Вкус свободы

Я молчу, разглядывая свои руки. Грязные, в царапинах, ногти обломаны, под ними черная кайма въевшейся земли. На пальцах свежие царапины от веток. Не очень-то хочется рассказывать незнакомцу свою историю. В этом мире правда может стать оружием против тебя.

Но он спас нас. Накормил. Лечит Оливера. Может, имеет право знать.

— Мы с востока пришли в этот лес, — начинаю я нехотя. Голос звучит глухо, слова приходится выдавливать. — Там были руины города, мы жили в подвале. Теплом там и не пахло, но крыша над головой — уже роскошь. Потом пришли зараженные. Бешеные.

Замолкаю. Воспоминания накатывают тяжелой волной. Вспоминаю тот последний день, перед уходом из города. Крики, кровь на снегу, Оливер, которого я тащила за руку через какой-то пролом в стене, не чувствуя, что мне самой разодрало ногу об арматуру.

— Мы убежали из города, — продолжаю я через силу. — Шли к западу, люди говорили, что там есть поселения.

— Кем вы были до этих событий? — спрашивает Коул. В голосе нет любопытства, скорее слышится необходимость.

Я усмехаюсь, но усмешка выходит горькой.

— Из обычной семьи. Мама, папа, дом, учеба. Все было как у всех. До того как мир сдох.

Коул молчит, ждет.

— Отец просто свалил от нас, когда началась эпидемия. О нем с тех пор мы ничего не слышала. Маму загрызли в первый год, — говорю я, и слова падают в тишину тяжелыми камнями. — Мы тогда были не одни, с нами были соседи, решили, что вместе шансы выжить куда выше. Так вот, еда кончалась, мама отправилась с Томом, соседом с верхнего этажа, в соседний квартал в поисках съестного. Спустя пару часов вернулся только Том, сообщил, что её больше нет. Тогда мы еще думали, что необходимо помогать друг другу.

Глаза начинает щипать, но я не плачу. Я давно разучилась плакать.

Коул молчит. Смотрит куда-то в стену, мимо меня.

— А Оливер? — спрашивает он тихо.

— Он у меня один остался, — я смотрю на брата. Он мечется во сне, губы шевелятся, будто шепчет что-то. — Я его таскаю с собой четыре года. Четыре года. Представляешь? Мы остались одни, я чувствовала ответственность не только за себя, но и за брата. Часто я не знала, где найти еду, где укрыться от холода, выживем ли мы вообще. Но мы выжили. А теперь...

Голос срывается. Я закусываю губу до крови.

— Выживете, — голос Коула звучит жестко, почти грубо. — Хватит раскисать. Ему нужна твоя сила, а не слезы.

Я смотрю на него — и чувствую странную смесь благодарности и обиды. Он прав, конечно. Но как же хочется, чтобы кто-то просто пожалел. Сказал, что все будет хорошо. Даже если это неправда.

— А ты откуда? — спрашиваю я, чтобы не молчать.

Коул смотрит на меня долго, изучающе.

— Из Элизиума, — отвечает коротко.

— Того самого, о котором говорил?

— Того самого.

— И почему ушел?

Он молчит так долго, что я уже думаю — не ответит. Смотрит на огонь, на стены, на свои руки. Потом говорит:

— Не сошелся характерами с местным руководством.

— С кем?

— С теми, кто там главный. Кассиан и его сынок. Им власть нужна, а я в подчинении ходить не умею.

— И что, отпустили?

— Не отпустили, — он усмехается, но усмешка выходит невеселой. — Я ушел. Ночью, через стену. Меня искали, но не нашли. С тех пор я здесь.

— А назад почему нельзя?

— Потому что убьют, если увидят, — пожимает плечами Коул. — Дезертир. Предатель. По их законам — смерть.

Смотрю на него с интересом. Значит, он тоже беглец. Тоже не вписался в систему.

— А там плохо?

— По-разному, — он отводит взгляд. — Еда есть, стены крепкие, заразы нет. Но за все нужно платить. Работой. Послушанием. И прав у тебя никаких нет по сути. Кто стоит во главе общины, тот и прав. А главные — Кассиан и его приближенные. Остальные — скот.

— Тогда зачем же ты нас туда ведешь?

Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде отражается усталость и какая-то обреченность.

— А есть выбор? Оливеру лекарство нужно. Я могу только до ворот довести, а там решайте сами.

Я хочу спросить еще о чем-то, но в этот момент Оливер стонет, открывает глаза. Мутные, непонимающие, они шарили по пещере, пока не остановились на мне.

— Мэй? — шепчет он. Голос хриплый, сухой. — Мэй, где мы?

Я тут же приближаюсь нему, глажу по голове, по лицу. Кожа горячая, лоб влажный от пота.

— Я здесь, — говорю я тихо. — Мы в безопасности. Нас спасли.

— Кто?

— Тот человек, с арбалетом. Коул.

Оливер переводит взгляд на Коула, смотрит долго, настороженно. Потом снова на меня. В глазах — страх и недоверие.

— Он не причинит нам зла, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Он нам помогает.

Коул встает, подходит к костру, снимает котелок с отваром. Движения у него плавные, спокойные. Наливает в жестяную кружку дымящуюся жидкость, протягивает мне.

— Пусть пьет маленькими глотками.

Я приподнимаю Оливеру голову, подношу кружку к губам. Он пьет, морщится от горечи, но пьет жадно, с жадностью больного, который хочет жить. Потом откидывается на листву, закрывает глаза. Дышит тяжело, но ровнее, чем раньше.

Я смотрю на него, и сердце сжимается от любви и страха. Такой худой, такой бледный. Синяки под глазами, скулы заострились.

— Он поправится? — спрашиваю я, хотя боюсь услышать ответ.

Коул смотрит на Оливера долгим взглядом. Потом переводит глаза на меня.

— Если до Элизиума дойдет — поправится. Если нет, то шансы небольшие.

Он не договаривает.

— Сколько нам идти?

— До полудня успеем, если без остановок. Но с ним придется дольше. Может, до вечера дойдем.

Смотрю на Оливера. Он такой слабый. Сможет ли пройти столько?

— Я донесу, — говорит Коул, будто читает мои мысли.

— Ты?

— А ты с такой ногой далеко уйдешь? — он кивает на мою лодыжку. Я опускаю глаза и вижу , что она распухла, синяя, блестящая. Боль отдается в ней при каждом движении.

— Я справлюсь.

— Справишься, — соглашается он.

Хочется возразить, сказать, что я сама, что это мой брат, моя ответственность. Но я смотрю на свои руки — тонкие, дрожащие от усталости — и понимаю, что он прав. У меня просто нет сил тащить Оливера на себе. Несколько часов, может быть, но не целый день.

— Ладно, — сдаюсь я. И снова: — Спасибо.

— Хватит благодарить, — отмахивается Коул. — Ешьте. Через час выходим.

Я разогреваю тушенку в том же котелке, кормлю Оливера — он ест с трудом, давится, но ест. Мясо жирное, соленое, пахнет так вкусно, что у меня слюны полон рот. Сама давлюсь кусками, стараясь не проглотить слишком быстро, чтобы не вырвало — желудок отвык от нормальной еды.

Коул сидит у входа, не притрагивается к еде. Смотрит в одну точку, на водяную завесу. Я замечаю, как он сглатывает, когда запах тушенки достигает его ноздрей.

— Ты не будешь? — спрашиваю я.

— Я уже ел сегодня.

— Когда?

— Рано утром. Пока вы спали.

Я смотрю на его спину, на худые лопатки под курткой. Не верю ни единому слову. Он не ел. Просто не хочет отнимать у нас. Или привык не есть в присутствии чужих.

Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него. Почему-то становится неловко.

Через час мы выходим.

Коул подхватывает Оливера на руки легко, будто тот ничего не весит. Брат в полусне, обмяк, голова свесилась, руки болтаются. Я ковыляю следом, опираясь на палку, которую Коул нашел мне перед выходом.

Выходим из пещеры. Лес встречает нас сыростью и тишиной. Утро серое, небо затянуто тучами, но дождя нет. Только влажный воздух, тяжелый, как перед грозой.

Коул идет быстро, уверенно, выбирая тропы, которых я не вижу. Я едва поспеваю, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки. Нога болит, пульсирует, каждый шаг отдается в ней тупой болью, но я иду. Стиснув зубы, сжимая палку так, что пальцы немеют.

Лес вокруг — живой, пахнущий прелой листвой, грибами, сыростью. Где-то далеко стучит дятел, перекликаются птицы. Если не знать, что мир умер, можно подумать, что это просто обычный лес, каких тысячи.

Но я знаю. Я помню руины городов, обглоданные кости на дорогах, пустые дома с распахнутыми дверями. Помню зараженных — как они воют по ночам, как бродят между деревьями в поисках живого мяса. Помню, что за каждым кустом может таиться смерть.

Поэтому я иду и смотрю по сторонам, сканирую пространство, стараясь заметить любое движение.

— Смотри под ноги, — говорит Коул, не оборачиваясь. — Тут корни, можно ногу подвернуть.

Я смотрю под ноги. Тропа, по которой мы идем, почти не видна — только примятая трава да сломанные ветки указывают путь.

— Ты здесь давно живёшь? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от боли.

— С тех пор как ушел из Элизиума. Год, наверное.

— Один?

— Один.

— Не скучно?

— Привык.

Я смотрю на его спину, на широкие плечи, на то, как он осторожно перешагивает через корни, придерживая Оливера. Интересно, что заставило его уйти из безопасного места в лес, полный опасностей? Что там случилось?

Но спрашивать не решаюсь. Не мое дело.

Мы идем долго. Часа два, наверное. Лес не меняется — те же деревья, те же тропы, тот же серый свет. Только боль в ноге становится невыносимой. Но я терплю изо всех сил и продолжаю переставлять ноги.

— Отдохнем, — говорит Коул, останавливаясь у поваленного дерева. — Пять минут.

Он осторожно опускает Оливера на мох, приваливает спиной к стволу. Брат спит, не просыпается, только морщится во сне.

Я падаю рядом, вытягиваю ногу. Лодыжка распухла еще больше, ботинок трещит по швам. Снимаю его, морщась от боли, и вижу, нога все ещё такая же синяя до колена. Плохо. Очень плохо.

Коул смотрит, молчит. Потом достает из сумки какую-то мазь в жестяной баночке, протягивает мне.

— Намажь. Боль облегчит.

Я беру, открываю. Пахнет жиром и травами. Намазываю на лодыжку — холодно, но через минуту боль действительно отпускает. Или кажется.

— Где ты берешь такие вещи? — спрашиваю я.

— Сам делаю, — пожимает плечами Коул. — Травы собираю, настаиваю.

— Ты лекарь?

— Нет. Просто живу долго.

Я смотрю на него с уважением. В этом мире разбираться в травах и их свойствах — дорогого стоит.

— Далеко еще? — спрашиваю я.

— Часов шесть, если так пойдем. К вечеру будем.

Я киваю. Я выдержу.

К вечеру лес начинает редеть. Деревья расступаются, и в просветах между ними я вижу холмы. Высокие, поросшие лесом, с крутыми склонами. А на одном из холмов — стены.

Останавливаюсь, смотрю. Стены высокие, каменные, с башнями по углам. Над ними поднимается дым — несколько тонких струек. Люди. Там люди.

— Элизиум, — говорит Коул, останавливаясь рядом.

Я смотрю на стены, и внутри шевелится надежда. Там есть лекарство для Оливера. Там еда и тепло. Безопасность.

— Что я должна делать? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от стен.

— Подойти к воротам, представиться, — отвечает Коул. — Сказать, что нужна помощь. Они впустят. Здоровых, молодых впускают.

— А потом?

— Потом сама увидишь.

Он опускает Оливера на землю, осторожно, чтобы не разбудить. Смотрит на меня долгим взглядом.

— Дальше я не пойду.

— Почему? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

— Нельзя мне туда, — говорит он. — Но я сделал, что обещал.

Смотрю на него и чувствую странную пустоту внутри.

— Может... — начинаю я, но не знаю, что сказать.

— Не может, — перебивает Коул. — Иди. Скоро ворота запрут на ночь.

Он протягивает мне небольшой узелок — припасы. И нож.

— Возьми. Пригодится.

— А ты?

— У меня есть.

Я беру нож. Тяжелый, рукоять теплая от его руки.

— И Мэй, не верь доброте. Люди носят маски.

— Спасибо, Коул, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Он кивает. Смотрит на меня еще секунду, потом разворачивается и уходит в лес. Быстро, бесшумно, как тень.

Я стою, глядя ему вслед, и чувствую, как по щеке ползет слеза. Не от страха. От чего-то другого.

Потом подхватываю Оливера под мышки, тащу к воротам. Нога болит, но я иду. Ради него. Ради нас.

Ворота приближаются медленно. Я вижу стражников на башнях — они смотрят вниз, на меня. Скрипят петлями — ворота открываются.

— Кто такая? — окликают сверху.

— Мэй, — кричу я в ответ. — Мой брат ранен. Помогите.

Пауза. Потом голос:

— Заходи.

Я захожу. Ворота закрываются за спиной с тяжелым лязгом.

И я еще не знаю, что только что обменяла свою свободу на клетку.

Глава 3. Элизиум

Ворота закрываются за моей спиной с тяжелым, протяжным лязгом, и этот звук отдается у меня внутри чем-то очень похожим на панику. Я стою, прижимая к себе ослабевшего Оливера, и смотрю на створки — массивные, окованные железом, высотой метра четыре. Они сходятся с глухим стуком, и последний луч закатного солнца гаснет, словно его отрезали ножом.

Я в ловушке.

Мысль приходит неожиданно, холодная и липкая, и я пытаюсь отогнать ее. Нет, это не ловушка. Это спасение. Здесь стены, здесь люди, здесь лекарства. Здесь Оливеру помогут. Я повторяю это про себя, как молитву, но сердце все равно колотится где-то в горле, и ладони становятся влажными.

Вокруг — двор, вымощенный камнем, ровные ряды построек, люди, которые смотрят на нас с любопытством и настороженностью. Пахнет дымом, хлебом и еще чем-то — чистотой, что ли? После леса, после запаха прелой листвы и гниющей плоти зараженных этот запах кажется неестественным, почти пугающим.

— Не стой, — грубый голос заставляет меня вздрогнуть.

Один из стражей, что открывали ворота, кивает в сторону длинного здания справа. Другой уже взял Оливера под руку, и брат смотрит на меня испуганными глазами, пытается что-то сказать, но дыхания не хватает.

— Куда вы его? — вырывается у меня, и я хватаю стража за рукав. — Он мой брат! Я должна быть с ним!

Страж смотрит на мою руку, потом мне в лицо. Взгляд у него равнодушный, усталый, таких взглядов я много видела за эти годы — люди, которым всё равно.

— В лазарет его, — отвечает он коротко. — А тебе к смотрительнице. Потом увидитесь.

— Когда потом? — не унимаюсь я.

— Сказано — потом, — он уводит Оливера, который оглядывается на меня через плечо, пока его не заталкивают в какую-то дверь.

Я стою, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствую, как внутри разрастается паника. Оливер всегда был со мной. Четыре года мы не разлучались ни на день. А теперь его забрали, и я даже не знаю, куда и зачем.

— Пошли, — второй страж трогает меня за плечо.

Я иду за ним, механически переставляя ноги, спотыкаясь на ровном месте. Нога все еще болит, распухшая лодыжка пульсирует, но я стараюсь не хромать слишком заметно — не знаю, как здесь относятся к слабости, но лучше не рисковать.

Мы проходим мимо нескольких домов — аккуратных, каменных, с черепичными крышами. Люди смотрят на меня, провожают взглядами, перешептываются. Я слышу обрывки фраз: "...новенькая", "...чужая", "...с братом, говорят". Чувствую себя зверем в клетке, на которого пришли поглазеть.

Страж останавливается у двери одного из домов, стучит. Изнутри доносится женский голос:

— Войдите.

Мы входим.

Внутри — небольшая комната, чистая, с грубой деревянной мебелью. За столом сидит женщина. Лет сорок, наверное, сухая, поджарая, с лицом, которое когда-то могло быть красивым, а теперь стало просто жестким. Волосы стянуты в тугой пучок, глаза цепкие, быстрые — такие глаза бывают у людей, которые привыкли оценивать, сортировать, решать.

— Новичок? — спрашивает она, глядя на меня.

— С запада, — отвечает страж. — С братом. Парня в лазарет отправили, раненый.

— Хорошо, — женщина кивает. — Свободен.

Страж уходит, закрывая за собой дверь. Я остаюсь одна с ней. Тишина давит на уши.

— Меня зовут Сара, — говорит женщина. — Я здесь смотрительница. Отвечаю за распределение и учет новых жителей. Садись.

Я сажусь на табурет напротив. Подо мной что-то скрипит.

— Имя?

— Мэй.

— Сколько лет?

— Двадцать. Двадцать один, — поправляюсь я. Я уже и забыла, когда в последний раз считала.

— Откуда?

— С востока. Шли через лес. Несколько дней.

— Чем занималась до того? — Сара смотрит на меня в упор. — Работать умеешь?

— Умею. — Я не знаю, что именно она хочет услышать. — В лесу выживала. Охотиться умею, капканы ставить, травы собирать. Стирать, убирать — тоже.

Сара кивает, делает какие-то пометки на листке бумаги — настоящей бумаге, желтоватой, исписанной убористым почерком.

— Грамотная?

— Да.

— Хорошо. — Она поднимает глаза. — Здесь, в Элизиуме, мы все работаем. Каждый должен приносить пользу. За это получаешь еду, кров, защиту. Ясно?

— Ясно.

— Брат твой в лазарете. Рана у него серьезная, но не смертельная. Лекари займутся. Ты сможешь навещать его, но не сразу. Пусть сначала окрепнет. И не каждый день — работа есть работа. Нож и припасы конфискуем. Со своим нельзя, холодное оружие — тоже нельзя.

— Как часто я смогу его видеть? — спрашиваю я.

Сара смотрит на меня долгим взглядом.

— Раз в неделю, — отвечает она. — Если будешь хорошо работать — может, чаще.

Раз в неделю. Я сглатываю, пытаясь не показать, как сильно это меня ранит. Но спорить бесполезно. Я уже поняла — здесь не спорят. Здесь слушают и делают, что сказано.

— Теперь про тебя, — продолжает Сара. — Ты здоровая, молодая. Работы много. Пока определим тебя в общий барак, внешний круг. Там живут такие же, как ты — недавно пришедшие, временные. Потом, если зарекомендуешь себя, переведут ближе к центру.

— А что нужно делать, чтобы зарекомендовать?

— Работать, — усмехается Сара. — Не жаловаться, не нарушать правил. Здесь простые законы, Мэй. Делай, что велят, не суй нос не в свое дело, и проживешь долго. А если начнешь права качать — пеняй на себя.

Я молчу, перевариваю.

— Тебя проводят в барак, — Сара встает, давая понять, что разговор окончен. — Завтра утром получишь наряд на работу. И запомни: первое время не высовывайся. Смотри, слушай, учись. Здесь свои порядки, к ним надо привыкнуть.

Она протягивает мне небольшой деревянный жетон с выжженной цифрой.

— Это твой номер. Не потеряй. Будешь получать еду по нему.

Я беру жетон. На ощупь он грубый, с заусенцами.

— Спасибо, — говорю я машинально.

Сара кивает и зовет какого-то парня, который ждал за дверью.

— Проводи новенькую в седьмой барак.

Барак оказался длинным низким зданием из серого камня, с маленькими зарешеченными окнами и тяжелой дверью. Внутри пахло так, что у меня защипало в носу — потом, грязью, болезнями, и поверх всего этого чувствовалась едкая химическая вонь, какой-то дешевый дезинфектор, который не убивает запах, а смешивается с ним, делая еще противнее.

Вдоль стен стояли двухъярусные койки, набитые соломенными тюфяками. На некоторых лежали люди, на некоторых — просто кучи тряпья. Кто-то кашлял в углу, кто-то тихо переговаривался. Воздух был тяжелым, спертым, дышать им было все равно что пить болотную воду.

Мой провожатый ткнул пальцем в свободную койку на нижнем ярусе — узкую, с продавленным тюфяком и серым одеялом, в котором я без труда угадала следы чьей-то крови.

— Твоя, — сказал он и ушел, даже не обернувшись.

Я стояла посреди барака, сжимая в руке жетон, и чувствовала, как на меня смотрят. Десятки глаз — усталых, равнодушных, любопытных, злых. Я была здесь чужой, а чужих в таких местах не любят.

— Новенькая? — раздался голос справа.

Я повернулась. На соседней койке сидела девушка — молодая, может, чуть младше меня, с коротко стриженными темными волосами и длинным неровным шрамом через всю левую щеку. Шрам был старый, белесый, но все равно бросался в глаза. Девушка смотрела на меня без враждебности, скорее с любопытством.

— Мэй, — ответила я.

— Лина, — кивнула она. — Давно пришла?

— Только что. А ты?

— Давно, — она усмехнулась.

Я села на свою койку. Пружины жалобно скрипнули.

— А это что у тебя? — Лина кивнула на жетон в моей руке.

— Номер. Для еды, сказали.

— А, ну да. Будешь с ним в столовую ходить. Потеряешь — не дадут, пока нового не выпросишь. А выпросить — та еще морока.

Я спрятала жетон в карман.

— Слушай, — сказала я тихо, — а здесь... здесь как вообще? Я имею в виду, правила, люди...

Лина посмотрела на меня долгим взглядом, потом перевела глаза куда-то за мою спину. Я обернулась — там, у входа, стоял мужчина в форме стражи, просто смотрел в нашу сторону, но Лина замолчала и отвела взгляд.

Когда страж ушел, она наклонилась ко мне ближе и зашептала:

— Первое правило: не привлекай внимания. Работай, молчи, делай, что велят. И главное — не лезь к тем, кто из храма. К руководству, значит. Заметят — конец.

— Почему?

— Потому что они забирают, кого хотят, — в голосе Лины появилась горечь. — Особенно молодых. Особенно девушек. И никто не знает, что с ними потом происходит. Они не возвращаются.

У меня внутри похолодело. Я вспомнила слова Сары: "Не суй нос не в свое дело".

— А ты откуда знаешь? — спросила я.

— Видела, — коротко ответила Лина и отвернулась.

С другой стороны ко мне подошла пожилая женщина — худая, сгорбленная, с руками, похожими на птичьи лапы. Она несла миску с какой-то серой жижей и ложку.

— На, поешь, — сказала она, протягивая миску мне. — Первый день всегда тяжело. А силы тебе понадобятся.

Я взяла миску, заглянула внутрь. Жижа пахла крупой и еще чем-то неуловимо постным, но есть хотелось так, что я готова была проглотить что угодно.

— Спасибо, — сказала я. — А вы...

— Марта, — представилась женщина. — Я здесь давно. Всех новеньких подкармливаю. Ты не бойся, привыкнешь. Здесь можно жить.

— Здесь можно выживать, — поправил чей-то голос с верхней койки.

Я подняла голову. Оттуда на меня смотрел старик — лет семидесяти, с седой щетиной и умными, живыми глазами. Он чинил ботинок, ловко обращаясь с шилом и дратвой.

— Томас, — представился он. — Здесь каждый тебе что-то скажет, но правда у каждого своя. А вообще, главное — работай и не высовывайся. Остальное приложится.

— Мне бы брата проведать, — сказала я. — Его в лазарет забрали. Сказали, раз в неделю можно навещать...

— Можно, — кивнул Томас. — Если будешь хорошо работать. А если плохо — то и вообще не пустят. Здесь всё просто: делаешь — получаешь. Не делаешь — не получаешь. И не только еду.

— А что еще?

Томас посмотрел на меня внимательно, потом перевел взгляд на Лину.

— Девочка, ты ей объясни, — сказал он. — А мне спать пора.

Он отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен. Я посмотрела на Лину. Она молчала, глядя в стену.

— Что он имел в виду? — спросила я тихо.

Лина вздохнула, повернулась ко мне. Глаза у нее были усталые, взрослые не по годам.

— Здесь всё решают те, кто наверху, — сказала она. — Кассиан и его приближенные. Они могут дать тебе работу полегче, еду получше, место потеплее. А могут отправить в ущелье. И никто не спросит, хочешь ты или нет.

— В ущелье?

— Это там, где... — Лина запнулась. — Короче, туда отправляют тех, кто не нужен. Больных, старых, тех, кто не может работать. И тех, кто не угодил.

Я сглотнула. В ущелье. Значит, вот как здесь избавляются от лишних.

— А ты? — спросила я. — Ты как здесь оказалась?

Лина отвела глаза. Провела пальцем по шраму на щеке — движение привычное, автоматическое, будто она делала это тысячу раз.