Монструм

Монструм

ЧАСТЬ I - ГРАУ-ХАЛЛОТ. Глава 1

Среди цепей промёрзших грозных гор,

Где бездну скрыла снега пелена,

Ворвался жуткий вихрь внутрь её нор

И вырвал Нечто из объятий сна.

***

Оно от всех таилось в чёрной глубине -

Вселенский мор, кой там давно забылся.

Разверзлись стены в стылой той тюрьме,

И к свету… мерзкий Узник устремился.

***

- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лишком килограммов человека, - пробормотал Ѝллион, ещё не подозревавший, к какому бедствию его ведут собственные ноги.

Ремеслом он восходил к монстрологам - знатокам нечистой силы и мастерам охоты на её порождения. Больше двух тысячелетий назад одно лишь их появление внушало людям глубокое почтение и суеверный страх. Но та эпоха поросла быльём. Бестии сгинули так давно, что грозное звание «монстролог» могло проскользнуть разве что в детских байках или сказках про доблестных героев.

Однако Иллион не чей-то оживший вымысел, а самый настоящий чудищевед; вот только обликом своим он скорее сулил разочарование, нежели вселял благоговейный трепет. Со стороны его могли принять лишь за иссохшего от голода побирушку, лишённого и намёка на величие древних охотников на нечисть. На деле путник никогда не опускался до попрошайничества, но остальное было правдой.

Иллион - захудалый служитель угасающего ордена монстрологов, вынужденный влачить дни в уединённой твердыне Гиара̀т, чьи стены медленно крошились под гнётом веков, пепельного песка и забвения.

На протяжении последних пяти лет гиаратовский сын каждые полгода мерил вёрсты до Торговой Бухты, чтобы закупить еду, материалы и прочий скарб, необходимый для выживания на мертвенной равнине - обычная, богами забытая доля. Вот только ступавший изъеденными голодным истощением стопами чудищевед и помыслить не мог, что сегодня спокойный уклад Дэл-Ила̀на сокрушится в одночасье, а сам он наяву окажется втянут в противостояние естественного порядка с вернувшейся в земные пределы нечистью.

Но пока что путь Иллиона пролегал на север вдоль западного подножия гор Ардегантов - в шутку прозванных им «нижней челюстью дракона». Меж зубов этого хребта непрерывно проходило дыхание сухого ветра, расстилавшееся дальше на запад, вглубь печально известной пустыни.

Путник знал её рельефы во всех подробностях, точно так же, как мужья до мельчайших родинок и шрамов запоминали жён. Вот только «мужским знанием» двадцатитрёхлетний Иллион, увы, похвастаться не мог. Он бы с радостью проникся изучением женского тела, но был вынужден смиренно наблюдать за истлеванием останков обезображенного солнцем края. Однако у покрытой серым песком равнины всё же имелось одно достоинство - её трагичная и глубокая история, которую ценил и в каждой торговой вылазке прокручивал в памяти жаждущий знаний монстролог.

Источником пищи для ума служителю послужил с трудом доживший до сего дня первый корпус гиаратовской библиотеки. В его старинных стенах Иллиону повезло докопаться до таких крупиц прошлого пустыни, в которые вряд ли поверили бы нынешние обитатели, изо дня в день борющиеся за жизнь на этих суровых землях.

Две тысячи лет назад Ардеганты и равнина считались единым краем, и величали его тогда - Гра̀у-Халло̀т. Это имя оказалось настолько старинным, что упоминание его удалось встретить лишь на нескольких чудом уцелевших картах. Вместе с одной из них служителю посчастливилось обнаружить дневниковые записи картографа Брезана. Последнюю строку тот внёс 1983 года назад (Всякий раз добираясь до Торговой Бухты Иллион уточнял у местных знакомых год, месяц и день, дабы не терять счёт времени. Иногда он мог в рутине обронить несколько дней, но сейчас, по его прикидкам, было начало июля 2478 года, летоисчисление велось со дня кончины последнего эварима - представителя расы разумных существ, правивших на землях Дэл-Илана до людей), завершив подробнейшее описание местности и собрав все известные ему переводы названия края на разные языки. Но сильнее всего Иллиона зацепила заметка в конце дневника. Он перечитывал её так часто, что сам не заметил, когда выучил текст наизусть.

***

«Сие последние строки, что начертает рука увядающая. Больно лить горе на листы тетради моей верной. Я же не стану тратить старческие силы на подробное описание гниющего трупа, в него же обратился мой дом. МНОГОЕ СГИНУЛО! А вскоре станет ещё горше. Сердце вещует.

За двадцатилетие и седмь годов земля на восточье Антала изменилась до неузнаваемости, и я никак не уразумею, ЗА ЧТО, ЗЕМЛЯ-МАТЬ? столь люто караешь нас? За что наложила проклятие? Но то уже неважно. Наш дом мёртв, угасла его суть.

Как мне теперь именовать родное место? Как смотреть на землеписания свои и зрить то, на что с недоверием воззрят люди сквозь века? Аще читаете слова сии, знайте: прежде всё было иначе.

На эваморту, эваримов наречии, чьи кости издавна покоятся глубоко под стопами нашими - «Грау-Халлот» означает Обитель Плодородия. Ныне же это Обитель Бесплодной земли.

Никто не стал меня удерживать, но озлобленные взгляды ближних ударили по мне тяжелее брани неброшенной. И сего ради я ухожу. Их сковал долг, Я же клятвы не полагал! Простите порыв мой к бегству! НЕ ПОД СИЛУ МНЕ БОЛЕЕ ТЕРПЕТЬ МУКИ СИИ!!! Могу лишь уповать, что потомкам не придётся вековать на пепелище омерзительном, в какое обратилась равнина наша дивная.»

***

Концовка заметки не раз побуждала монстролога задуматься: какой вид мог открыться перед ним две тысячи лет назад? Воображение неизменно рисовало то, что наделило бы жизнь в пустыне истинной усладой: плодовитые деревья, сочную, покрытую росой траву, изобилие дикого зверья, капризы погоды, звуки природы и гул людских разговоров.

Все эти вещи Иллион помнил с детства, когда рос в отчем доме на окраине Торговой Бухты. Теперь родные стены занимали чужие люди, а долг служителя Гиарата не позволял надолго покидать пределы мертвенной равнины, чтобы от души насладиться благами живого мира и прогулкой по приятным местам былой жизни. К печали путника, его детские воспоминания тускнели с каждым годом, но, к счастью, былые обиды выросший сирота почти похоронил - по крайней мере, он в это искренне верил.

Судьба Иллиона обрела новое русло четырнадцать лет назад. Течение принесло его в «Обитель Бесплодной земли» - место, за которым сквозь века заслуженно закрепилось народное прозвание «Пепельная Пустошь»: причиной тому была далеко не враждебность местной погоды, а мертвенный пейзаж, покрытый песком цвета пепла. Это имя подходило краю как нельзя лучше: вид удручающей серой равнины красноречивее любых наставлений мудрых стариков предупреждал каждого путника - здесь люди рассыпаются в прах. Однако не стоило недооценивать людское стремление к выживанию, ведь эта часть света, раскинувшаяся на юго-востоке материка Антал на фоне массива раскалённых солнцем гор, всё ещё оставалась обитаемой.

Многие жители материка слепо полагали, будто в пустыне влачат жалкое и короткое существование несколько сотен изгнанных туда преступников или беженцев (на самом деле их осталось не больше шести десятков), которые беспрестанно «сгорают», уступая место новым смертникам. Когда-то это действительно было правдой, но за минувшее тысячелетие в укладе Пепельной Пустоши многое изменилось.

Взять хотя бы то, что ни в чём не повинный Иллион ради выживания - своего и близких - обречён был растрачивать молодые годы в этих песках. Чтобы пересечь пустыню, ему приходилось превозмогать удушливую жару, дерущий живот голод и сводящую горло судорогой жажду, влача истерзанное лишениями тело по выжженной равнине. Судьба жестоко обошлась со служителем, однако ропот с его губ не слетал - это было не в его правилах. Да и любые слова здесь были излишни, ведь о незавидной доле монстролога убедительно кричал сам его облик.

Подсохшее и покрытое пятнами от смеси пота и пепла лицо со впалыми щёками оживляли только бледные голубые глаза. Ноги с тазом прикрывали заплатанные тонкие штаны, державшиеся на туго завязанной вместо пояса толстой бечёвке, а торс скрывала грязная рубаха с оторванными рукавами. Избитыми камнем сандалиями он оставлял глубокие следы, которые горячий ветер без устали заметал пеплом мертвенной земли, будто ещё мгновение назад здесь никто и не проходил. Длинные, до самых костлявых плеч, выгоревшие от рождения тёмные волосы торчали из-под сменной рубахи, которую опытный путник обернул вокруг головы, дабы уберечься от изнуряющих лучей солнца. Через плечо у него висела другая верёвка, связанные концы которой были продеты сквозь дыры в верхней части старого кожаного мешка, заполненного, как считал служитель, лишь самыми необходимыми вещами.

Но не стоило судить сухожилие по мышце - в силе духа и упрямой целеустремлённости Иллиону во всей Пепельной Пустоши не было равных. Этим качествам он нашёл достойное применение, ведь мало кто решился бы целиком посвятить себя защите обездоленных тариканцев и каждые полгода пересекать пустыню ради выкупа их общего «права на существование» - и, что куда важнее, всякий раз доносить это «право» обратно.

На самом деле Иллион и мимолётной мысли не допускал, что когда-нибудь навсегда оставит общину и покинет жестокий дом, но нельзя было отрицать: вылазки за пределы песков приносили ему остужающее утешение. Всякий раз, стоило путнику мысленно перелистнуть летопись Пепельной Пустоши, он сразу же переносился воображением к водам реки Тафилы. Она пролегала рубежом, отсекавшим север Пустоши от южных земель Дун-Эдана, со стороны которых у берега бурлила купеческой жизнью Торговая Бухта. Служитель рассчитывал добраться до реки через три дня, но ему уже сейчас нестерпимо хотелось кинуться в её прохладную воду и ощутить пронзительный тафиловский вкус.

Погрузившись в грёзы о Тафиле, монстролог проглядел укрытый песком камень. Лодыжку обожгло острой болью. Иллион едва не полетел лицом вниз, и в то же мгновение видения о купании рухнули в пропасть разума. Их место тут же заняла неотвязная жажда, стиснувшая горло служителя. Злобно выругавшись, путник продолжил до последнего оттягивать миг, когда сделает хотя бы глоток из запасов, потому что старался сберечь каждую каплю. Да и сама мысль об этой воде вызывала тошноту. От неё несло затхлостью, а вчерашнее питьё отозвалось в животе скручивающим спазмом.

Служитель старался сдерживать напор жажды как можно дольше. Всякий раз, когда её власть над телом нарастала, чудищевед пытался отвлечься любыми способами. Вот и сейчас Иллион вознамерился занять мысли очередным перебором скудных пожиток. Окунув руку вглубь кожаного нутра, он нащупал две стеклянные бутылки с тёплой водой. Рядом лежал потрёпанный экземпляр двухстраничного руководства «Ксернат». Пальцы скользнули ниже, мимо отполированной до блеска головы Вермила, к притаившемуся на дне прохладному сокровищу.

- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лишком килограммов человека, - в седьмой раз за сегодня повторил Иллион.

Он извлёк на свет покрытый зеленью патины кусок бронзы, повторявший очертания человеческой ладони. Этот обломок служитель сам отколол от одной из оставшихся в Гиарате статуй служителей-предков. И стоило только прижать сплав к щеке, как мимолётный холод заласкал нагретую кожу и подстегнул Иллиона ускорить шаг. Отвлекающий манёвр удался.

- Да попей ты уже! Вот ты упрямишься, а я из-за тебя скоро сам пересохну,- проворчал внутренний голос.

Это был Вермил, и он жил в голове служителя с детства.

На шестом году жизни, когда мальчишка чудом пережил побои хмельного отца, в его сознании впервые зародился чей-то шёпот. Поначалу он казался лишь безобидным эхом, звучавшим в лад мыслям ребёнка, но после трагедии в Торговой Бухте голос окреп и заговорил точь-в-точь как сам Иллион, помогая сироте выживать на улицах. Собственное же звучание обитатель коридоров разума обрёл значительно позже - когда уже девятилетний носитель переступил порог Гиарата. И первыми словами внутреннего незнакомца тогда стали:

«Вермил имя мне.»

Чудищевед до сих пор не до конца понимал, чья именно суть с ним говорит. Собственное ли пошатнувшееся сознание? Милосердное безумие изломанного сироты? Или воспалённое воображение? Ответа не было, а Вермил никогда не объяснялся прямо. Но для взрослого Иллиона всё это давно стало несущественным, ведь невидимый спутник сделался неотъемлемой частью его тела, разума, жизни. Он стал незримой рукой, удержавшей сломленного ребёнка от падения в бездну безысходности в первый год после смерти родичей; знахарем, затянувшим нанесённые матерью и отцом душевные раны; верным другом, разогнавшим унылое одиночество; и названым братом, разделившим редкие крупицы радости и тяжкие невзгоды.

- Смотрите-ка, кто объявился!

- Я спал, а теперь у меня глотку дерёт, и это ты виноват. Себя не жалеешь, меня хоть пощади.

- У нас есть это, - монстролог приподнял руку с обломком бронзы, чтобы он попал в поле зрения их общего взора.

- Да что толку с тобой говорить? - огрызнулся обитатель разума. -Пока не попьёшь, не смей даже имя моё молвить. А будешь дальше мучить меня жаждой, завоплю так, что уши скрутит.

Вермил смолк, оставив Иллиона наедине с мыслями о бронзовой кисти. Наваждение жажды наконец рассеялось, но его тут же сменили размышления о неизбежности растрат. В эту вылазку служитель намеревался сбыть на три обломка сплава больше обычного и выручить за них внушительную сумму - около четырёхсот ида̀лов. Прежде Иллион позволял себе продавать не больше четырёх килограммов лома, за которые отсыпали около двухсот монет, но этот необычайно жаркий и сложный год не оставлял выбора.

Служитель рассчитывал закупить мешки с плодороднейшей почвой Дун-Эдана, десять свёртков семян мангольда, несколько ящиков свечей, рулон дешёвого хлопка для заплаток и пару-тройку рулонов грубой мешковины. Сверх того, общине были необходимы пятьдесят голов взрослых катаругов и ещё одна кибитка. Требовался и молодой скакун пустынных кровей, а то старичок Вирка совсем уже сдавал.

Существенную же долю этих издержек составляло стадо: Иллион намеревался отдать скот на разведение негласному лидеру Тарика - тамошнему пастуху, чьё хозяйство едва не вымерло неделю назад. Тогда восемь обезумевших от голода пустынных дикарей посреди ночи ворвались в загон и принялись заживо пожирать катаругов. Нападавших удалось перебить, но ущерб они нанесли тяжёлый - погибли двое мужчин, а из почти двух десятков голов скотины удалось спасти лишь пять.

Дабы покрыть все эти вынужденные, но необходимые для возвращения привычного быта общины траты, Иллиону с лихвой хватило бы трёхсот пятидесяти идалов. По меркам служителя, это и так были огромные деньги, но остаток монет он хотел пустить на решение иной, куда более срочной проблемы.

Обитавшие за пределами Пепельной Пустоши люди едва ли могли вообразить подобное, но даже призрачное существование в жестокой пустыне было сопряжено с бесконечной рутиной - как у тариканцев, так и у тех, кто жил в стенах когда-то величественной твердыни. Невзгод в Гиарате в этот год выдалось много, особенно после беды, случившейся две недели назад, когда обрушилось второе крыло библиотеки (задолго до рождения Иллиона четвёртый библиотечный корпус тоже оказался погребен под собственными завалами, а третье здание хоть и выстояло в пожаре, но знания предков в нём до последней страницы обратились в пепел) и обвалился крупнейший скальный погреб, сберегавший запасы чистой воды. Именно из-за этих напастей Иллион все последние дни чрезмерно требовал предельной аккуратности от двух братьев по службе, чуть ли не заставляя их перебираться внутри твердыни на цыпочках. Это раздражало Густава и Дави, и прежде неохотно исполнявших свои обязанности. Их моральный дух слабел день ото дня - и куда стремительнее, чем голод неумолимо отёсывал их тела. А ведь на костлявые плечи монстрологов и без того давило бремя великой миссии, судьбоносной для всех пределов Дэл-Илана - по крайней мере, так Иогастос с Иллионом отзывались об описанном в «Ксернате» пророчестве.

По этим причинам служитель ещё за неделю до торговой вылазки решил, что побратимы выстрадали своё право на разрядку. На оставшиеся после закупки необходимого идалы Иллион надеялся впервые набрать настоящих яств, ничуть не похожих на осточертевшую жителям Пустоши горькую плоть катаругов и жёсткие листья мангольда: сочное мясо дичи, кислые зелёные яблоки, хрустящий картофель и даже крепкое вино. Восьмую долю этого добра чудищевед хотел принести в общий зал Гиарата, дабы вернуть искру жизни в быт соратников, а остальное - отдать тариканцам в качестве благодарности за верную дружбу с сынами ордена.

Иллион, не хуже других знавший, каково это - терпеть лишения, так и продолжил бы стойко голодать вместе со всеми, однако случилось то, что заставило служителя принять существование угрозы и пойти на расточительные уступки. Его лишил душевного покоя случайно подслушанный неделю назад разговор Густава и Дави. Они раздумывали над гнусным поступком - сбежать из твердыни на поиски «лучшей жизни». Иллиону тогда нестерпимо захотелось взгреть этих двоих за одно только обсуждение предательства, но в нынешнем положении это внесло бы раздор в жалкие остатки их ордена. Он прекрасно понимал: сыны Гиарата, как и тариканцы, в этот трудный год не существуют, а откровенно балансируют на грани разных обличий смерти. Поэтому Иллион решил вскрыть назревший нарыв как можно скорее и вычистить гнойные мысли о побеге из побратимов заботливыми, а не карающими руками.

Под сухой хруст раздавленного стебля колючей варты - единственного растущего на Пустоши и обожаемого катаругами кустарника - монстролог заметил возвышавшийся впереди холм и застывшие за ним в каменном безмолвии лысые кроны деревьев. Именно там, в ветвисто-кольцевом окружении, продолжало тухнуть солёное озеро, некогда служившее «чистым и полным полезных минералов источником воды», если, конечно, верить текстам Брезана. Теперь же оно являло собой хранилище жидкой отравы, обратившей, судя всё по тому же дневнику картографа, «обступившие берег стволы в твёрдую породу». Впрочем, одним полезным свойством это место всё ещё обладало - оно служило путнику верным ориентиром, ведь Тафилу от него отделяло около трёх дней пешего пути.

Неожиданно чудищеведа пробрал беспричинный трепет. Сначала он решил, что так тело взмолилось о питье, но дурное предчувствие стремительно разрасталось внутри, будто совсем рядом заплясал незримый грозный дух, пророчащий приближение чего-то величественного и устрашающего. Дабы взять себя в руки, служитель снова принялся перебирать содержимое сумы.

- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лиш…

Иллион оцепенел от изумления: то, что он ощутил кожей и увидел наяву, казалось мороком. На руку упали две крупные капли, вмиг впитавшие серую пыль и замершие на предплечье. Касания эти пробрали путника не слабее прыжка в бодрящие воды Тафилы. Монстролог с благоговением поднёс к ним пальцы, но не успел коснуться, как задул холодный, чуть ли не морозный ветер, совсем непохожий на удушливое дыхание Пустоши. Иллион впервые с коротких детских зим, накрывавших Торговую Бухту, задрожал от стужи, дивясь немыслимому капризу природы. Ветер вдруг исчез так же внезапно, как и появился, вернув на место прежний зной, но следом небеса расколол оглушительный громовой раскат, заставший служителя врасплох. На его плечи упали ещё несколько водяных осколков, а потом ещё… ещё и ещё, пока на иссохшую землю не обрушился настоящий проливной дождь, заставивший сердце путешественника отбивать бешеный ритм восторга. Запрокинув голову, монстролог до предела раскрыл рот. Он жадно упивался ни с чем не сравнимым нектаром небес, а после, утолив замучившую его жажду, раскинул руки и принялся в исступлении кружиться в танце, крича во всё горло:

- Это дождь… дождь-дождь. Ливень! Вот капли, и вот капли, это дожделивень! – Иллион сунул руку в мешок, извлёк голову Вермила и потряс ею в воздухе. - Ты слышишь, Вер? Ливень!

- И слышу, и вижу, и наконец попил. Спасибо небесам за это!

Чудищевед хотел было ответить колкостью, но его оборвало раздавшееся в вышине звонкое стрекотание. Стоило путнику вскинуть голову, как посреди лазури из ниоткуда принялись рождаться чернильные, клубящиеся грозовые хребты. Вид этих наползающих громадин настолько заворожил Иллиона, что заглушил в нём нарастающее предчувствие беды, хотя даже сам воздух сделался тяжёлым. Дыхание застревало в груди монстролога, но и это не заставило его спасаться бегством.

Иллион и смутно не подозревал, что зрит лишь зачин небесного катаклизма.

В мгновение стемнело так, словно ночь решила укутать своим саваном небосвод задолго до срока, а вместе с каплями дождя посыпался мелкий град, неприятно секший кожу путника. Иллион прикрыл лоб ладонью, защищая глаза, ведь он не желал отводить взора, боясь упустить малейшую перемену в небе - и не прогадал. Увиденное не просто поразило служителя, оно вселило в него сдавливающий рассудок страх, настолько могущественными и монструозными казались чёрные тучи. Дальнейшее вовсе ужаснуло чудищеведа: грозовые хребты разрослись настолько, что поглотили над его головой последний островок лазури и продолжили расползаться во все стороны на сотни, если не на тысячи лиг. Казалось, беспросветная чернота вскоре возвысится над всем Анталом, а там и над остальными материками. Но даже это явление померкло перед последующим немыслимым зрелищем, заставившим душу монстролога вжаться в пятки.

В бушующем небесном шторме заплясали всполохи фиолетового света, похожие на вспышки худых молний. Мерцания, как показалось Иллиону, сверкали в такт его возбуждённого сердца. Поначалу огоньки не превышали размера небесных звёзд, но, постепенно удлиняясь, вскоре обратились в скользящие нити, кои исчезали в смольной густоте туч. Чудищевед к этому времени уже продрог до костей, но не мог пошевелиться: тело отказывалось подчиняться охваченному небесной бурей сознанию. Внезапно вышина озарилась отвратительным цветом, который путнику никогда не доводилось видеть, и следом раздался оглушительный раскат грома. В голове у Иллиона зазвенело так, что он выронил бронзовую голову и с воплем боли зажал ладонями уши. Звон истязал служителя, будто он пролез под юбку гигантского колокола, по которому вдарили тяжеленной кувалдой. Пока Иллион защищал слух, небо затопило сплетающимися молниями - огни жаждали слиться воедино. Раздирающий гул наконец отступил, но монстролог чувствовал, что это лишь затишье перед истинной бурей - небеса готовились выплеснуть в мир всю собранную ярость. Ощутив витание этого гнева, Иллион в конце концов внял голосу здравого рассудка и согласился с тем, что нужно искать спасение от надвигающейся катастрофы. Со жгучим мышцы трудом вырвав ноги из необычного оцепенения, сын Гиарата подхватил кусок сплава и уже хотел было побежать прочь, как вдруг услышал кричащий сквозь рёв стихии голос Вермила:

- Стой! Разве не этого ты ждал?

- Чего «этого»? Конца света?

- Да как же ты не видишь? Это буря из стихов.

Слова Вермила крепко ухватились за разум Иллиона, подведя его к сотрясающему собственную душу пониманию: назревающий катаклизм - именно то, чего так долго жаждал встретить верный сын Гиарата. Величайшее событие, предречённое предками и описанное ими в руководстве «Ксернат» (от пророчества сохранились только шестой, седьмой, восьмой, четырнадцатый и пятнадцатый стихи главы «Предвестие», остальные были безвозвратно утеряны), возможно, вершилось прямо сейчас. К великой удаче Иллиона, оно выпало на его молодые годы, но, к несчастью - на тяжелейший период увядания ордена.

После слов Вермила и полного осознания происходящего губы служителя сами принялись чеканить строчки шестого стиха «Предвестия» - те самые, что были сложены древними монстрологами больше двух тысяч лет назад и глубоко вгрызлись в память Иллиона:

***

В небе перепутье расползётся,

И свяжет с мирами Дэл-Илан.

Тогда сама погода содрогнётся

И закрутит в тучах ураган.

***

Иллион беспрестанно повторял четверостишие, неотрывно следя за сотворением сотканных из нитей мириад пурпурных сфер. Часть из них, сгущаясь, сплетались в два гигантских купола, разбухавших прямо над солёным озером. Это было похоже на величественную небесную мистерию: фиолетовый, пурпурный, лиловый, сиреневый - пляска множества оттенков. Когда эти сгустки света окончательно пропитались силой, вспышки пропали, и настало время ярости.