Сапер. Панцирная пехота

Данилов помолчал.

— То есть их научила не бумага.

— Не бумага, — подтвердил я.

— А что тогда их научило?

— Двадцать три человека, товарищ старший лейтенант.

Он долго молчал, глядя в темноту.

— Ковалёв, я вам сейчас скажу одну вещь, — произнес он и тяжело вздохнул.

Я на его слова молча кивнул.

— Я до войны географию преподавал, — он потёр забинтованные ладони. — Двенадцать лет. И у меня была самая большая беда: дети не запоминают то, чего не потрогали.

Он поглядел на меня.

— Я им про горы рассказываю, а они не понимают, потому что гор не видели. Я им карту рисую — они запоминают карту, а не гору.

— И как вы это решали? — поинтересовался я.

— Никак не решал, — признал Данилов. — Возил их два раза на карьер, показывал разрез. Больше не разрешали, потому что не по программе.

Он усмехнулся невесело.

— А тут, знаете, чего смешно? Тут та же самая беда, только цена другая.

Я сидел и слушал этого обстоятельного занудного человека и понимал, что он мне только что объяснил, зачем нужны учебные поля, — лучше, чем я объяснял это сам себе четыре месяца.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— Вы это в справку впишите.

— Про детей и про карьер? — не понял он.

— Про то, что человек не запоминает того, чего не потрогал, — ответил я. — Только напишите казённым языком, а то не поймут.

Данилов подумал.

И вписал.

В окончательном тексте это выглядело так: «Практическое ознакомление личного состава с грунтом и конструкциями на макетах даёт результат, недостижимый при инструктаже и разборе схем».

Одна строчка вместо всего разговора.

Так оно с бумагами и бывает.

***

Двадцать восьмого октября мы с Даниловым сдали первую справку.

Восемь страниц, отпечатанных Лаптевым на трофейной машинке с шестью русскими литерами.

Первый раздел — про накат. С цифрами: сколько человек погибло в блиндажах с однослойным накатом и сколько в блиндажах с трёхслойным, за две недели, по трём батальонам.

Цифры были неопровержимые: двадцать три против четырёх.

Второй раздел — про формуляры. Про то, что на плацдарме их не ведёт никто, потому что бумаги нет, и что три человека погибли на собственном поле, поставленном девятнадцать дней назад.

Третий — про подъёмы. Наши семь уступов и наклонные колья.

А четвёртым я вписал то, чего Данилов не хотел.

— Ковалёв, это не наше дело, — отрезал Данилов.

— Товарищ старший лейтенант, это самое наше дело, — возразил я.

— Мы обобщаем опыт инженерного обеспечения, — не уступал он. — А вы мне сюда пишете про то, что противник переменил тактику минирования на данном участке.

— Так это и есть инженерное обеспечение.

— Это разведка, — не уступал он. — Это разведотдел, а не мы.

— Товарищ старший лейтенант, — я положил ладонь на лист. — Разведотдел про мины не спрашивает. Разведотдел спрашивает про войска и про технику.

Данилов молчал.

— А про то, как немец ставит, спрашивают только сапёры, — договорил я. — И спрашивают друг у друга, на перекуре.

Он взял лист и перечитал мой раздел.

Дважды.

— Ковалёв, а откуда у вас про хутор? — спросил он наконец. — Тут написано «сравнить с почерком объекта под Малоархангельском, февраль сорок третьего». Вы что, февральские материалы читали?

Вот тут я едва не оступился.

Потому что февральские материалы я не читал. Мне про них рассказал Северцев в июле, у машины, за минуту до отъезда.

— Мне про них говорил капитан Северцев из тринадцатой армии.

— Который майор Северцев?

— Который теперь майор, да.

Данилов побарабанил пальцами по ящику.

— Ладно, — уступил он. — Оставим. Только я это отдельным листом сделаю и подпишу сам.

— Зачем сам?

— Затем, что ежели это глупость, то пусть будет моя глупость, — обронил он. — Я старший лейтенант, а вы старший сержант. С меня спросят мягче.

Я потом много раз думал про этого человека.

Он не был ни выдающимся, ни особенно смелым. Учитель географии из Калуги, обстоятельный, немного занудный, всё переспрашивающий по два раза.

И он за первый месяц работы дважды взял на себя то, что мог не брать…

***

Ответ на нашу справку пришёл девятого ноября.

Пришёл не бумагой, а человеком: из инженерного управления армии приехал капитан, привёз с собой двух сержантов и приказ, от которого у меня, когда я его прочёл, стало нехорошо в животе.

Приказом при бригаде создавались учебные поля.

Три штуки: одно на левом берегу, два на плацдарме. С отводом места, с назначением ответственных и с часами в расписании — двенадцать часов на человека, в две смены.

В приказе была ссылка на нашу справку.

И был пункт, которого мы не писали.

«Ответственным за оборудование учебных полей и проведение занятий назначить старшего сержанта Ковалёва П. Н.»

— Поздравляю, — уронил Данилов, дочитав.

— С чем именно?

— С тем, что вы теперь не при штабе. Вы теперь при трёх полях, и с вас будут спрашивать за каждое занятие.

Он поглядел на меня поверх приказа.

— И с тем, что вас теперь будут ненавидеть все командиры батальонов бригады.

— А почему ненавидеть?

— Потому что у них некомплект, а вы у них забираете по двенадцать часов на человека, — объяснил он. — Двенадцать часов, Ковалёв, — это полторы смены. У них и так люди не спят.

Он оказался прав в тот же день.

Первым пришёл майор Хижняк из второго батальона.

Пришёл не к Данилову и не в штаб — пришёл прямо ко мне, нашёл меня на левом берегу, где я в тот час размечал первое поле, и начал без предисловий.

— Ковалёв? Это ты придумал?

— Что именно, товарищ майор?

— Двенадцать часов на человека, — он ткнул пальцем в бумагу. — У меня в батальоне двести одиннадцать человек. Двенадцать часов на каждого — это две тысячи пятьсот часов. Ты соображаешь, сколько это?

— Соображаю, товарищ майор.

Он явно хотел сказать что-то другое, но сделав над собой волевое усилие, произнес:

— Не соображаешь, — отрезал он. — Это сто пять суток. Работы одного человека. У меня столько нету.

Я отложил рулетку.

— Товарищ майор, у вас за октябрь двадцать три человека погибли в блиндажах с однослойным накатом.

Хижняк замолчал.

— Двадцать три, — повторил я. — Я их считал по вашим же донесениям, лично. И трое погибли на собственном минном поле, потому что не было формуляра.

— Ты меня не тычь донесениями.

— Я вас не тычу. Я вам говорю, что двадцать шесть человек — это двадцать шесть раз по двенадцать часов, которые вы уже потратили. Только впустую.

Он поглядел на меня тяжело.

— Складно говоришь.

— Товарищ майор, приезжайте на поле сами.

— Это ещё зачем?

— Затем, что я вас поставлю на полосу и вы её не пройдёте, — обронил я. — И тогда мы с вами поговорим уже про часы.

Он приехал через четыре дня.

Приехал злой, с двумя ротными, явно намереваясь показать штабному сопляку его место.

Я поставил его на полосу.

Он её не прошёл.

Точнее, прошёл — за девять минут вместо трёх, дважды съехав по осыпи и один раз повиснув на верёвке, — и когда вылез наверх, сел на бруствер и минут пять молчал, отдуваясь.

— Ковалёв, поди сюда.

— Слушаю, товарищ майор.

— Глина эта откуда?

— Нанесённая. Мы её четыре дня таскали.

Он поглядел на осыпь, потом на свои ладони, потом на ротных, которые стояли внизу и старательно не улыбались.

— Сколько, ты говоришь, часов положено?

— Двенадцать на человека.

— Мало, — уронил Хижняк.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Ковалёв, я тебе двадцать дам. Только ты мне гарантируй одну вещь.

— Какую такую вещь?

— Что после твоих двадцати часов человек не сядет на пятки.

Я поглядел на него.

И понял, что этот тяжёлый недовольный майор за девять минут на осыпи узнал то, чего ему никто не мог объяснить словами.

— Не гарантирую, товарищ майор, — выговорил я. — Гарантировать не могу.

— А что можешь?

— Могу гарантировать, что он это сделает тут, а не на том берегу.

Хижняк долго на меня глядел.

— Годится, — подытожил он.

***

Строили поля девять суток.

Строили тем же способом, что в Карачеве, только теперь у меня были люди по приказу, а не по доброй воле, и это оказалось хуже.

Человек, пришедший строить по приказу, работает ровно столько, сколько велено, и ни минуты сверх.

— Товарищ старший сержант, а до какого часа работаем? — окликнул кто-то.

— До темноты, — отозвался я.

— Дык темнеет в пять, — заметил он.

— Значит, до пяти.

И в пять они клали лопаты, и это было правильно, и мне нечего было возразить, — только за девять суток мы сделали то, что в Карачеве сделали за двое.

На четвёртый день ко мне пришёл Гладышев.

Пришёл сам, вечером, когда все разошлись, и сел рядом на бревно.

— Товарищ старший сержант, у вас неправильно, — начал он.

— Что именно неправильно? — не понял я.

— Люди неправильно, — он поскрёб щетину. — Вы им велите таскать, они и таскают. А зачем таскают — не знают.

— Я им объяснял, — возразил я.

— Вы объяснили в первый день, всем сразу, — не уступил он. — А их каждый день новых присылают, по разнарядке. Тех, кто вчера слушал, сегодня уже нету.

Я отложил рулетку.

Он был прав, и я эту простую вещь упустил: на строительстве не было постоянных людей. Батальоны присылали, кого могли оторвать, и состав менялся ежедневно.

— Гладышев, а ты как предлагаешь? — уточнил я.

— Дык вы им покажите, — пожал он плечами.

— Что показать-то?

— Ну вот эту, — он показал на готовый кусок обрыва, где уже держалась глина. — Пусть каждый, кто пришёл таскать, сперва по ней слазает. Один раз. И съедет.

Он поглядел на меня.

— Оно, товарищ старший сержант, десять минут занимает. Зато он потом глину носить будет иначе.

Я так и сделал.

С пятого дня всякий, кто приходил на стройку, начинал с того, что лез на готовый участок и съезжал по осыпи.

Один раз, десять минут.

И работа пошла быстрее — не от послушания, а оттого, что человек, съехавший по мокрой глине на собственном заду, начинал понимать, зачем он эту глину носит.

Гладышев за этот совет получил от меня махорку, которую я не курил и держал именно для таких случаев.

***

Поля заработали к двадцатому ноября.

Три площадки: одна на левом берегу, большая, с полным комплектом — ров, стенка, окно, труба; и две на плацдарме, поменьше, только под глину и подъём.

Инструкторов я готовил из своих.

Ткаченко вёл занятия на левом берегу. Кузьмин и Гладышев — на плацдарме. Все трое по-прежнему числились в третьей роте первого батальона, и Гурьянов их мне отдавал скрепя сердце, но отдавал.

К первому декабря через поля прошли шестьсот двенадцать человек.

Цифру считал Лаптев, и считал он её так же, как когда-то Мишка Прохоров: в столбик, с датами, по подразделениям, и подводил черту в конце каждой недели.

Я на эту черту глядел каждый раз и всякий раз вспоминал восемнадцатилетнего мальчишку в очках с примотанной дужкой.

Он к тому времени, судя по письмам Северцева, уже учился на курсах.

***

Двадцать девятого ноября на поле пришёл человек, которого я не ждал.

Я вёл занятие на левом берегу, с пополнением — сорок человек, только что прибывших из запасного полка, — и в середине занятия увидел, что на краю площадки стоит немолодой майор в чистой шинели и глядит.

Стоял он минут двадцать.

Потом дождался перерыва и подошёл.

— Старший сержант Ковалёв?

— Так точно, я, — отозвался я.

— Майор Тищенко, начальник инженерной службы дивизии, — представился он и подал руку. — Той самой, которая тут стоит.

Он оглядел полосу.

— Скажите мне, вот эти сорок человек — они откуда?

— Из запасного полка, товарищ майор. Пополнение бригады.

— А мои могут ходить?

Я не сразу понял.

— В каком смысле, товарищ майор?

— В прямом, — он повернулся ко мне. — У меня в дивизии сапёрный батальон и по роте в каждом полку. Люди новые, обстановки не знают. Я хочу их сюда присылать.

— Товарищ майор, поле бригадное.

— Знаю, что бригадное, — не смутился он. — Я потому и спрашиваю, а не приказываю.

Он поглядел на площадку, где Ткаченко в тот час гонял четвёрку по осыпи.

— Ковалёв, я вам скажу как есть. У меня за ноябрь на этом берегу сорок один человек. Из них по огню — четырнадцать.

Я молчал.

— Остальные — на работах, — договорил он. — На своих же. И я четвёртый месяц не знаю, что с этим делать.

— Присылайте, товарищ майор, — предложил я.

— Вы не спросите разрешения у своего начальства?

— Спрошу, — не стал я хитрить. — Только я знаю, что мне ответят.

— И что вам ответят?

— Что поле бригадное и что чужих пускать не положено.

Тищенко усмехнулся.

— И как же тогда быть? — уточнил он.

— А я вас в журнал занесу как приданных, — обронил я. — У меня в журнале графа «подразделение». Я туда напишу номер вашей роты и не напишу, что она не наша.

Он поглядел на меня внимательно.

— Ковалёв, а вам за это не будет?

— Будет, товарищ майор. Ежели заметят.

— А ежели не заметят?

— Тогда за декабрь через поле пройдут ещё двести человек.

Тищенко помолчал.

— Присылать буду с завтрашнего дня, — заключил он.

Он прислал.

За декабрь через наши три поля прошли сто девяносто четыре человека из дивизии, и все они записаны у Лаптева в журнале как приданные подразделения бригады.

Никто этого так и не заметил.

Или заметили и промолчали — я до сих пор не знаю.

А четвёртого декабря пришло письмо от Гурьева.

Второе.

«Товарищ старший сержант.

Сообщаю, что двадцать восьмого ноября старшина Панкратов Ерофей Ильич выбыл из батальона по ранению.

Ранение получено при разминировании складского помещения в городе Орле, осколок в грудь и в правое плечо. Отправлен в госпиталь в город Елец.

Сообщаю также, что помещение было проверено в сентябре и признано чистым.

Список Ваш я веду. За ноябрь проверено вторично 34 здания, снято 7 штук, из них 5 с механизмом.

Больше писать не о чем.

Гурьев».

Я прочитал это стоя.

Потом сел на ящик и просидел, наверное, полчаса, и Лаптев дважды подходил и дважды отходил, ничего не спросив.

Панкратов.

Тот самый Панкратов, который в июне сидел лицом к противнику, как старая сторожевая собака, и который сказал мне, что я умею ходить, и что таких он видел двоих, и что оба померли, но не от того.

Который в июле велел мне встать и работать в трёх метрах от Гриши.

Который в сентябре сказал: помни его по-другому — и не объяснил как.

Осколок в грудь и в правое плечо.

Госпиталь в Ельце.

Я достал тетрадь и стал искать чистую страницу, и на середине понял, что не знаю, что писать.

Потому что тетрадь у меня была про то, чего делать нельзя, и про то, как работает Хальм, — а тут не было ни того, ни другого.

Помещение проверили в сентябре и признали чистым.

В ноябре в нём сработало.

Это был он. Это был его срок, его расчёт и его почерк, и он достал старшину Панкратова через полгода после того, как ушёл из Орла.

И вот тут я в первый раз за всю войну почувствовал не злость.

Я почувствовал холодное и очень спокойное желание разобраться, как он думает, — до конца, до самой последней мелочи, — потому что иначе он будет доставать людей и через год, и через пять лет.

Я взял чистый лист и написал сверху:

«Хальм. Что известно на 4 декабря 1943 года».

И стал перечислять.

Всё, что помнил: хутор, скат под деревней, проход в заграждении, водокачку в июле, Орёл, двенадцать кварталов между двух рек, замедлители на полгода, засыпанный колодец в Малых Двориках, шпалы, переломанные строго посередине, и тропки на правом берегу Днепра.

Вышло четыре страницы.

Я перечитал их и в самом низу приписал то, чего до этого дня не формулировал.

«Он воюет не с армией.

Он воюет со всем, что идёт за армией: с тылами, с госпиталями, с бабами, которые копают колодец, и со стариками, которые чинят шпалы.

Это значит, что война для него не кончится, когда кончится фронт».

Гл