Вкус свободы

Я смотрю на него с удивлением. Четыре года выживания сделали из него не просто брата, а почти взрослого мужчину. Это и радует, и пугает одновременно.

— Я осторожна, — отвечаю я. — Обещаю.

Мы говорим еще немного — о пустяках, о том, что он ел, какие тут лекари, не обижают ли его. Обычные разговоры, которые так много значат, когда не знаешь, увидишься ли завтра.

И вдруг я замечаю за окном движение.

За маленьким зарешеченным окошком, выходящим во внутренний двор, мелькают тени. Я привстаю, вглядываюсь. Там, в свете факелов, несколько человек в серых балахонах грузят что-то на тележку. Что-то длинное, завернутое в ткань. Очень похожее на тело.

— Не смотри туда, — голос Оливера становится жестким, и я вздрагиваю.

Перевожу взгляд на него. Он бледен еще больше, если это возможно.

— Что это? — спрашиваю я шепотом, хотя уже догадываюсь.

— Ты не хочешь знать.

— Оливер.

Он молчит долго, очень долго. Потом говорит:

— Тех, кто умирает или... или становится опасным, увозят ночью. Говорят, в ущелье за стеной. Оттуда никто не возвращается.

— Ущелье? — я вспоминаю, что Лина уже упоминала это слово. — Что там?

— Никто не знает. Разговоров от тех, кто возит, не услышишь. А те, кого везут... — он замолкает.

Я снова смотрю в окно. Тележка уже скрылась за углом, но неприятное ощущение внутри остается.

— Почему ты мне раньше не сказал?

— Чтобы не напрягать тебя ещё больше, — Оливер смотрит мне прямо в глаза. — Мэй, здесь нельзя никому верить. Ни лекарям, ни стражам, ни тем, кто улыбается. Здесь все может оказаться ловушкой.

Я киваю. Эта правда тяжелее любой работы.

Снаружи доносится тихий свист — сигнал Лины. Время вышло.

— Мне пора, — говорю я, вставая. — Я еще приду. Как только смогу.

— Не рискуй, — просит Оливер. — Меня выпишут отсюда, и мы еще увидимся. Будь осторожна, Мэй.

— Буду, — обещаю я, хотя не уверена.

Он слабо улыбается. Я целую его в лоб и выскальзываю в коридор.

Назад я иду быстрее, уже не считая палаты. Мысли путаются: Оливер, ущелье, зараженные, которых увозят ночью... Что там на самом деле? Убивают? Бросают умирать? Или что-то еще страшнее?

Коридор кажется бесконечным. Лампы горят тускло, и тени пляшут на стенах, принимая причудливые очертания. Вдруг я слышу шаги. Кто-то идет навстречу.

Я вжимаюсь в стену, пытаясь слиться с камнем, но поздно. Человек выходит на свет.

Я узнаю его сразу. Красивое лицо, надменное выражение, дорогая одежда из темно-синего сукна, расшитая серебряной нитью. На плечи наброшен легкий плащ с меховой оторочкой — явно не здешней работы, из какого-то дальнего поселения. В руке — зажженная сигарета, тонкая, пахнущая не махоркой, а настоящим табаком.

Он стоит, прислонившись к стене, и смотрит прямо на меня. В полумраке его глаза кажутся почти черными, но в них поблескивают отблески огня.

Я замираю. Сердце ухает в пятки.

— Вечерняя прогулка? — спрашивает он спокойно. Голос низкий, чуть насмешливый, с легкой хрипотцой.

— Я... — язык не слушается. — Заблудилась.

— В лазарете? — он поднимает бровь. — Обычно сюда забредают только те, у кого здесь кто-то есть. Больной родственник? Друг?

Я молчу. Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, чувствуя спиной холод камня.

— Не бойся, — говорит он, и в голосе появляется что-то похожее на мягкость. — Я не страж. Не донесу. Просто интересно.

Он смотрит на меня изучающе, и я чувствую себя муравьем под лупой. Вблизи он выглядит моложе, чем казался издалека — лет двадцать пять, не больше. Но глаза у него старые, слишком старые для такого лица. В них есть что-то холодное, оценивающее, от чего хочется спрятаться.

— Мэй, — произносит он, и я вздрагиваю — откуда он знает? — Я слышал, к нам пришла новенькая. С братом. Твой брат здесь, в лазарете, верно?

— Откуда... — начинаю я.

— Я здесь бываю, — он пожимает плечами, и плащ красиво колышется. — Интересуюсь, как лечат, кого лечат. Мой отец считает, что здоровье общины — важнейшая вещь.

Отец. Кассиан. А вот и его сын.

— Дэмиан, — представляется он, будто читая мои мысли, и слегка наклоняет голову.

— Видела вас на площади, — отвечаю я осторожно.

— И испугалась? — он усмехается, обнажая ровные зубы. — Не бойся. Мы не кусаемся. По крайней мере, без повода.

Он говорит легко, почти дружелюбно, но я не расслабляюсь. Слишком много предупреждений от здешних жителей.

— Я провожу тебя, — предлагает Дэмиан. — Здесь легко заблудиться, а ночью особенно. Идет?

Я колеблюсь. С одной стороны — это опасно. С другой — отказать сыну лидера? Это тоже опасно. Я смотрю на его лицо, пытаясь угадать подвох, но он смотрит открыто, даже дружелюбно.

— Хорошо, — говорю я наконец.

Мы идем по коридору. Дэмиан молчит, но я чувствую его взгляд — изучающий, но не враждебный. Свет ламп выхватывает из темноты детали его одежды: дорогую ткань, тонкую выделку кожи на сапогах, серебряную пряжку на поясе. От него пахнет не так, как от нас — не потом и грязью, а какими-то травами, может, мылом.

— Тяжело здесь? — спрашивает он вдруг.

— Где?

— В Элизиуме. Для новеньких всегда тяжело. Другая еда, другая работа, другие люди.

— Нормально, — отвечаю я коротко.

— Ты неразговорчива, — он усмехается. — Это хорошо. Много болтать здесь тоже опасно.

Я молчу. Мы проходим мимо открытой двери, из которой доносится запах лекарств и чей-то надрывный кашель. Дэмиан даже не поворачивает головы.

— Знаешь, Мэй, — говорит он, замедляя шаг, — мой отец... он строит здесь новый мир. Место, где люди могут жить в безопасности, не бояться заразы, не голодать. Это стоит многого. Иногда приходится чем-то жертвовать.

Я смотрю на него. О чем это он? Предупреждает? Или просто мысли вслух?

— Вы жертвуете людьми? — спрашиваю я, и сама пугаюсь своей дерзости.

Дэмиан останавливается, поворачивается ко мне. В его глазах мелькает что-то — удивление? интерес?

— Ты смелая, — говорит он тихо. — Это редкость. Но здесь смелость может быть опасна. Помни об этом.

Мы подходим к двери, через которую я вошла. Он открывает ее, пропускает меня вперед. Ночной воздух ударяет в лицо свежестью.

— Дальше сама? — спрашивает Дэмиан.

— Да. Спасибо.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Знаешь, Мэй, мне почему-то кажется, что мы еще встретимся. Не здесь, так в другом месте. Элизиум все-таки небольшой.

Я не знаю, что ответить. Просто выхожу в ночь.

Дверь закрывается за мной, и я стою, прижимаясь спиной к холодному камню, пытаясь унять дрожь. Вокруг тихо, только где-то далеко лает собака да шумит ветер в кронах деревьев за стеной.

Лина ждет в тени, и когда я появляюсь, хватает за руку, тащит прочь.

— Ты чего так долго? — шипит она. — Я уже думала, все, поймали.

— Почти поймали, — отвечаю я, все еще чувствуя на себе взгляд Дэмиана. — Встретила кое-кого.

— Кого?

— Дэмиана. Сына лидера.

Лина останавливается так резко, что я врезаюсь в нее.

— Ты шутишь? — ее голос дрожит. — Он тебя видел? Говорил с тобой?

— Да. Проводил до выхода.

— Ох, Мэй... — Лина качает головой. — Это плохо. Очень плохо.

— Почему? Он был вежлив. Не угрожал.

— Потому что они всегда вежливы сначала, — шепчет Лина, ускоряя шаг. — А потом ты исчезаешь. Блядь, я же говорила — не привлекай внимания. А ты...

— Я не специально, — оправдываюсь я. — Он сам подошел.

— Это еще хуже, — Лина останавливается и смотрит на меня в упор. — Значит, он заметил тебя раньше. Сам, без чужой помощи. И теперь будет следить за тобой.

У меня внутри все холодеет. Я вспоминаю взгляд Дэмиана — не злой, но какой-то... собственнический? Или мне показалось?

Мы идем обратно тем же путем, мимо складов, мимо бараков. В одном из окон я замечаю свет — кто-то не спит. Наверное, как и мы, боится темноты.

Лина молчит всю дорогу. Только у самой двери барака она поворачивается ко мне:

— Будь осторожна, Мэй. Очень осторожна. Если он действительно заинтересовался тобой, это может значить только одно.

— Что?

— Что ты уже не просто чужачка. Ты — объект. А с объектами здесь долго не церемонятся.

Она исчезает в темноте, я вхожу в барак, ложусь на свою койку и долго смотрю в потолок.

Мысли путаются: Оливер, ущелье, трупы, которых увозят ночью, Дэмиан с его вежливой улыбкой. Все это складывается в какую-то картину, которую я пока не могу разглядеть целиком.

Но одно я понимаю точно: Элизиум — не просто тюрьма. Это место, где у всего есть двойное дно. Где доброта может оказаться ловушкой, а забота — удавкой на шее.

И мне надо быть очень, очень осторожной, чтобы не попасться.

Я закрываю глаза и шепчу в темноту, как заклинание:

— Мы выберемся, Оливер. Мы еще увидим лес. Я не знаю как, но мы выберемся. Я обещаю.

Тишина не отвечает. Но мне становится легче.

Глава 6. Праздник урожая

Утром нас будят раньше обычного. За окнами барака все еще темно, только первые серые лучи начинают пробиваться сквозь решетки, а в дверях уже стоит надсмотрщица с неизменной палкой в руке и орет, чтобы все поднимались.

— Сегодня праздник! — голос у нее пронзительный, режущий слух. — Все на площадь! Чистую одежду надеть, построиться по кругам! Кто опоздает — без обеда!

Вокруг меня начинается шевеление. Люди встают, натягивают на себя то немногое, что у них есть, но более чистое —рваные рубахи, стоптанные башмаки. Кто-то пытается пригладить волосы водой из общей бадьи, кто-то просто трет глаза и молча бредет к выходу.

Я тоже встаю. Тело ломит после вчерашней стирки, руки горят, но я уже привыкла. Лина сидит на соседней койке, сосредоточенно заплетает волосы в косу, и лицо у нее напряженное.

— Что за праздник? — спрашиваю я шепотом.

— Сбор урожая, — отвечает она, не глядя на меня. — Важный праздник в Элизиуме. Кассиан благодарит людей за труды, раздают еду, поют гимны. Все должны быть там.

— А если не пойти?

Лина наконец поворачивается, смотрит на меня долгим взглядом.

— Если не пойти — значит, ты не благодарна. Значит, ты против общины. А противники здесь долго не живут. — она проводит пальцем по горлу.

Я киваю. Поняла.

Мы выходим из барака и вливаемся в общий поток. Люди идут молча, с опущенными головами, и только дети иногда перешептываются, пока матери не шикают на них. Со всех сторон текут такие же ручейки из других бараков, из домов срединного круга. Все движутся к центру, к площади перед храмом.

Я впервые вижу столько народа сразу. Площадь огромная, вымощенная серым камнем, с трех сторон окруженная зданиями. С четвертой стороны — храм, массивное сооружение из темного камня, с высокими узкими окнами и массивными дверями, обитыми бронзой. Над входом — высеченное в камне изображение: рука, протянутая к небу, и вокруг нее языки пламени. Или это лучи? Я не могу разобрать.

По краям площади уже расставлены длинные столы, на которых горами лежит еда. Нормальная еда! Я вижу хлеб — белый, пушистый, каких я не видела годами. Вижу мясо, зажаренное целыми кусками, овощи, фрукты. У меня слюна наполняет рот, и я сглатываю, стараясь не смотреть слишком жадно.

— Не пялься, — шипит Лина, дергая меня за рукав. — Это для них. Для чистых. Нам дадут объедки, если повезет.

Я отвожу взгляд, но запах... запах свежего хлеба и жареного мяса висит в воздухе, дразнит, сводит с ума. Я не ела такого с того самого мира, с той жизни, где была мама, папа, дом.

Нас выстраивают в задних рядах — чужаков, меченых, всех, кто не из чистых. Впереди, ближе к храму, стоят люди в хорошей одежде — ремесленники, стражи, те, кто работает в срединном круге. А у самого крыльца храма — отдельная группа, человек двадцать. Они одеты в длинные светлые балахоны, с какими-то значками на груди. Приближенные Кассиана, наверное. Или жрецы.

Солнце поднимается все выше, начинает припекать. Мы стоим, переминаясь с ноги на ногу, и ждем. Наконец двери храма открываются.

Первыми выходят музыканты — несколько человек с дудками и барабанами. Они начинают играть тягучую, торжественную мелодию. За ними — стражи в парадной форме, с начищенными доспехами. Потом — те, кого я уже видела той ночью: советники, старейшины, все в тех же светлых балахонах.

И наконец — Кассиан.

Он выходит медленно, величественно, опираясь на высокий посох, увенчанный каким-то кристаллом. Одет в длинную черную мантию, расшитую золотыми нитями. На голове — не то венец, не то просто обруч, тоже золотой. Лицо торжественное, глаза горят.

За ним, чуть поодаль, идет Дэмиан. На нем сегодня темно-зеленый камзол, расшитый серебром, и высокие сапоги из мягкой кожи. Он смотрит прямо перед собой, но я чувствую — он ищет кого-то взглядом в толпе. И почему-то уверена, что ищет меня.

Процессия останавливается у специального возвышения перед храмом. Кассиан поднимается на него, обводит взглядом площадь. И начинает говорить.

— Люди Элизиума! — голос у него громкий, поставленный, разносится далеко. — Братья и сестры, выжившие в огне Великого Гниения! Сегодня мы собрались, чтобы возблагодарить высшие силы за еще один год, за еще один урожай, за еще один день жизни в нашем священном убежище!

Толпа взрывается одобрительными криками. Я не кричу. Просто смотрю.

— Мы прошли через страдания, — продолжает Кассиан. — Мы потеряли близких, дома, саму землю под ногами. Но мы не сломались! Мы построили Элизиум — место, где царит порядок, где сильный защищает слабого, где все могут жить в мире!

Он говорит долго. О том, что страдание очищает душу. О том, что только через боль можно прийти к свету. О том, что те, кто не выдержал, кто погиб или заразился — они были слабы, и это их выбор. О том, что Элизиум — последний оплот человечества, и долг каждого — работать, слушаться и быть благодарным.

Я слушаю и чувствую, как внутри закипает что-то нехорошее. Фальшь. Он говорит красиво, гладко, но за этими словами — пустота. Он не любит этих людей. Он использует их. И все эти крики, все эти благодарности — они как дрессировка. Собачка сделала трюк — получила вкусняшку.

— А теперь — пир! — заканчивает Кассиан. — Ешьте, пейте, радуйтесь! Вы заслужили!

Музыка грянула громче. Люди задвигались, заговорили, засмеялись. Чистые потянулись к столам, нагружая тарелки горками еды. Нам, чужакам, тоже что-то перепадет — я вижу, как в нашу сторону несут большие бадьи с похлебкой и корзины с черствым хлебом.

Я уже хочу двинуться туда, чтобы занять очередь побыстрее, как вдруг чувствую на себе взгляд. Оборачиваюсь.

Дэмиан стоит в нескольких шагах, слегка улыбаясь. Он отделился от свиты и теперь смотрит прямо на меня, будто ждал этого момента.

— Мэй, — говорит он, подходя ближе. — Рад снова тебя видеть. Как твой брат?

— Поправляется, — отвечаю я коротко. — Спасибо.

— Это хорошо, — кивает он. — Я рад. А ты как? Привыкаешь к нашей жизни?

— Нормально.

Он усмехается, и в этой усмешке нет ничего плохого, но мне все равно не по себе.

— Ты немногословна, — говорит он. — Это... освежает. Здесь все слишком много говорят. Особенно те, кому от меня что-то нужно.

Я молчу, не зная, что ответить. Краем глаза вижу, как Лина делает мне знаки — уходи, мол, быстро. Но я не могу. Он стоит и смотрит, и я будто прикована к месту.

— Знаешь, Мэй, — говорит Дэмиан, понижая голос, — сегодня вечером, после пира, во внутреннем круге будет небольшой ужин. Для избранных. Я хотел бы пригласить тебя.

У меня внутри все обрывается.

— Я... — начинаю я. — Я не могу. У меня работа. Завтра рано вставать...

— Работа подождет, — перебивает он мягко, но в этой мягкости чувствуется сталь. — Я поговорю с надсмотрщицей. Тебя освободят.

— Это честь, конечно, но я...

— Мэй, — он делает шаг ближе. Совсем близко. Я чувствую запах каких-то дорогих масел. — Я приглашаю тебя как гостя. Ничего больше. Просто ужин, разговор. Ты мне интересна. Разве это преступление?

Он улыбается, и на его лице появляется что-то похожее на искренность. Но я помню, что говорила Лина. Помню, что говорила Марта. Помню, что здесь никому нельзя верить.

— Я... — пытаюсь я снова.

— Не отказывайся, — говорит он тихо, и в его голосе появляется нотка, от которой холодеет спина. — Это нехорошо. Отказывать сыну лидера при всех.

Я оглядываюсь. Да, при всех. Вокруг уже останавливаются взгляды, люди шепчутся, смотрят на нас. Кто-то с завистью, кто-то с сочувствием, кто-то просто с любопытством. Это ловушка. Если я откажусь сейчас, публично, я оскорблю его. А оскорблять здесь никого нельзя.

— Хорошо, — говорю я, и голос мой звучит мертво, будто чужой. — Я приду.

Дэмиан улыбается шире, и в этой улыбке есть что-то такое... я не могу подобрать слово. Торжество? Удовлетворение?

— Я пришлю за тобой человека, — говорит он. — В седьмом часу. Будь готова.

Он разворачивается и уходит, а я стою, чувствуя, как дрожат колени.

Лина подлетает ко мне, хватает за руку, тащит в сторону.

— Я все слышала. Ты что, с ума сошла? — шипит она. — Зачем согласилась?

— А у меня был выбор? — огрызаюсь я. — Ты видела, как все на нас смотрели? Если бы я отказала...

— Если бы отказала, может, и обошлось бы, — Лина качает головой. — А теперь... Мэй, ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Но что я могла сделать?

Она не отвечает. Только смотрит куда-то в сторону.

Подходит Марта. Лицо у нее серое, глаза испуганные.

— Я слышала, девочка, — шепчет она, оглядываясь. — Не ходи. Притворись больной. Убеги. Спрячься. Что угодно.

— Не могу, — отвечаю я. — Он пришлет за мной человека. Если я не появлюсь, будет хуже.

— Хуже некуда, — Марта сжимает мою руку. — От их ужинов не возвращаются, Мэй. Я здесь три года, я видела. Приходят молоденькие, красивые, а потом они пропадают.

— Может, уходят? — спрашиваю я без надежды.

— Куда? За стены? За стенами смерть и зараженные. А внутри... — она замолкает, потом добавляет совсем тихо: — Говорят, Кассиан и его сын... они любят молодых. А когда наиграются отправляют их в ущелье.

У меня внутри все холодеет. Ущелье. Опять это слово.

— Может, я смогу... — начинаю я, но Марта перебивает:

— Ты ничего не сможешь. Ты чужая. Ты никто. Если они захотят, то сломают. И никто не заступится. Здесь все молчат, потому что страшно попасть под гнев Кассиана.

Я смотрю на веселящуюся толпу. Чистые едят, пьют, смеются. Стражи стоят по периметру, лениво поглядывая по сторонам. Дети бегают между взрослыми. И никто, никто не знает, что происходит за этими стенами. Или знают, но молчат.

Ко мне подходит Томас, сапожник. Лицо у него серьезное, не испуганное, как у других.

— Держись, девочка, — говорит он тихо. — Может, и обойдется. Может, он просто поговорить хочет. Ты слушай больше, говори мало. И запоминай. Вдруг пригодится.

— Что запоминать?

— Всё, — он пожимает плечами. — Кто с кем, кто против кого, кто боится, кто ненавидит. Вдруг получишь рычаг давления на сына лидера, сможешь его использовать ради спасения своей жизни.

Я смотрю на него с удивлением. Рычаг? Против сына лидера? Это звучит безумно.

Но других советов я больше не получила.

Пир продолжается. Люди едят, пьют, некоторые уже танцуют под музыку. Я беру миску похлебки, кусок хлеба, но еда в горло не лезет. Я просто смотрю на часы, на солнце, которое медленно ползет к закату.

Мы сидим с Линой на скамье, молчим. Марта ушла молиться. Томас чинит чью-то обувь, делая вид, что ничего не происходит.

Когда солнце касается горизонта, я вижу его. Один из стражей подходит к нам.

— Ты, — кивает он на меня. — Собирайся. Господин ждет.

Я встаю. Ноги не слушаются, но я иду. Лина сжимает мою руку на прощание, шепчет:

— Держись. Мы будем ждать.

Я киваю. И иду за стражем.

Вокруг меня расступаются люди. Кто-то смотрит с жалостью, кто-то с завистью, кто-то отводит глаза. Я прохожу через площадь, мимо столов с объедками, мимо догорающих факелов, мимо храма — туда, во внутренний круг.

Туда, откуда не возвращаются.

В голове пустота. Только одна мысль: "Оливер. Ты должен выжить. Ради тебя я это делаю."

И вторая: "Коул. Где ты? Почему ты не вернулся?"

Но ответа нет. Только тихий шелест вечернего ветра да стук моих собственных шагов по камню.

Ворота внутреннего круга открываются передо мной.

Я делаю шаг внутрь.

Глава 7. Ужин у Дэмиана

Страж ведет меня через внутренний круг, и я пытаюсь запомнить дорогу, но все сливается в одно: аккуратные мощеные улочки, чистые стены домов, редкие факелы, горящие ровным, не коптящим пламенем. Здесь пахнет не так, как в нашем бараке — не потом и гнилью, а деревом, дымом из каминов и еще чем-то сладковатым, может быть, цветами.

Людей почти нет. Только стражи на постах, которые провожают нас взглядами, да изредка мелькнет чей-то силуэт в окне. Тишина стоит такая, что уши закладывает — после постоянного шума барака, после кашля и шепота, эта тишина кажется неестественной, почти мертвой.

Мы останавливаемся у двухэтажного дома, сложенного из светлого камня. На первом этаже горят окна, за ними видно тепло, уют. Страж стучит, дверь открывается почти сразу.

— Проходи, — кивает он мне и уходит, даже не дождавшись, пока я войду.

Я стою на пороге, не решаясь шагнуть внутрь. Дверь держит женщина в простом, но чистом платье — служанка, наверное. Она смотрит на меня без враждебности, но и без тепла, просто как на предмет меблировки.

— Господин ждет, — говорит она. — Раздевайся, проходи.

Я стягиваю с себя рваную куртку, оставшись в той же грязной рубахе, в которой работала последние дни. Мне неловко, стыдно, но служанка даже не смотрит на меня. Она вешает мою куртку на крючок у двери и жестом показывает идти дальше.

Я захожу.

Первое, что поражает — тепло. Настоящее тепло, не от жалкой печурки в бараке, где греются по очереди, а от большого камина, в котором весело потрескивают дрова. Я чувствую, как мои замерзшие пальцы начинают оттаивать, и это почти физическое наслаждение.

Второе — запах еды. Не баланды, не гнилых овощей, а вкусной еды: жареного мяса, свежего хлеба, каких-то трав. У меня сводит живот, и я сглатываю, стараясь не думать о том, как давно не ела ничего подобного.

Третье — обстановка. Я не была в нормальном доме с того самого дня, когда все рухнуло. Здесь настоящая мебель: деревянный стол, покрытый белой скатертью, стулья с высокими спинками, на окнах — занавески. На стенах — какие-то картины, простые, но настоящие. На полу — домотканые дорожки. Все чистое, ухоженное, не чужое.

Из соседней комнаты выходит Дэмиан. На нем уже не парадный камзол, а простая светлая рубашка, мягкие штаны. Он улыбается, и в этой улыбке — ничего от того надменного выражения, что я видела на площади.

— Мэй, — говорит он тепло. — Проходи, садись. Ты, наверное, замерзла. Грейся у огня.

Я сажусь на краешек стула у камина, не зная, куда деть руки. Они красные, распухшие, с лопнувшими мозолями — ужасные руки. Я прячу их под стол.

Дэмиан садится напротив, наливает из кувшина в два бокала что-то темное, тягучее.

— Вино, — говорит он, протягивая мне один. — Настоящее, из старых запасов. Осталось немного, но для такого вечера не жалко.

Я беру бокал. Пальцы дрожат, и вино чуть плещется через край. Дэмиан делает вид, что не замечает.

— За знакомство, — говорит он, поднимая свой бокал.

Я делаю глоток. Вино сладкое, терпкое, обжигает горло, разливается теплом по животу. Я почти забыла этот вкус.

Служанка вносит еду. Настоящее мясо, зажаренное с овощами, хлеб, еще что-то в мисках. У меня глаза разбегаются, и Дэмиан, кажется, замечает это.