Илирия. Связанные тенью. Книга 1

— Несем их в подземелье?

— Верно.

— Всех сразу?

— Нет, — отрезал старший. — Вместе они сильны. Даже сейчас, во сне. В месте пробоя сначала должен быть только один. Остальных – распределим позже по кругу, замкнём по осям. Их тела станут якорями, а кровь – проводником.

— По одному на сторону, — кивнула женщина с медной подвеской. — Север, юг, запад, восток… И пятый – в центр. Точка входа.

— Но центральный будет первым. Он и запустит механизм. Остальные уже как цепь подорвут печать.

Повисла тишина. Ветер качнул траву на краю поляны, но костёр в чаше не шелохнулся. Только пепел медленно опадал.

— Всё ли готово к переносу? — спросил старший, оглядываясь на стоящих в круге.

— Погреб закрыт, запоры держат. Травы сработали. Они не проснутся до утра.

— А Игнатьевич?

— Ушёл в лес, как договаривались. Он больше не нужен. До поры.

— А кто их будет охранять тогда в погребе? А вдруг сбегут?

— Не волнуйся, наши люди бдительны, да и в доме сидит наш человек.

— А если кто-то попытается освободить их?

— Не смогут, — с уверенностью сказал седой.

— Тогда всё решено, — подытожил старший.

Он вытащил из-под плаща длинный стержень, обмотанный красной тканью. Размотал её, обнажая костяную палку с выгравированными на ней символами. Один за другим он провёл ею по воздуху, очерчивая круг, а затем опустил в центр, прямо в пепел чаши. Дым снова поднялся, на этот раз чернея по краям.

— Да начнётся возвращение, — сказал он. — Пусть всё, что было заперто, почует кровь. Пусть то, что дышит под землёй, знает – замок трескается. Скоро мы очистим этот мир от грязи.

Глава 9 Ритуал

Путь под сводами каменных снов ведёт лишь тех, кто не боится бездны внутри себя.

Подземелье встречало мраком. Воздух здесь был особый: сырой, влажный, глухой, как будто в нём растворились обрывки древних голосов. Каменные своды не скрипели, не рушились, но каждый их изгиб давил на плечи. Вдоль коридора, по которому один за другим спускались люди в тёмных балахонах, не было ни резьбы, ни украшений – только гладкий камень, тёмный и слегка блестящий, словно в нём навеки застыл дождь.

Зал открылся внезапно, как распахнутая пасть. Пространство было круглым, идеально симметричным. Стены скрывались во мраке, и только центр ловил отблески света, медленно разгорающегося в факелах. Один из пришедших неторопливо зажигал их, проходя по окружности. Пламя не трепетало, как должно быть, оно знало, как нужно гореть, и делало это без спешки. Свет раскрывал главное – пол: широкий, гладкий, он был выложен из цельных плит, почти без швов. В самом центре находился круг, а в нем – узоры.

Пять выпуклых фигур, разнесённых равномерно по периметру, выделялись на камне, как острова в чёрной воде. Они были частью пола, но слегка приподнятыми.

Первый рельеф – солнечный диск, широкий, золотистый в отблесках. По его краю расходились резные лучи, точно струи света, застывшие в моменте вращения. Казалось, они всё ещё движутся, хоть и в камне. В центре – неглубокая впадина. От неё веяло теплом – не физическим, а душевным, каким согреваются в рассветный час.

Второй – узкий клинок молнии. Резкий, изломанный, он врезался в круг по диагонали, как если бы сам небесный удар Перуна застыл на мгновение. Камень, из которого он был высечен, отражал свет искажённо, создавая ощущение вибрации. Вокруг витала неуловимая дрожь, напряжение, сдержанная сила, готовая взорваться в любую секунду.

Третий рельеф – сложнейший, почти абстрактный. Он был построен из множества линий и завитков, напоминающих одновременно письмена и корни. Словно целый свиток свернули в узор. Приглядываясь, можно было различить: по поверхности едва заметно ползли руны, медленные и неуловимые.

Четвёртый – сфера, будто горящая изнутри. Поверхность её была шероховатой, испещрённой линиями – следами старых молотов. На краткий миг казалось, что в глубине этой каменной сферы пульсирует жар. Свет от факела отбрасывал на неё отблески, как от углей. От этого рельефа чувствовалась тяжесть, как у костра в кузне.

Пятый же был почти невидимый. Он прятался в тенях, не отражал свет, а глотал его. Это был кинжал – узкий, прямой, тёмно-алый в черноте. Его лезвие испещрено трещинами, напоминающими жилы или шрамы. Камень под ним был почти ледяным. Данный фрагмент казался не частью круга, а чужаком, пришедшим из иных слоёв реальности.

Все пять фигур обрамляли центр. Там, в самой сердцевине зала, на гладкой поверхности камня высился ещё один узор. Он был вплетён в камень тончайшими бороздами, но настолько чётко, что даже слабый свет вытягивал его очертания. Три ленты, переплетённые в кольце, образовывали вечный узел. Ни начала, ни конца. Каждая лента проходила сквозь другие, создавая узор, в котором читалась суть бытия: соединение, разделение и возвращение.

Фигура в балахоне шагнула к центру, осторожно держа на руках тело Кирилла. Его глаза были закрыты, дыхание ровное, но отрешённое, как у человека, идущего по краю между сном и чем-то более глубоким. Его уложили в самую сердцевину круга, аккуратно, с почтением. Плечи легли точно по пересечениям линий, грудь – над узлом. Всё замерло. Даже факелы стали гореть тише.

Из тьмы донеслось лёгкое шипение, кто-то продолжал зажигать огонь, обходя круг. Пространство ещё не знало, что оно просыпается, но ритуал фактически начался.

Тишину нарушил низкий голос; старший из стоящих у круга наклонился вперёд, всматриваясь в лежащего юношу:

— Спит глубоко. Сопротивления нет. Клин принял его.

Другой, худощавый, с медным обручем на лбу, сделал шаг ближе и провёл рукой над камнем.