой, колокольню, на которую сверху смотрят рыбы. Он сам это написал. Если начнёт смотреть, будет стоять до утра.

Лодки уже были спущены. Маленькие, стояночные, на одного-двух, с короткими вёслами. Ян выбрал самую обыкновенную, проверил дно, проверил уключины, проверил, что вёсла не треснули. Отвязал. Сел. Оттолкнулся.

На восток.

Море было живое. Это было не то, что смотреть в окно. В смотровом окне вода была картинкой — красивой, дышащей, но картинкой. А здесь она толкала лодку под днище, пахла водорослями и холодом, плескала в лицо. Вёсла входили в неё тяжело. Слева, далеко, у горизонта, шёл корабль с тремя огнями на мачте, один над другим.

«Медная рыба». Ян узнал её по огням и улыбнулся. Он рисовал три огонька в Альбоме за два дня до того, как море встало. Просто потому, что так ему всегда виделся корабль.

На востоке море было пустое. Ни судов, ни островов. Чем дальше он грёб, тем тише становилось. Кончились огни. Кончились чайки. Даже ветер стал другим — неуверенным, словно не знал, куда дуть. «Дальше на восток море никто не прописывал». Ян грёб в непрописанное и чувствовал, как холод забирается под куртку и дальше, под рёбра.

Потом он услышал звук, которого здесь не могло быть. Камень. Волна, ударяющая о камень.

Он обернулся.

Из темноты прямо из воды поднималась стена.

Одна стена. Без дома. Высокая, каменная, со щербинами, как на старых набережных у Рыбного рынка, и по ней, вдоль, наискосок, шла лестница. Узкая, без перил. Четырнадцать ступеней, площадка, ещё семь — и последняя уходила в воду. У самой воды, захлёстнутая верёвкой за выступ, качалась лодка. С высоким бортом. Корыто. Ящик для угля.

А наверху, в стене, было окно.

Каменная рама. Широкий подоконник. Частый переплёт, одна створка приоткрыта. И на подоконнике, подтянув колени, сидел человек.

Ян перестал грести.

* * *

Он думал об этом три дня. Он думал, кто это будет: мальчик, девочка, старик, третьеклассник. Он думал о человеке, который пишет бегущим почерком и ставит паузы посреди лестниц, — и представлял себе кого-то высокого. Смелого. Такого, кто входит в непрописанное, не оглядываясь. Кого-то вроде капитана с бородой, если честно.

На подоконнике сидела девчонка. Небольшая. В сером платье, поверх него вязаная кофта не по размеру. Тёмные волосы до подбородка, и одна прядь всё время падала на лицо, и она сдувала её уголком рта. Сидела, обхватив колени руками, и смотрела на него.

Лодку несло к стене. Ян опомнился, схватил весло, табанул, развернул лодку боком, чтобы не ударить в камень. Подогнал к нижней ступени. Привязать было не к чему — выступ уже занимала та, другая лодка. Он нашёл второй выступ, ниже, неудобный, накинул верёвку, затянул узел. Потом подумал и перевязал — так, чтобы держалось, если поднимется волна.

— Восемь минут, — сказал он себе под нос. — Девять минут обратно. Значит, у нас…

— Ты всегда проверяешь узлы дважды? — спросили сверху.

Голос был живой, насмешливый. Чуть хриплый, будто она простужена или долго молчала.

Ян поднял голову. Девчонка смотрела вниз, перегнувшись через подоконник, и лицо у неё было такое, будто она сейчас рассмеётся, но ещё не решила.

— Трижды, — сказал он. — Если волна.

— Я думала, ты капитан какой-нибудь. — Она спустила ноги с подоконника. — Ты так нарисовал море, что я думала… ну. Что ты плаваешь по ночам и ничего не боишься.

— А я думал, ты выше.

Она фыркнула.

Потом спрыгнула с подоконника на верхнюю ступень и пошла вниз. Быстро, легко, не держась ни за что, хотя перил не было, а справа был обрыв прямо в воду. Ян смотрел, как она спускается, и у него холодели ладони. Она дошла до площадки и остановилась. Облокотилась на бортик.

Ян понял, что всё ещё стоит в лодке на одном колене и смотрит снизу вверх, как дурак.

Он полез на ступени. Чтобы попасть на нижнюю ступень, надо было шагнуть из своей лодки, через вторую, с высоким бортом. Он шагнул. Нога встала на борт, борт был мокрый, нога поехала — и Ян полетел. Не в воду: прямо в эту, вторую лодку. Через борт по пояс. Плашмя на дно.

Лодка качнулась, черпнула бортом, выправилась. Ян лежал на мокром дне, на спине, и смотрел вверх, на стену, на звёзды, на площадку, с которой свешивалась голова.

Девчонка смеялась. Не хихикала — хохотала, согнувшись над бортиком, закрыв рот ладонью, так что плечи тряслись.

— Высокий борт, — выговорила она наконец, — пригодился.

Ян лежал на дне лодки, которую сам нарисовал. Если бы борт был низкий, как у нормальной лодки, он лежал бы сейчас не здесь, а в ночном море, в одежде, в холодной воде, у стены, за которой никто ничего не прописывал.

Он начал смеяться тоже. Сначала от того, как глупо. Потом от того, как не глупо. Потом просто так.

* * *

На площадке было тесно. Шаг на три. Он стоял у одного края бортика, она — у другого, и между ними было ровно столько места, сколько нужно, чтобы не задевать друг друга локтями. Внизу плескало. Вверху, в окне, шевелилась створка.

— Ада, — сказала она. Просто так, глядя на море, а не на него.

— Ян.

— Без фамилий, — сказала она быстро. Слишком быстро. — Как в Альбоме. Ладно?

Он кивнул. Ему и самому не хотелось. Фамилия у него была длинная: в неё входили отец, Мара, Песнь Сада, «на тебя можно положиться» и восемнадцать лет вражды, о которой в доме говорили, понизив голос. Здесь, на площадке, было хорошо без неё.

— А что значит твой знак? — спросила Ада. — Дуга с точкой. Я перерисовала, хотела спросить у кого-нибудь — и не спросила. Побоялась, что догадаются.

— Фермата. Это когда нужно держать ноту. Не по счёту, а сколько хватит дыхания. Сколько считаешь нужным.

— Сколько хватит дыхания, — повторила она. — Красиво. А моя — продолжение следует.

— Я понял.

— Правда?

— Ты не закончила окно, — сказал Ян. — Оставила другому. Это и есть запятая.

Она посмотрела на него. Глаза у неё были светлые, карие, и в них отражались огни на воде. Потом она отвернулась к морю и сказала:

— Однажды я слышала фермату. Не знала, что она так называется. В День Сада, в Хранилище. Там играют Песнь — каждый год одно и то же, и на восьмом такте все падают вниз. А в этот раз один голос не упал. Держал и держал. Весь зал чуть не умер. Бабушка сказала: «Кто-то там, за ширмой, решил, что мёртвым надоело одно и то же».

Ян стоял очень тихо.

— Это был я, — сказал он.

Она повернулась так резко, что прядь хлестнула её по щеке.

— Ты?

— Меня потом чуть не убили. — Он почувствовал, что улыбается. — Твоя бабушка правда так сказала?

— Правда. — Ада смотрела на него, как будто видела в первый раз. — Значит, ты тоже там был.

— Значит, и ты.

Они оба замолчали. Ян знал, о чём она думает, потому что думал о том же. В День Сада в Хранилище не приходят случайные люди. Там стоят две половины зала, и пустой паркет между ними. Если она слышала фермату, она стояла в зале. В какой половине?

Он мог спросить. Ему хотелось спросить так, что щипало язык.

— Двести человек, — сказала Ада тихо, будто отвечая на его мысль. — Там было человек двести. Не будем.

— Не будем, — согласился Ян.

Она кивнула и снова посмотрела на воду.

Потом разговор пошёл легче. Сам, как лодка, которую отвязали. Она рассказала про зонт со сломанной спицей и про мальчишку, который её толкнул. Он рассказал про рыбу, которая посмотрела, и про ведро воды с неба. Она спросила, почему море держится, — он объяснил про клятвенные доски. Она сказала: «Это страшно». Он сказал: «Это красиво». Она сказала: «Это красиво и страшно», и он не стал спорить, потому что впервые подумал, что, может быть, она права. Она рассказала, что её героиня пинает вёдра. Он рассказал, что его капитан не улыбается, когда говорят о свадьбе.

— Волнуется, наверное, — сказал он.

— Наверное, — сказала Ада, и что-то в её голосе было такое, что он запомнил, хоть и не понял.

Потом она вдруг замолчала посреди фразы и посмотрела вверх, на окно. Ян увидел, как у неё изменилось лицо: закрылось, будто захлопнули ставню.

— Мне пора, — сказала она. — Наверное.

Он не понял. Только что было хорошо. Он сказал что-то не то? Про капитана? Он перебрал в голове последние три фразы и не нашёл.

Ада уже стояла на первой ступени вверх.

— Пятнадцать минут же, — сказала она через плечо. — Ты сам. Честные.

Ян посмотрел на часы.

Двадцать три минуты.

Он стоял и смотрел на стрелки. Двадцать три. Он не заметил. Он ни разу не посмотрел на часы с той минуты, как упал в лодку. Ни разу. Это было с ним впервые в жизни.

— Ада, — сказал он.

Она остановилась на шестой ступени. Не обернулась.

— Ты придёшь ещё?

Пауза была долгая. Створка в окне наверху качнулась от ветра. Внизу плеснуло.

— Послезавтра, — сказала она наконец, и голос у неё снова был живой, насмешливый, такой, как в начале. — В девять. И не опаздывай со своим списком. Ты ведь составил список?

— Одиннадцать пунктов.

Она засмеялась — коротко, через плечо — и полезла вверх, к окну. Перешагнула через подоконник. Махнула рукой из рамы, не оборачиваясь. Исчезла.

Ян стоял на площадке, на которой можно остановиться и посмотреть на море. Внизу качались две лодки: одна обыкновенная, другая — корыто с бортом по пояс. На корыте был мокрый след его спины.

Он думал, что ждал капитана с бородой. А пришла девчонка в кофте не по размеру, которая спускается по лестнице без перил, не держась, а потом сбегает посреди разговора. Ничего общего с тем, кого он ждал.

Он грёб назад, на запад, к огням, и думал, что ни на кого другого не согласился бы.

На полпути он понял, что опять не смотрит на часы.

Часть вторая. Полные имена

Глава 9. Карта, которой недостаточно

Ада

Она сбежала, потому что посмотрела на окно.

Ада поняла это только дома, на полу чулана, под тиканье часов. Всё было хорошо. Было лучше, чем хорошо: он упал в лодку, он смеялся, он знал, что такое запятая, не спрашивая. Он сказал «Это был я» — про фермату, про ту самую ноту, которую она две недели носила за ухом. И она обернулась, посмотрела наверх, на окно, — на каменную раму, под которой в Хранилище стоят две половины зала, — и подумала: а если правая?

Если он стоял в правой половине. Если его фамилия начинается на «Т». Если она только что разговаривала лучше, чем с кем-либо за всю жизнь, с человеком, при котором её отец не стал бы даже поворачивать голову.

Она испугалась так, что пришлось уйти. Ада знала за собой это: когда становится по-настоящему важно, она уходит. Нелла называла это «срывом с крючка». Мать — «у Ады свои настроения». Бабушка Эстер говорила, что Ровели всегда так: сначала строят мост, потом боятся по нему идти.

«Не будем», — сказала она ему. Двести человек в зале.

Ада лежала на полу и думала, что будет. Что не спросит. Что лучше не знать.

* * *

На двенадцатый день она вошла в Эрту на час.

Это было нарушением всех одиннадцати пунктов, которых она не видела, но о которых догадывалась. Ей было всё равно. Ей надо было понять город, свой город, раньше, чем туда придёт Ян, — а он придёт, они договорились на четырнадцатый день, послезавтра, у окна, и оттуда наверх, через туман, к ней. Она хотела показать ему Эрту так, как хозяйка показывает дом. Знать, где что лежит.

Прихожая. Зонт. Кошачий след в пыли стал двойным: кошка ходила туда-сюда.

И ещё следы. Человеческие. Две пары ботинок — одни большие, стоптанные, другие поменьше, с подковкой на каблуке. Они вели из синей двери в прихожую и обратно. Кто-то здесь был. Кто-то проверял.

Ада стояла и смотрела на следы, когда синяя дверь распахнулась.

— Ага, — сказала Тея. — Вот она.

* * *

Тея была ниже, чем казалась в смотровом окне. Примерно с Аду ростом. Кепка, куртка с подвёрнутыми рукавами, сумка через плечо, а в руке — не фонарь и не книжка, а длинный железный крюк, каким открывают люки. Она держала его не как оружие, а как инструмент. Но держала.

За ней в дверях стояла женщина постарше. Высокая, жилистая, с седой косой, закрученной вокруг головы, в длинном рабочем фартуке со множеством карманов. Лицо у неё было обветренное, спокойное и очень внимательное.

— Брина, — сказала она, не спрашивая, а представляясь. — Смотрительница. Это Тея, моя ученица. Соседи с Крайнего спуска третий день говорят, что из пустого гостевого дома выходит девчонка. Сначала мы думали, мальчишки балуются. Потом Тея нашла следы.

— Женские, — сказала Тея. — Узкий каблук. Таких в Эрте не шьют.

Ада посмотрела на свои туфли. Отцовский сапожник на Шёлковой улице, лучший в Корде.

— Кто ты такая? — спросила Тея. — И что делаешь в доме, который мы держим для приезжих?

Ада открыла рот. Она приготовила для этой минуты десять ответов — ещё дома, на полу чулана. Сказать, что приезжая. Что заблудилась. Что её прислали с окраины. Каждый ответ был хорош, пока она лежала на полу. Сейчас, под взглядом Теи — тёмным, прямым, неприятно знакомым, — все десять рассыпались, как песок.

— Я та, кто это всё нарисовал, — сказала она.

Тишина.

Брина приподняла брови. Тея не приподняла ничего. Она смотрела на Аду, как смотрела на ведро на чужом пороге, — оценивающе и без восторга.

— Тогда объясни, — сказала Тея, — почему у Каменного двора нет навеса.

— Что?

— Каменный двор. Там, где вода, где помощь, где живут те, кто не хочет каждую ночь переезжать. Старики. Больные. Кто с младенцами. Они выходят на двор перед ходом, потому что во время хода им страшно в доме. И стоят. Под дождём. Весной каждую ночь дождь. — Тея говорила ровно, без злости, как перечисляют неисправности. — Навеса нет. Скамеек — три. Людей — тридцать. Если ты всё это нарисовала, то почему не нарисовала навес?

Ада стояла и не знала, что ответить. Она рисовала Каменный двор красивым. Колодец посередине, старые липы, булыжник. Она даже придумала, что там по вечерам играют в кости. Она ни разу не подумала, что там стоят под дождём.

— Я… не подумала.

— Ага, — сказала Тея. — Так я и думала.

— Тея, — сказала Брина негромко.

— Что? Она спросила, кто она. Она сказала. Я спросила про навес. — Тея перехватила крюк поудобнее. — Только я всё равно не верю. Рисовальщица — это из сказок для маленьких. «Как нарисовано, так и стоит». Мне бабка рассказывала. Ты — девчонка в чужих туфлях, которая влезла в пустой дом.

Ада почувствовала, как поднимается злость. Не на Тею. На себя. За то, что её героиня, её Тея, которую она писала с фонарём и звёздами, стоит перед ней с крюком и отчитывает за навес. И за то, что Тея права.

— Пекарь с жёлтыми ставнями, — сказала Ада. — Его зовут Тоби. Он боится кошек.

— Его зовут Тоб, — сказала Тея. — И кошек он кормит. У него их шесть.

Это было ещё хуже.

Брина смотрела на Аду дольше, чем Тея. Потом сказала:

— Ключ.

— Что?

— Если ты рисовала этот дом, ты знаешь, где ключ.

Ада знала. Она нарисовала его в прошлом году, просто так, ради шутки: самое банальное место, какое только есть.

— Под третьей половицей от двери. Она скрипит.

Брина не двинулась. Тея повернула голову и посмотрела на наставницу.

— Ключ под третьей половицей, — сказала Брина медленно, — лежит там девятнадцать лет. С тех пор как я стала смотрительницей. Его туда положила я. Мне так показалось удобнее. Я никому не говорила. Даже Тее.

Тея посмотрела на неё. На Аду. На половицу.

— Это ничего не доказывает, — сказала она.

— Нет, — согласилась Брина. — Не доказывает. Но с тех пор, как шесть дней назад у Крайнего спуска встал туман, — она чуть кивнула в сторону двери, туда, где за лестницей клубилось белое, — я перестала говорить, что чего-то не бывает.

* * *

Туман — это была она. Ада сказала это, сидя на ступеньке в прихожей, когда Тея убрала наконец крюк в сумку, а Брина, не спрашивая, достала из кармана фартука свёрток с сыром и хлебом и протянула ей половину. Сказала, что туман встал, когда она отрезала край. Что там, за туманом, море. Что она не знала, как это будет.

Тея слушала, прислонившись к стене. Когда Ада закончила, она сказала:

— Значит, из-за тебя у нас край течёт.

— Течёт?

— Туда всё скатывается. Камешек бросишь — не слышно, как падает. Вчера у тётки Лин туда уехала бочка с капустой. Не своими ногами, понятное дело. На ходу съехала, а там туман. И больше её не видели.

Ада вспомнила кислый капустный запах, который чувствовала в первый вечер, когда Эрта встала. Бочка. Наверное, та самая.

— А ещё, — сказала Тея и замолчала.

— Тея, — снова сказала Брина. Тише.

— Нет уж. Пусть знает. — Тея оттолкнулась от стены. — Рем. Мальчишка, разносчик из пекарни Тоба. Пятнадцать лет. Пять дней назад понёс корзину хлеба через Крайний спуск, к старой Мадель — она хоть и ушла, а мать Рема всё равно каждую неделю отправляет туда хлеб, по привычке, на ступени, где раньше стоял дом. Рем пошёл. И не вернулся. Последний раз его видели у тех трёх ступенек. С корзиной.

Ада перестала жевать.

— Пять дней назад, — повторила Тея. — Наутро после того, как встал туман. Его мать ходит к ступенькам каждое утро и зовёт. Ты не слышала, нет? Ты же рисовальщица. Должна была слышать.

Хлеб во рту стал как вата. Ада проглотила его, и он встал поперёк горла.

Пять дней. Двадцать два стежка. Ада сидела ночью у свечи и радовалась, как ровно дышит лист.

— Я не знала, — сказала она.

— Я верю, — сказала Тея. — Вот это — верю.

* * *

Колокол ударил, когда Ада вставала.

Брина и Тея переглянулись, и Брина сказала: «Сбор», — и обе пошли к двери. Работа. Смотрительницы во время хода нужны на улицах. Тея на пороге обернулась:

— Ты остаёшься?

— Мне надо… — Ада кивнула на тёмный прямоугольник в стене. — Мне надо домой.

— Сейчас не выйдешь, — сказала Брина. — Дом своих во время хода не выпускает.

Ада не поняла. А потом поняла, потому что ставни на окнах прихожей с грохотом захлопнулись — сами, все разом, как будто кто-то дёрнул за общую верёвку. Синяя дверь за Теей и Бриной закрылась с глухим стуком. Ада толкнула её. Дверь не поддалась. Не разбухшая — запертая. Твёрдая, как стена.

— Так задумано, — сказала через дверь Брина. — Чтобы никто не выпал на ходу. Ход кончится — отпустит. Дом решил, что ты своя.

Своих дом держит. Ада сама это придумала, давно, ещё в первых листах. Чтобы дети не высовывались из окон во время хода. Чтобы старики не падали со ступеней. Она нарисовала это правило за полминуты и забыла.

А дом не забыл.

Ада обернулась к раме. Тёмный прямоугольник висел в стене на месте зеркала, в двух шагах. Оттуда тянуло лавандой и свечой — её спальней. Она протянула руку. Пальцы упёрлись во что-то гладкое и холодное, как речной лёд в январе. Лист не пускал. Запах проходил, а она — нет.

Дом держал своих. Во все двери сразу.

Пол под ногами качнулся.

Ада схватилась за вешалку. Зонт в клетку упал. Дом двигался — плавно, ровно, как лодка, которую несёт течение. Через щели ставен она видела, как мимо плывут огни: окно, ещё окно, чей-то фонарь. Где-то снаружи играла музыка, и дом шёл в такт, Ада чувствовала это ступнями: раз-два-три, раз-два-три, медленно, по кругу.

Она сидела на полу прихожей, держась за ножку вешалки, и не могла перестать улыбаться, хотя ей было страшно. Её дом танцевал. С ней внутри.

Сорок восемь минут.

Когда ставни открылись, а дверь выпустила её на верхнюю площадку Крайнего спуска, Ада увидела, что лестница теперь стоит по-другому. Не туда смотрит. Вниз уходила та же лестница, но гостевой дом съехал на два дома правее. Внизу была не пекарня, а аптека. Туман остался на месте.

Она вернулась в Корду через час и двадцать минут вместо часа. Мать стучала к ней в спальню. Ада крикнула, что спит, голосом, каким кричат во сне. Мать ушла. Ада сидела на полу чулана и думала о мальчике с корзиной хлеба.

* * *

Ян пришёл на четырнадцатый день.

Ада ждала его у синей двери, внутри, в прихожей, и слушала. Сначала шаги по лестнице снизу — неуверенные, считающие. Потом шаги остановились перед дверью. Потом дверь открылась.

И закрылась.

Ада подождала. Шаги не возобновились. Она выглянула на площадку: никого.

Через минуту дверь открылась снова. На этот раз изнутри, из глубины дома, донёсся грохот, звон и голос, полный искреннего отчаяния:

— Ада!

Она побежала на голос. Голос шёл из кладовой.

Кладовая у гостевого дома была маленькая, без окна, с полками до потолка, и на полках стояли банки. Варенье. Вишнёвое — Ада сама написала, что в гостевом доме всегда есть вишнёвое варенье для приезжих. Под потолком висели связки лука. Посреди кладовой стоял Ян. С банкой варенья в одной руке и связкой лука на плече, которая, видимо, упала на него сверху.

— Я открыл дверь, — сказал он очень спокойно. — Я вошёл. Я оказался здесь. Я вышел. Я открыл дверь снова. Я снова оказался здесь. Это четвёртый раз. Ада, что это?

Ада прислонилась к косяку. Ей было трудно говорить.

— Это… гостевой дом, — выговорила она. — Он, кажется, решил, что ты — гость.

— Я и есть гость.

— Гостей он отправляет в безопасное место. Пока хозяйка не скажет.

— Хозяйка, — повторил Ян. Он поставил банку на полку, снял с плеча лук и повесил его обратно на гвоздь, аккуратно, как вешают плащ. — А хозяйка у нас кто?

— Видимо, я.

— Видимо, — сказал Ян. — Тогда скажи ему.

Ада подошла и взяла его за руку. Просто так, чтобы вывести. Рука у него была холодная, мокрая от морских брызг, с жёсткими подушечками пальцев. Ада почувствовала это и перестала смеяться.

— Он со мной, — сказала она в потолок. Глупо. Как будто дом слушает.

Они вышли из кладовой в прихожую. Синяя дверь стояла открытой. Ян посмотрел на неё с подозрением.

— Если я сейчас выйду и войду, я окажусь в варенье?

— Не знаю. Давай не будем проверять.

Ян покосился на тёмный прямоугольник в стене, на месте зеркала.

— А если через неё? К вам?

— Не выпустит, — сказала Ада. — Рама выпускает того, кто через неё вошёл. Ты пришёл морем — морем и уйдёшь. Нас этому в десять лет учили.

— Нас тоже, — сказал Ян. — Я проверял, помнишь ли ты.

Она не выпускала его руку, пока они не вышли на площадку. Там отпустила. Он ничего не сказал.

* * *

Тея ждала их внизу, у трёх ступенек в туман. Как будто знала, что придут. Наверное, соседи доложили, подумала Ада: из пустого дома вышли уже двое.