Монструм

Пройдя мимо дуба, Иллион скользнул ладонью по бугристой каменной коре и вскоре добрался до приоткрытых створок главного входа. Тяжёлые врата не запирали десятилетиями, давая дорогу редкому сквозняку. В удушливых комнатах Гиарата порой воцарялась такая изнуряющая жара, что побратимы нередко предпочитали ночевать прямо под открытым небом, расстилая циновки у подножия мёртвого дерева.

Поймав прохладный поток, путник протиснулся в узкий проём и очутился в чернеющем коридоре. По обе стороны во мраке угадывались два прохода с уходящими вверх лестничными маршами. Вели они в караульные казематы, с четырьмя бойницами в каждом из них. По заверению Иогастоса, в такой дозорной комнате с удобством размещался отряд из восьми арбалетчиков. Иллион не раз говаривал наставнику: если Гиарат нашпигован ловушками и оборонительными узлами, значит, предкам приходилось выдерживать затяжные осады. Однако покойный смотритель всегда выдвигал иную точку зрения:

«А если они заботились не о том, чтобы защитить внутренности? Может, задача заключалась в том, чтобы ни в коем случае не выпустить кого-то или что-то из недр Гиарата наружу, в мир? Да-да, я знаю, что ты скажешь: тогда бойницы следовало развернуть и внутрь крепости. Рискованная затея, согласен. Но присмотрись: слишком уж много рубежей сдерживания идёт от твердыни к выходу за Ардеганты. Сначала внутренние ловушки, затем крепостной вал под перекрёстным обстрелом, а в довесок - хитрый лабиринт. Такое чувство, будто эваримы в первую очередь возводили тюрьму, а не крепость, в которой можно было пережить нападение. Хотя… Гиарат вполне пригоден сразу для двух этих целей.»

Мысль казалась Иллиону интересной, но неправдоподобной. Для себя он давно рассудил, что старый учитель просто развеивал скуку, сочиняя легенды вокруг истории ордена.

Миновав проходы и вырубленную в массиве красного дерева арку, путник шагнул под своды круглого зала, залитого мягким светом благодаря слаженной системе оконных проёмов и зеркал-отражателей. В уцелевших хрониках это грандиозное помещение именовали «церемониальным», иногда «тронным», но как бы его ни нарекли, для смотрителя величественный чертог оставался красивейшей частью обители.

На краткий миг Иллиону почудилось, будто зал изменился, словно недавняя буря пробудила и разгневала незримых обитателей, и теперь призраки древних служителей воинственно взирают на пришедшего потомка с высоты окон. Воображаемые взгляды сдавливали грудь тревогой. К счастью, морок быстро рассеялся, уступив место привычному благоговению перед безупречной архитектурой тронного зала Гиарата.

Сводчатый купол, облицованный тёмно-красными панелями с остроконечной резьбой, являл собой шедевр древних мастеров. И всё же его великолепие уродовало огромное сажное пятно, расползшееся от центра почти в два роста Густава. Глядя на этот недосягаемый потолок, Иллион всякий раз ломал голову: как предки умудрялись поддерживать чистоту на такой высоте? Да и как вообще можно дотянуться до сердцевины купола? Основание его парило в пятнадцати метрах над полом, а в арсенале Гиарата не водилось лестниц, способных достать хотя бы до стыков стен и краёв свода на двенадцатиметровой высоте. Нынешний смотритель надеялся отыскать разгадку в архивных манускриптах, но поиски ничего не дали. В глубине души он понимал, что эта потолочная загадка, наверное, уже никогда не будет разгадана.

Опустив глаза, Иллион вгляделся в центр чертога. На безупречно отполированных плитах покоился внушительный круглый стол, окружённый искусно вырезанными из красного дерева пятьюдесятью креслами. Посередине массивной столешницы красовалась сложная конструкция, выкованная из железа, редких пород дерева и цветных минералов - детально воссозданная рельефная карта Дэл-Илана. На ней отчетливо угадывались четыре материка, в том числе и Антала, с россыпью северных и южных архипелагов. Иллион потратил немало недель жизни, изучая этот настольный мир и поражаясь ювелирной точности древнего ремесленника, запечатлевшего каждую складку пустыни и каменистые изломы ардегантских гор. Казалось, пролети он над материками на спине мантикоры, его взору открылись бы точно такие же ландшафты. Хотя рельефную карту, возможно, сработали так давно, что география мира вполне могла измениться до неузнаваемости.

По обе стороны от центрального тяжеловеса протянулись ряды длинных прямоугольных столешниц на тонких ножках, окружённых десятью стульями на каждый. Церемониальный зал мог без труда усадить до четырёхсот человек, оставив достаточно пространства, чтобы вместить вдвое больше стоящих гостей. Иллион замер, воображая, как эти стены оживали в эпоху величия ордена. Вот он оказывается на шумном пиршестве, где чертог наполняют сотни братьев, а вот - на тайном совете, где люди самых разных мастей склоняются над столами, взывая к мудрости или к помощи верховных служителей.

К подобным фантазиям Иллиона склонял не только вид церемониального зала, но и богатые историей стены, скрывавшие множество тайн. Вековой камень, из которого их возвели, оставался невидимым: базальтовую кладку полностью прикрывала гладкая обшивка из красного дерева. Лишь местами в деревянные панели врезали массивные гранитные плиты, испещрённые старинными барельефами. Из этих выбитых сюжетов служители черпали скупые обрывки великого прошлого твердыни и гиаратовского общества. Пространство между каменными плитами пустовало - там сиротливо висел десяток потемневших картинных рам. Монстролог знал, что полотна исчезли задолго до его появления в стенах Гиарата, ведь даже Иогастос за всю свою жизнь не застал ни единого клочка холста. Под каждой пустующей рамой в стене темнели глубокие ниши, забитые под завязку старинными книгами. Здесь хранилось исключительно развлекательное чтиво, если только кто-то из братьев по небрежности или умыслу не задвигал на полку учебник или справочник. Сам Иллион подобного пренебрежения к наследию предков никогда себе не позволял.

Другой примечательной чертой зала стали геометрические линии светлого дерева. Они рассекали купол на равные сектора, устремляясь от пола к центру свода, где бесследно растворялись в сажном пятне. Каждая отделённая зона, помимо уникальных настенных рельефов, имела по одной тяжёлой железно-гранитной двери. На уровне глаз на них были выбиты древние знаки, подсказывающие на эваримском языке, в какое именно крыло цитадели ведёт этот путь.

В правой половине чертога открытым оставался лишь один из двух незаколоченных железными прутьями проходов, где символ «Грау-Нэхста» указывал, что за створками раскинулась «Обитель Опыта», открывавшая путь в единственный уцелевший первый корпус библиотеки. Там хоть и сохранилось множество ценнейших фолиантов и манускриптов, но смотрителю от этого легче не становилось. История, география, алхимия, ботаника, кодексы, запретные бестиарии, трактаты по хирургии и океанологии, атласы и звёздные карты - сколько бесценного достояния безвозвратно утеряно в пожарах и обрушениях флигелей Гиарата.

На соседней двери эваримская гравировка гласила: «Обитель Знаний». Иллион мог лишь догадываться, какому ремеслу там обучали, но склонялся к мысли, что в этих стенах юные послушники перенимали от старейшин тайны, необходимые для выживания и защиты Дэл-Илана. К глубокому сожалению монстролога, проход оказался намертво замурован. Сколько бы они с братьями ни пытались навалиться на дверного стража - всё без толку. Он был слишком массивным, да и страх перед очередным обрушением связывал руки. Одно нынешний смотритель знал наверняка: судя по сюжету настенного барельефа, боевому искусству учеников обучали за пределами твердыни. Где-то в ущельях для этих нужд были воздвигнуты тренировочный бастион и полигон, но отыскать следы древних укреплений или их руины монстрологу, сколько бы он ни штудировал старые карты, так и не удалось.

Далее следовал безликий створ без гравировки, а за ним - запертые обители «Медицины» и «Науки». И лишь с левой стороны стоял открытым проход в жилые ярусы. Но только одна дверь, разительно отличавшаяся от прочих внушительным размером и роскошной отделкой, воспринималась Иллионом как истинное воплощение таинственности. Она монументально возвышалась в самом центре дальней стены тронного чертога. Смотритель верил, что за ней скрывалось руководящее крыло ордена, ведь именно перед этой дверью высился знаменитый в хрониках трон Велимира - последнего верховного правителя Гиарата.

Один из барельефов детально запечатлел яростное побоище людей с ордой гуманоидных тварей, где именно Велимир выступал полководцем. Широкоплечий, длиннобородый исполин с царственной осанкой. Даже спустя века великий вождь одним своим каменным обликом возвращал Иллиону твёрдость духа, словно ментально поддерживая потомка из глубин царства мёртвых. По крайней мере, так это изображение воспринимал сам смотритель, чего нельзя было сказать о Густаве и Дави. Те имели наглость шутовства ради усаживаться на сиденье Велимира, притворяясь древним владыкой. Подобного Иллион тоже никогда себе не позволял.

Одного лишь исторического сокровища недоставало главному залу - множества покрытых патиной бронзовых изваяний служителей-предков. Когда Иллион только прибыл в Гиарат, нетронутых фигур насчитывалось тридцать восемь, теперь же осталось всего двадцать четыре. Беспросветные трудные времена вынудили братьев распродавать атрибуты своей великой истории: иного способа выменять жизненно важные припасы у торговцев из запустынья они попросту не видели.

По заверению купцов из Торговой Бухты, на материке много кто пытался отыскать хотя бы одно месторождение меди, но найти ничего не удавалось. Заморские поставщики ломили за металл неподъёмную цену: порой один отлитый слиток обходился дороже соразмерной горсти редчайших драгоценных камней. Оружейники, бронники, чеканщики и зодчие готовы были выложить целое состояние за один килограмм ценного сплава. Неудивительно, что вымирающие смотрители увидели в этой нужде единственный шанс заработать на выживание.

Распил истории Гиарата начался задолго до рождения Иогастоса, часто пересказывавшего подопечным одно и то же воспоминание. Его наставники, которых нынешний смотритель уже не застал, вспоминали: когда-то цитадель полнилась сотнями статуй, и, поговаривали, будто в давние времена на каждой койке жилого корпуса восседал свой бронзовый хранитель. В детстве самого Иогастоса уцелевших изваяний оставалось около восьмидесяти, и большая их часть занимала кресла церемониального зала.

Теперь же это древнее наследие было безжалостно расчленено на куски и рассортировано на складе жилого корпуса: кисти, предплечья, стопы, головы с обрубками шей, торсы, уши, пальцы и элементы одежды. Всё это сокровище ждало своего часа, чтобы отправиться в Торговую Бухту с очередной вылазкой. Двадцать четыре уцелевшие фигуры Иллион наотрез отказался трогать, бережно перетащив их к трону Велимира, чтобы они служили памятниками величественного прошлого Гиарата. Огорчало его лишь то, что среди уцелевших изваяний не нашлось никого, кто походил бы на самого Велимира или его наместников.

Иллион сохранил двадцать четыре статуи исходя из запасливых соображений, но главная причина крылась в отвращении к распилу бронзы. Во время работы смотрителю казалось, будто собственными руками он расчленяет не бездушный сплав, а живых людей, запертых в необычном плену без возможности противиться жестокой доле. Последний раз он брался за пилу два года назад. Колющие мысли об убийстве служителей-предков заставили монстролога бросить это ремесло и расставить целые изваяния в церемониальном чертоге как памятники былому величию. Он, конечно, понимал, какая нужда толкнула предков на такое занятие, но даже это знание не помогало сбросить оковы того, что Вермил именовал «надуманной виной» - снедающего чувства, будто с каждым отрезанным куском бронзы он отсекал и часть от собственной человечности. Не раз бывало, что служитель мысленно просил прощения у безмолвных останков, однако Вермил остро осуждал подобные излияния хозяина их общей головы, настойчиво требуя прекратить беседы с бронзой. Иллион в ответ лишь привычно отшучивался:

- Ну с твоей же головой я разговариваю.

- Голова это не моя, и ты это знаешь.

- Знаю-знаю… не нуди.

Только сейчас чудищеведу было совершенно не до нравоучений голоса здравого рассудка, ведь мысль о пустой кладовой пробудила в груди злобу, которая заставила его ускорить шаг по направлению к хранилищу.

Служитель до единого пальца помнил, сколько осталось лома, ведь в последнее десятилетие он один занимался сортировкой и распоряжением ценностей, а его складской дотошности мог бы позавидовать любой купец.

Замки на деревянных сундуках оказались нетронутыми, но с широкого короба была грубо сорвана запорная петля. Из ящика пропали две пары ног и два торса с уцелевшими головами и предплечьями - те самые, крупные куски, что два года назад стали последними жертвами его пилы.

- Вот же падаль! Да я тебя собственными руками придушу, - прошипел Иллион сквозь сжатые челюсти.

Он готов был поклясться на Ксернате, что идея ограбления созрела исключительно в башке Гуса, но монстролог никак не мог взять в толк, почему благоразумный Дави позволил втянуть себя в это дело. Впрочем, монстролог допускал и другое: хитрый жук попросту обвёл вокруг пальца сразу всех. Но это уже не имело значения, поскольку участь беглецов в мыслях служителя была решена. Спрячься они в чужих землях без добычи - Иллион бы смирился и просто забыл про них, но такое предательство он не собирался оставлять безнаказанным.

По крайней мере, так чудищевед пытался наставлять себя, умалчивая о главном, самом потаённом страхе. Он был связан не с потерей бронзовых обрубков, а с той смертельной угрозой, которую дезертиры могли навлечь на Гиарат и Тарик. Обмолвись они хоть единым словом, что в кольце Ардегантов дряхлеет забытая миром твердыня с набитыми ценным сырьём кладовыми и всего одним измождённым охранником - Пустошь заполнят охотники за наживой. Смотритель слабо верил, что мародёрам удастся миновать смертоносные ловушки пещерного лабиринта, но что если Густав сам вызовется стать их проводником? Или того хуже - налётчики могли взять в заложники тариканцев, вынуждая его обменять жизни общины на металл. Случись такое, монстролог без малейших колебаний швырнул бы к ногам захватчиков все богатства Гиарата ради спасения жителей Тарика, которых считал своей единственной семьёй - сокровищем куда ценнее, чем вся бронза Дэл-Илана.

Иллион прикинул: если воры подались к Турресу, сбывать краденое им придётся именно там. Тащить подозрительный груз дальше по тракту - значит рискнуть нарваться на разбойничий нож или патруль стражи. Вероятнее всего, оборванцев с Пустоши ради бронзы прирезали бы в первом же овраге. Но Густав был до безобразия хитёр, а потому мог отыскать старых знакомых своей покойной матери или незадорого выкупить свою жизнь. С другой стороны, по заверению купцов из Торговой Бухты, Туррес считался паршивым местом для торговли неучтённым сырьём - за оборотом металлов и сплавов там следили строго. Впрочем, Густаву ничто не мешало раздробить реликвии на мелкие осколки и осторожно сбывать их крошечными порциями местным мастерам или ростовщику, если он там есть.

Шансы на успешный побег у предателей оставались высокими, и это осознание подстёгивало Иллиона, заставляя немедленно собираться в дорогу. Он надеялся настичь воров ещё в Турресе, пока те вынуждены будут медлительно распродавать историю Гирата по мелким обломкам.

Однако явиться в Туррес в привычном тряпье Иллион не мог - оно мгновенно привлекло бы к нему опасные взоры. В Торговой Бухте его помнили с детских лет, да и авторитет покойного Иогастоса, бывшего на хорошем счету у торговцев, служил надёжным щитом. Но Туррес оставался для монстролога неизведанным краем. Он знал эту глушь лишь по чужим рассказам и хвастовству Густава, чья матушка вполне могла оставить сыну в наследство пару полезных знакомств. Положение складывалось скверное: Иллион шёл туда, где Гус был своим среди чужих, а сам смотритель - чужаком. Попытайся он или любой тариканец выдать себя за случайного путника, лжеца раскусили бы в два счёта. Обитатели Пустоши не отличались умом, а их повадки показались бы дикарскими даже последнему деревенскому пьянице. Пустынные люди были худы как сухие ветви, а истощённый вид вкупе со слабыми мышцами выдавал в них ни к чему не годных работников. Да и рваньё из катаружьей кожи и мешковины не внушило бы доверия даже нищему. Однако у Иллиона всё же имелись качества, способные помочь ему затеряться на улицах: несмотря на худобу, черты лица у него оставались благородными, он был в какой-то мере образован, начитан и владел манерами, присущими уроженцам Антала. Он без труда мог сойти за потерявшегося в Пепельной Пустоши бедолагу. Одного только штриха не хватало этой наспех придуманной легенде - одежды поприличнее.

- Сундук!

Вскрикнув, служитель вылетел из кладовой навстречу собственному эху и помчался по лестнице на второй ярус - в комнату, которую некогда делил с Густавом и Дави.

Жилое крыло отличалось простором: каждый ярус тянулся в обе стороны, и на полосе базальта помещалось двадцать пять коек, окружённых прикроватными тумбами и ларями. Использовать помещения верхних ярусов не представлялось возможным - каменные марши, ведущие на третьи, четвёртые и пятые ярусы, давно рухнули. Братья сумели лишь частично разобрать завалы, но восстанавливать переходы никто не рискнул из боязни повредить несущие стены.

Вбежав в общую комнату, Иллион метнул встревоженный взгляд на свой сундук - тот казался нетронутым, чего нельзя было сказать о пожитках дезертиров. Беглецы подчистую выгребли свои вещи, оставив на постели Густава лишь развёрнутый кусок серой мешковины.

- Очень уж им не терпелось сбежать. Только и ждали, пока мы покинем Гиарат. Илл, глянь, ты точно сундук так не ставил.

Чудищевед пригляделся, и в груди неприятно кольнуло: короб и впрямь слегка сместили. Он рванулся вперёд и запустил ладонь в зазор между деревом и базальтом.

«Только посмей… только посмей, я тебе ноги вырву, скотина недобитая!»

Искатель нащупал собственные опасения - потайная ниша в кладке оказалась пуста. Иллион выдолбил этот тайник пять лет назад, спустя пару дней после кончины наставника, чтобы прятать там одноручный арбалет и три стальных болта. Это оружие не имело отношения к древним сокровищам Гиарата - его выиграл в карты предшественник Иогастоса и передал преемнику. Старик сохранил традицию: почувствовав, что силы сдают, вручил самострел Иллиону вместе с титулом и добротным костюмом, сшитым на заказ у лучшего портного Торговой Бухты. Для нынешнего смотрителя этот арбалет являлся личной реликвией, воплощением возложенного на него долга. Оттого воровство орденской бронзы не шло ни в какое сравнение с кражей столь дорогой его сердцу вещи.

- Не распаляйся, Илл. Это нам ничем не поможет.

- Ещё как поможет.

- Чем же?

Иллион промолчал. В нём забурлило желание разнести в щепки кровать Гуса, вытравить из каземата оставшийся запах дезертира, истребить любое присутствие его духа в этих стенах. Но монстролог всё-таки внял совету Вермила и обуздал порыв, решив запереть гнев глубоко внутри, чтобы со временем выплеснуть его в лицо предателю. Ярость остыла, уступив место расчётливой решимости, и гиаратовский сын смог спокойно начать собираться в дорогу.

Откинув тяжёлую крышку своего ларя, Иллион окинул взглядом скудное содержимое: ворох нарезанной мешковины для заплат едва прикрывал аккуратно сложенный и подаренный Иогастосом костюм.

- Ты погляди, - хмыкнул Вермил,-а его-то не взял. Постыдился?

- Нет. Так он харкнул мне в лицо и попрощался. Я так и слышу: «Подавись своим тряпьём, великий «смотритель» великого Гиарата».

- Так может, мы и подавимся? Давай забудем про…

- Нет!

Резким тоном оборвав Вермила, Иллион извлёк на свет подарок наставника и бережно перенёс на кровать. Наряд покрывал тонкий слой пыли, но ткань оставалась безупречной, как и не потускневшие цвета - комплект выглядел так, будто его только вчера забрали у портного. Рядом монстролог выставил высокие чёрные сапоги из добротной катаружьей кожи - мягкие и удобные, в чём он убедился ещё на первой примерке. Наверху аккуратной стопки покоились предметы белья: две плотные портянки и белоснежная рубаха с длинным рукавом, костяными пуговицами и воротником с острыми краями. Под ними лежали жилет и плотные шерстяные брюки из мериносовой пряжи. Иллион боялся даже представить, в какую прорву идалов обошёлся Иогастосу пошив этих вещей. Ткань подпирал толстый кожаный ремень. О таком поясе Густав грезил годами, и то, какие эмоции он испытывал, замечая его на талии соперника, трудно описать приличными словами. На самом дне стопки покоилась накидка с капюшоном, способная заменить небольшое одеяльце или смягчающий землю лежак. Завершали убранство наплечная кожаная сумка и лежащий в ней кисет на шею с продетой через верхушку стальной цепочкой.

Иогастос владел точно таким же нарядом, но старик редко облачался в него целиком. Лишь кисет он не снимал никогда, храня там самую дорогую для себя вещь - обломок куриной кости.

«Я слаще курятины в жизни ничего не пробовал. Вот тут у меня кость той самой птицы лежит. Эх… все идалы мира отдал бы сейчас за одну жареную куриную ножку».

Старый смотритель часто повторял эти слова, предаваясь воспоминаниям о днях юности. И лишь однажды, захмелев от привезённого из Бухты вина - примерно за год до своей кончины - по воле пьяной головы он откровенно поведал, какая горькая история скрывалась за этим странноватым трофеем.

«Я её очень любил… Ты понимаешь? Я чуть не сдох тогда, но она откармливала меня бульоном несколько дней. Понимаешь, Илл? Куриной ноги не пожалела, слышишь? Целую куриную ногу отдала только мне. Знаешь, о чём я жалею больше всего в жизни? Что так не набрался смелости признаться Аннушке… ну… ты понимаешь. В этих… она была хорошая, а я… Я трус, Илл. Не смог признаться… не защитил, когда был ей так нужен. Эта косточка напоминает мне о том, кто я на самом деле и какую цену за это заплатил.»

Иллион тогда и сам изрядно выпил, поэтому не шибко доверял ни собственной памяти, ни опьяневшему в тот день Вермилу. Однако туманное откровение наставника заставило выплыть из закромов разума другие слова покойного смотрителя:

- Когда ты найдёшь что-то по-настоящему дорогое, за что будешь готов отгрызть глотку любому, кто посмеет посягнуть на это, или о чём будешь думать каждый вечер перед сном - храни это в кисете, под одеждой, чтобы поближе к сердцу. Надеюсь, твоё дорогое будет небольшим, а не валуном, у-кхух… - в последние дни смех Иогастоса неизменно заменялся диким, болезненным кашлем. - Поверь старику, чёрные дни когда-нибудь наступят, и тогда вещь, которую ты сберёг у груди, даст тебе силы продолжать бороться, даже когда покажется, что шансов уже не осталось. Прошу тебя, Илл, очень прошу: похорони кисет вместе со мной. Думаю, там, куда я отправлюсь, он мне ещё пригодится.

Эти слова бывший смотритель с трудом выдавил из себя за пару ночей до кончины. Хранитель твердыни тогда догадывался, что под «дорогим» наставник подразумевал не орденские реликвии или выигранные самострелы, а нечто родное внутреннему миру. Только теперь, глядя на комплект подаренной одежды, Иллион до конца осознал, что именно имел в виду старик.

Выудив из сумки чёрный кисет, монстролог положил его перед собой на кровать и осторожно погрузил руку в старый наплечный мешок. Он извлёк на свет кусок ветоши, скрывавший подлинное сокровище, - жало мантикоры. Теперь служитель чётко разграничивал природу ценностей: те, что достались по воле долга, и те, которые стали дороги лично ему. Жало - его собственная куриная косточка. Реликвия, о которой Иллион грезил с первого дня знакомства с пророчеством, символ того, что он стал первым за долгие века сыном Гиарата, встретившим чудовище воочию и добывшим физическое доказательство существования Монструма. Отныне хранитель не сомневался: когда настанет время, он без сожалений передаст пост смотрителя преемнику, а хитиновое остриё попросит захоронить вместе со своим телом, чтобы отправиться с ним в последнее странствие, где оно могло «пригодиться».

Обмотанная вокруг кости тряпка местами пропиталась зелёной слизью. Иллион медленно стянул ткань и брезгливо швырнул её на постель Гуса. Мантикоровский трофей оказался слишком крупным для кожаного мешочка. Чтобы исправить это, он оторвал от старой штанины лоскут, обмотал смертоносный шип и принялся с силой отбивать его о деревянный каркас кровати. Крошка хитина сыпалась неохотно, но чудищевед добился своего - жало, пусть и с трудом, но вошло в плотное нутро кисета. Затянув тонкий шнурок на горловине, Иллион завязал его крепким узлом и с силой надавил на кожаное донце, где расположилось остриё. Кисет выстоял, можно было не опасаться случайной царапины и отравления ядом.