Монструм

Перекинув цепочку через голову, служитель наконец перешёл к самой приятной части сборов. Он приблизился к дальней двери и прошёл в умывальню. Там стояла бочка, наполовину заполненная водой, а рядом на скамье покоились два ковша. Смотритель с наслаждением сорвал с себя смердящие многодневным потом обноски и принялся тщательно мыться. Вода застоялась, но даже после такого скудного омовения житель пустыни почувствовал себя заново родившимся. Струи с бойким звуком стекали в сливную трубу, уходившую под каменный фундамент, а сам Иллион, уже под мерный стук капель в стоке, начисто выбрился старым лезвием и обтёрся куском облезлого полотна. Изношенную рвань он брезгливо швырнул к тазу, решив больше никогда не носить эти лохмотья.

Вернувшись нагим к своей кровати, монстролог подумал, что ему не мешало бы укоротить волосы, но собственным рукам в таком деле не доверял, а потому решил оставить всё как есть. Хранитель твердыни облачился в наряд смотрителя и вновь поразился качеству тонкой шерстяной пряжи: ткань отлично дышала, и этот комплект казался почти таким же невесомым, как привычные пустынные лохмотья. Лишь в высоких сапогах шагать было непривычно - сколько он помнил свои ноги, они постоянно были либо босые, либо в сандалиях. Накидку он убрал на дно сумки, перекинул её ремень через плечо и проделал то же самое с верёвкой мешка.

Перед уходом Иллион ещё раз бросил взгляд на запятнанный мантикоровским кровоядом лоскут, оставленный на постели изменника. Картина показалась ему символичной, ведь она как нельзя лучше отражала натуру Густава-Гуса - двуличного гада, насквозь пропитанного желчью.

Спустившись на первый ярус, служитель заглянул в кладовую. Он набрал мелких осколков бронзы примерно на три килограмма. Приличный вес, но кто знает, какие опасности подстерегают на тракте и кому в Турресе придётся дать на лапу?

Теперь всё, что оставалось сделать смотрителю перед походом - покинуть древнюю обитель. На пороге Иллион внезапно заколебался, сделав глубокий вдох.

- Ты точно уверен, что хочешь этого?

- Да.

- Не похоже.

Чтобы лишить Вермила повода для уговоров, хозяин головы протяжно выдохнул, закрыл на защёлку дверь кладовой и уверенным шагом направился к выходу из Гиарата.

Когда Иллион пересекал церемониальный зал, торопясь поскорее добраться до главных врат, он вновь ощутил устремлённые в спину злые взгляды. Смотритель остановился и медленно повернул голову к замершим у трона Велимира бронзовым изваяниям служителей-предков.

- Передумал?

Носитель промолчал, силой воли стараясь удержаться под напором гнетущего ощущения. Если бы не собственные глаза, Иллион поклялся бы: тронный зал заполонил сонм призраков. Служитель сделал шаг в сторону и краем глаза поймал мелькнувшее в глади осветительного зеркала своё отражение. На миг ему почудилось, будто из глубины стекла на него смотрит сам Иогастос. Монстролог торопливо списал наваждение на разыгравшуюся фантазию, которая умело воспользовалась одинаковостью смотрительских одеяний и подсунула смятенному разуму простейшую иллюзию. Однако осознание этого не развеяло щемящего чувства, чей возможный источник служитель заметил только благодаря проявлению сверхъестественного.

- Да что ты там высматриваешь?

- Одной статуи не хватает.

Иллион обошёл стол с инсталляцией материков и убедился в своей правоте. На базальтовом полу ничком лежало бронзовое изваяние предка. От удара фигура лишилась руки по локоть - обрубок закатился под столешницу. Монстролог искренне изумился: опрокинуть столь массивного тяжеловеса было делом не из лёгких. Кто мог сотворить подобное? Шквал недавней бури? Или это был ещё один прощальный жест Густава?

Подобрав отколовшуюся конечность, Иллион вгляделся в сплав. По неровному краю излома патина окрасилась в багровый цвет, слишком уж похожий на свежую кровь, проступившую сквозь зазеленевшую бронзу.

- Это красная патина?

- Скорее всего, но откуда ей взяться в сухом месте? Для неё нужна сырость. Если только это не ещё одно последствие бури.

- Тогда почему налёт проступил только на одной фигуре, а не разом на всех?

- Погоди.

Иллион опустил обрубок на стол и повернулся к поваленному изваянию. С превеликим трудом он вернул статую на законное место и отшатнулся, столкнувшись с её взглядом. Паутина красно-патиновых трещин разрослась по лику древнего воина, превратив его в безмолвно рыдающую маску. Увиденное заставило Иллиона признать: мысли о призраках не были такой уж глупостью. Если небесный шторм сумел вытолкнуть в мир мантикору, почему он не мог отворить врата для неупокоенных душ? Быть может, почившие мастера ордена действительно сейчас взирали на преемника, молча скорбя из-за того, до какого упадка д