Вкус свободы

— Мы пришли сюда три года назад, — сказала она тихо. — Я, мать и отец. Тогда мне было тринадцать. Мы шли с юга, из города, который сгорел в первый год. Думали, здесь спасемся.

— И что случилось?

— Отец поранился в дороге, — голос Лины стал совсем тихим, мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова. — Царапина была, ерундовая. Но через неделю у него глаза покраснели. Мать не захотела его бросать. Скрывала, пока могла. А когда узнали... — она замолчала, сглатывая.

Я не торопила. В таких историях паузы важнее слов.

— Их забрали стражи, — продолжила Лина. — Прямо на моих глазах. Уводили через площадь, а народ смотрел. Мать кричала, чтобы я не боялась, что все будет хорошо. Отец молчал. Он уже почти не говорил тогда.

— А ты?

— А меня оставили, — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, болезненной. — Проверили кровь, глаза, кожу — чистая. Сказали, что если буду работать и слушаться, то, может быть, заслужу прощение за грехи родителей. За то, что они заболели, представляешь? Будто они сами выбрали.

Я смотрела на ее шрам и понимала, что это не просто отметина. Это память о чем-то нехорошем. Может, она пыталась бежать за ними, может, упала, может, кто-то ударил. Спрашивать не стала.

— А что произошло с родителями? — спросила я осторожно.

— Ущелье, — коротко ответила Лина.

Она отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Я смотрела на ее худые плечи, на острые лопатки под тонкой тканью, и думала о том, что мы все здесь — ходячие раны. У каждого своя, невидимая. Или видимая, как у Лины.

— Прости, — сказала я шепотом.

Она не ответила. Только дернула плечом, мол, бывает.

Я лежала на своей койке, смотрела в потолок и думала об Оливере. О том, что буду делать, если с ним что-то случится. О том, что Лина как-то живет после этого. Значит, и я смогу.

Надо только не сдохнуть раньше времени.

Глава 4. Обещание

Первый день в Элизиуме начинается задолго до рассвета.

Меня будят грубый окрик и чья-то рука, трясущая за плечо. Я подскакиваю на койке, не понимая, где я, сердце колотится где-то в горле, и только через секунду вспоминаю: барак, чужаки, вчерашний день. Вокруг темно, только редкие масляные лампы дают тусклый свет, в котором шевелятся тени — люди встают, натягивают одежду, молча собираются.

— Новенькая? — надо мной стоит женщина в грубой одежде, с лицом, похожим на печеное яблоко — все в морщинах, но глаза живые, цепкие. — Вставай, соня. Сегодня твой первый выход. Покажу, что к чему.

Я сажусь, тру лицо ладонями. Тело ломит после вчерашней дороги и сна на жестких досках, нога ноет, лодыжка все еще распухла. Но жаловаться нельзя. Здесь, кажется, вообще нельзя ничего.

Женщину зовут Клара. Она ведет меня и еще нескольких человек через темный двор к длинному каменному зданию, откуда доносится запах прелой воды и щелока. Прачечная. Внутри жарко, пар стоит столбом, в огромных чанах кипит вода, и десятки женщин склонились над корытами, стирая горы белья.

— Будешь здесь работать, — Клара кивает на пустое место у одного из корыт. — Стирать вещи. Работа простая, но грязная. Справишься?

Я киваю.

Клара объясняет, что к чему: замачивать, тереть, полоскать, выжимать. Белье здесь не свое стирать нужно — чужое, с жирными пятнами, с запахом пота и болезней. От некоторых вещей пахнет так, что меня подташнивает, но я зажимаю нос и работаю.

Руки быстро краснеют от горячей воды, кожа на ладонях размокает, потом начинает саднить. Мы стираем без остановки — кажется, этой горе нет конца. Сменяются партии белья, подносят все новые корзины, и я уже перестаю думать, просто механически тру, полощу, выжимаю.

Рядом работают другие женщины — молчаливые, с опущенными глазами. Никто не разговаривает. Только шум воды, скрип корыт, изредка кашель. Иногда заходит надсмотрщица — полная женщина с палкой в руке, — проходит между рядами, смотрит, все ли работают. Если кто-то останавливается — окрик, а то и удар. Я видела, как одна пожилая женщина замешкалась, и палка опустилась ей на спину. Она даже не вскрикнула, только сжалась и засуетилась быстрее.

К обеду я уже не чувствую рук. Пальцы стерты до мозолей, вода въелась в кожу, и каждая складка болит. Когда звучит гудок — перерыв на еду, — я едва стою на ногах.

Столовая для чужаков — длинный сарай с грубыми деревянными столами. В очереди дают миску баланды — жидкой похлебки из крупы и воды, с плавающими кусочками чего-то, что отдаленно напоминает овощи. И кусок хлеба — черствого, серого, но хлеба. Я жадно глотаю, обжигаясь, потому что есть хочется так, что сводит желудок.

Лина садится рядом. Я замечаю, что она ест быстро, но аккуратно, оглядываясь по сторонам.

— Ну как первый день? — спрашивает она тихо.

— Нормально, — отвечаю я, хотя руки трясутся от усталости.

— Это только начало, — усмехается она. — К вечеру будешь валиться с ног. Первую неделю всегда так. Потом привыкнешь.

— Ты тоже здесь стираешь?

— Нет, я на кухне, — Лина показывает руки — у нее они тоже красные, но не такие распухшие, как у меня. — Чищу овощи, мою посуду. Тоже тоска, но хоть тепло и иногда перепадает что-то съестное.

— А Оливер? — я понижаю голос. — Ты ничего о нем не слышала?

Лина кивает:

— Слышала. Он в лазарете. Ему лучше, рану почистили, залатали, жар спал. Сказали, через несколько дней переведут в общий барак для выздоравливающих. Потом, может, увидишься.

У меня от сердца отлегает. Жив. Ему лучше. Я готова стирать хоть сутками, лишь бы знать, что он поправляется.

— Спасибо, Лина, — говорю я искренне.

Она пожимает плечами:

— Я помню, каково это — бояться за своих. Моих уже нет, так хоть другим помогу.

Мы доедаем молча. Гудок оповещает о конце перерыва, и мы возвращаемся к работе.

Вторая половина дня тянется бесконечно. Солнце, которое я почти не вижу за стенами прачечной, ползет по небу медленно, как улитка. Руки уже не просто болят. Они существуют отдельно от меня, будто чужие, распухшие, с лопнувшими мозолями, из которых сочится сукровица. Надсмотрщица проходит мимо, смотрит на мои руки, кривится:

— Новичок? Ничего, привыкнешь. Работай давай.

Я работаю. Что еще остается?

Ближе к вечеру нас отправляют на другую работу — чистить овощи. Это легче, чем стирка, хотя тоже монотонно: сидеть на корточках, скоблить гнилые картофелины, отрезать черные пятна, бросать в общий чан. Здесь мы работаем уже не в прачечной, а в подсобном помещении рядом с кухней. Тоже жарко, пахнет гнилью и землей.

Рядом со мной оказывается Марта — та самая пожилая женщина, которая дала мне похлебку вчера. Она работает медленно, с трудом сгибая пальцы, но не жалуется.

— Ты держись, девочка, — говорит она тихо, не глядя на меня. — Первое время самое тяжелое. Потом втянешься.

— Сколько вы уже здесь? — спрашиваю я.

— Три года, — отвечает Марта. — Мужа схоронила в первый месяц, дочь... — она замолкает, потом продолжает: — Её отправили в ущелье. Я осталась одна.

Я смотрю на ее сгорбленную спину, на седые волосы, выбившиеся из-под платка, и не нахожу слов. Что тут скажешь?

— А вы почему не уйдете? — спрашиваю я глупо.

Марта усмехается:

— Куда, девочка? В лес? К зараженным? Здесь хоть стены есть, хоть кормят. И надежда есть. Маленькая, но есть.

— На что?

— На то, что когда-нибудь все изменится, — она пожимает плечами. — Глупо, наверное. Но без надежды человек умирает быстрее, чем от голода.

Я молчу, переваривая.

К концу смены я действительно валюсь с ног. Солнце уже село, зажгли факелы. Мы возвращаемся в барак, получив по миске той же баланды и куску хлеба. Я падаю на койку, не чувствуя тела. Лина садится рядом, протягивает какую-то мазь в жестянке.

— На, намажь руки. Поможет.

Я беру, благодарно киваю. Мазь пахнет жиром и травами, холодит кожу. Боль немного отступает.

В бараке постепенно затихают голоса. Люди ложатся спать, кто-то молится вполголоса, кто-то просто лежит, глядя в потолок. Я тоже лежу, смотрю на темные балки, и думаю об Оливере. О том, как он там, один, без меня. О том, что Коул... я запрещаю себе думать о Коуле. Он ушел. Он не обещал вернуться. Он просто сделал свое дело и исчез, как исчезают все в этом мире.

Но мысли все равно лезут. Я вспоминаю, как он нес Оливера на руках, как его руки — сильные, но нежные — обрабатывали рану, как он смотрел на меня перед тем, как уйти в лес. Взгляд у него был такой... я не могу подобрать слова. Будто он хотел что-то сказать, но не сказал.

— Не спишь? — голос Лины вырывает из забытья.

— Нет.

— Слышишь? — она кивает куда-то в сторону двери. — Идут.

Издалека доносится шум — мерные шаги многих ног, голоса, смех. Не такой, как у нас в бараке — приглушенный, виноватый, а громкий, уверенный, хозяйский.

— Кто это? — шепчу я.

— Чистые, — Лина тоже шепчет. — Из внутреннего круга. Иногда проходят мимо, смотрят на нас, как на зверей в клетке. Не поднимай головы, поняла?

Я киваю, хотя она в темноте не видит. Но любопытство пересиливает. Я чуть приподнимаюсь на локте и смотрю в сторону входа.

Дверь барака открывается, впуская свет факелов. Входят несколько человек — двое мужчин в хорошей одежде, женщина в длинном платье, еще кто-то. Они останавливаются у входа, оглядывают ряды коек. Их лица холеные, сытые, чужие. Они смотрят на нас, и в их взглядах нет ни злобы, ни сочувствия — просто любопытство, как у людей, рассматривающих необычных животных.

Один из мужчин что-то говорит, другой смеется. Женщина брезгливо морщится, прижимает платок к носу. Потом они уходят, и дверь закрывается.

— Видела? — шепчет Лина. — Это они. Те, кто живет в храме и вокруг него. Они даже не знают, как мы тут живем. И знать не хотят.

— А что они тут делали?

— Развлекаются. Иногда приходят поглазеть на "дикарей". Или выбирают кого-то для... ну, для услуг. Особенно девушек. — Лина замолкает, потом добавляет: — Если заметят — пропала.

Я вспоминаю вчерашние слова Сары: "Не привлекай внимания". Теперь понимаю, что она имела в виду.

Вскоре барак затихает окончательно. Я лежу, глядя в темноту, и не могу уснуть. Слишком много мыслей, слишком много страхов. Где-то там, за стенами, лес, свобода, опасность. А здесь — стены, порядок, и эта странная смесь безопасности и тюрьмы.

Я засыпаю только под утро, и мне снится Коул. Он стоит у водопада и смотрит на меня, а вокруг лес, настоящий, живой, пахнущий мокрой листвой и свободой.

Второй день похож на первый, как близнец. Тот же подъем затемно, та же прачечная, те же горы белья, те же окрики надсмотрщицы. Руки болят еще сильнее, но я уже учусь не обращать внимания. Главное — работай, не останавливайся, не думай.

В обеденный перерыв Лина сообщает новости: Оливер чувствует себя лучше, слаб, но уже ходит. Говорит, что спрашивает обо мне.

— Передай ему, что я жива, — прошу я. — Что я работаю и скоро увидимся.

— Передам, — кивает Лина.

После обеда нас снова отправляют на чистку овощей. Я замечаю Томаса — того старика, что чинил ботинки, рядом с бараком. Он сидит с шилом и дратвой, латая чью-то обувь. Рядом с ним куча рваных ботинок — работа, видимо, тоже никогда не кончается.

— Здравствуй, девочка, — кивает он мне. — Как руки?

— Болят, — признаюсь я.

— Это пройдет, — он усмехается. — Кожа огрубеет, и пройдет. Главное — не давай им загноиться. Мазь-то Лина дала?

— Дала.

— Вот и хорошо. А вообще, ты держись. Здесь многие ломаются в первую неделю. А ты, вижу, крепкая.

— Спасибо, — говорю я. — А вы давно этим занимаетесь?

— Обувь чиню? Да с самого начала, как сюда попал. Я в миру сапожником был, тридцать лет проработал. Здесь мое умение пригодилось. Чистые-то не умеют ничего, а обувь рвется. Вот и держат меня, кормят.

— А вы не хотите уйти?

— Куда? — Томас пожимает плечами. — Мне семьдесят два, девочка. В лесу я не выживу и дня. А здесь — тепло, еда, работа. Не сахар, конечно, но жить можно.

Я смотрю на его руки — узловатые, с навсегда согнутыми пальцами, но все еще ловкие. Он прав. Для него Элизиум — действительно спасение. Для меня...

Я не знаю еще, что для меня.

Вечером, когда мы уже возвращаемся в барак, происходит то, что я запомню надолго.

Мы идем по двору, усталые, согнувшиеся, когда вдруг слышим шум. Со стороны храма движется процессия — факелы, люди в красивых одеждах, стражи по бокам. В центре, на небольшом возвышении, которое несут носильщики, сидит человек.

— Не смотри, — шипит Лина, дергая меня за рукав. — Опусти голову!

Но я уже смотрю.

Это мужчина. Высокий, даже сидя, с густой седой бородой и длинными волосами, забранными в хвост. Одет он в длинную черную рясу, расшитую золотом — настоящим золотом, которое блестит в свете факелов. Но главное — глаза. Даже издалека я чувствую их взгляд — острый, пронизывающий, будто он видит тебя насквозь.

Кассиан.

Я понимаю это без слов. Лидер культа. Хозяин Элизиума. Тот, кто решает, кому жить, а кому умереть.

Рядом с ним идет молодой человек. Тоже красивый, но по-другому — с надменным, даже скучающим выражением лица. Одет он богато, но не так вычурно, как старик. Глядя на него, я чувствую что-то странное — будто он не на своем месте. Слишком молодой, слишком... живой для этой процессии мертвецов.

Процессия приближается. Мы стоим у края дороги, низко опустив головы, как велит Лина. Я чувствую, как мимо проходят носильщики, как шелестят одежды, как пахнет дорогими маслами и ладаном.

Я чувствую на себе чей-то взгляд.

Я поднимаю глаза на секунду — глупо, нельзя, но что-то заставляет меня. Кассиан смотрит прямо на меня. Его глаза — темные, глубокие, немигающие — встречаются с моими. Длится это одно мгновение, но мне кажется, что он увидел всё: мою усталость, мой страх, мою тайную надежду. И улыбнулся — чуть заметно, одними уголками губ.

Потом процессия проходит мимо, и я снова опускаю голову, трясясь от странного холода.

— Ты что творишь? — шипит Лина, когда мы отходим. — Я же сказала — не смотреть! Он заметил!

— Я случайно, — шепчу я.

— Случайно? — Лина качает головой. — Молись, чтобы он забыл. Если запомнит — тебе конец.

— Почему?

— Потому что он забирает тех, кто ему интересен, — голос Лины дрожит. — Забирает и не возвращает.

Я молчу, но внутри все сжимается от страха. Вспоминаю этот взгляд — и не могу понять, что в нем было: любопытство, угроза, или что-то еще, чего я не знаю.

Другого я почти не разглядела. Только мельком — надменное лицо, красивая одежда, взгляд, скользнувший по нам и тут же ушедший в сторону. Для него мы пустое место. Так даже лучше.

Ночью я долго не могу уснуть. В голове крутится этот взгляд Кассиана — тяжелый, давящий, как будто он уже все решил про меня, а я еще не знаю что. И мысли о Коуле — где он сейчас? Думает ли обо мне? Или уже забыл, как о случайной встрече?

Я понимаю, что это глупо — надеяться на человека, который ушел и не обещал вернуться. Но надежда живет во мне, маленькая, упрямая, как сорняк между камней.

Элизиум — не рай. Это тюрьма. Тюрьма с грубыми надзирателями, с сытыми лицами хозяев, с голодными глазами рабов. И я здесь — одна из рабов. По крайней мере, пока.

Но я выживу. Ради Оливера. Ради себя. И ради того, чтобы однажды снова почувствовать запах леса и свободы.

Засыпая, я шепчу в темноту:

— Я просто буду ждать, когда этот день кончится, и следующий, и все они, пока мы не окажемся там, снаружи.

Тишина не отвечает. Но мне становится легче.

На третий день меня переводят на другую работу — убирать дворы в срединном круге. Это ближе к центру, ближе к храму. Лина предупреждает: "Смотри в оба, но глаз не поднимай". Я киваю.

Дворы здесь чище, чем в нашем круге. Камень выметен, вдоль стен растут кусты — настоящие, живые, за ними ухаживают. Люди ходят не спеша, одеты лучше, чем мы. На нас, уборщиков, они смотрят как на мебель — без злобы, без интереса, просто не замечают.

Я мету листву, собираю мусор, таскаю ведра с водой. Работа не тяжелая, но унизительная своей бессмысленностью. Я смотрю на этих людей, на их чистые лица, на их спокойную жизнь, и думаю: они знают, что мы существуем? Знают, что за их сытость мы платим своими руками и спинами?

Может, знают и им все равно.

Ближе к вечеру, когда я уже собираю инструменты, чтобы идти в барак, я снова вижу их. Кассиан и другой мужчина, его сын, похоже, выходят из храма, сопровождаемые свитой. Кассиан смотрит прямо перед собой, не замечая никого. Второй чуть отстает, и его взгляд падает на меня.

Я быстро опускаю голову, делаю вид, что поправляю метлу. Но краем глаза вижу, что он замедлил шаг. Всего на секунду. Потом прошел мимо.

Сердце колотится где-то в горле. Заметил? Или нет? Я не знаю.

Вечером в бараке Лина шепчет:

— Ты сегодня убирала в срединном круге?

— Да.

— Говорят, сын лидера на тебя смотрел, — она качает головой. — Будь осторожна, Мэй. Очень осторожна.

— Я ничего не делала, — оправдываюсь я. — Просто работала.

— Это неважно, — Лина сжимает мою руку. — Здесь важно не то, что ты делаешь, а то, что они видят. Если он тебя заметил — считай, что ты уже под прицелом.

Я молчу, глядя в темноту. Под прицелом. Что это значит? Что будет?

Я не знаю. Но чувство, что моя спокойная жизнь в Элизиуме (если её можно назвать спокойной) подходит к концу.

Где-то вдалеке воет волк. Или зараженный. Или просто ветер. Я закрываю глаза и представляю лес. Там страшно, там опасно, но там я была свободна.

Здесь я в клетке.

Глава 5. Лазарет

Проходит четыре дня. Четыре дня стирки, уборки, баланды и боли в руках, которые уже покрылись грубой коркой мозолей. Уже неделю я не видела Оливера и только от Лины узнавала, что он жив и идет на поправку.

— Сегодня, — шепчет Лина вечером, когда мы возвращаемся в барак. — Сегодня получится. Я договорилась с одной женщиной из лазарета. Она работает в ночную смену и прикроет. Но надо идти сейчас, пока стража не сменилась.

Сердце пропускает удар. Я смотрю на дверь барака, за которой уже сгущается темнота, и чувствую, как страх смешивается с нетерпением.

— Если поймают? — спрашиваю я.

— Если поймают — скажешь, что заблудилась, — пожимает плечами Лина. — Первый раз, что ли? Новенькие всегда бродят, не могут привыкнуть. Хуже будет, если скажешь правду. За тайные встречи — карцер, а то и хуже.

— Тогда почему ты рискуешь?

Лина смотрит на меня долгим взглядом. В полутьме барака ее шрам кажется особенно темным, почти черным.

— Потому что я знаю, каково это волноваться за близких тебе людей, — отвечает она тихо. — Моих уже нет. А твой брат... он хотя бы живой. Пусть и ты его увидишь.

Я сжимаю ее руку в благодарности, и мы выходим.

Ночь в Элизиуме — это совсем другая жизнь. Факелы горят редко, в основном у важных зданий. Дворы погружены в темноту, только луна дает немного света, разливая по камням серебристую дымку. Мы крадемся вдоль стен, прижимаясь к ним, и каждый шорох заставляет сердце замирать. Стены здесь сложены из грубого серого камня, кое-где поросшего мхом. В свете луны видны глубокие выбоины и темные подтеки от дождей — видно, что строили наспех. Местами камень заменяют куски бетона с торчащей ржавой арматурой. В щелях между блоками гнездятся птицы, их помет белыми разводами покрывает стены.

Мы проходим мимо длинных сараев, от которых несет кислым запахом квашеной капусты и прелого сена — видимо, склады. Дальше начинаются жилые бараки: низкие, приземистые, с маленькими зарешеченными окнами. В некоторых тускло мерцает свет — может, масляные лампы, может, просто тлеющие угли в печках. За одним из окон я замечаю силуэт — человек сидит, уткнувшись лицом в ладони, и не шевелится.

Лина ведет уверенно, она знает эти переходы, эти закоулки. Мы обходим сторожевые посты, пережидаем, когда пройдут патрули, и снова движемся. Мне кажется, что этот путь длится вечность.

— Здесь, — шепчет Лина, останавливаясь у неприметной двери в длинном каменном здании. — Черный ход. Иди прямо, потом налево, третья палата. Там Оливер. У тебя минут пятнадцать, не больше. Я посторожу снаружи.

— Спасибо, Лина, — говорю я искренне. — Ты даже не представляешь...

— Представляю, — перебивает она. — Иди давай. Время идет.

Я толкаю дверь и проскальзываю внутрь.

Первое, что ощущаю — запах. Здесь пахнет так, как пахнет везде, где есть больные: лекарствами, потом, гноем и еще чем-то сладковатым, тошнотворным, отчего начинает слегка подташнивать. Этот запах въелся в стены, в деревянные полы, в тряпки, и кажется, что от него невозможно избавиться. Коридор узкий, выложенный каменными плитами, кое-где треснувшими. Вдоль стен — грубые деревянные скамьи, на которых сидят люди в серых балахонах. Они не спят, просто сидят, уставившись в одну точку, и это жутковато. Наверное, ждут своей очереди или просто коротают время.

Редкие масляные лампы дают тусклый, дрожащий свет, отбрасывая длинные тени. Где-то кашляет человек — кашель глубокий, надрывный, с хрипами. Где-то стонут во сне. Из-за закрытых дверей доносятся приглушенные голоса — лекари, наверное, обсуждают пациентов.

Я крадусь, считая палаты, как велела Лина. Налево. Третья палата.

Дверь приоткрыта. Я заглядываю внутрь.

Палата маленькая, на четыре койки. Стены выбелены, но кое-где краска облупилась, открывая серый камень. На подоконнике — глиняный кувшин с засохшими цветами. В углу — грубо сколоченный шкаф с банками и склянками. Я замечаю, что на соседних койках лежат еще трое. Один — пожилой мужчина с замотанной головой — спит, открыв рот, тяжело дышит. Другой — молодой парень — смотрит в потолок невидящими глазами. Третий — ребенок лет десяти — свернулся калачиком и тихонько плачет во сне. Оливер лежит на койке у окна, укрытый серым одеялом. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза открыты, и когда он видит меня, в них вспыхивает такой свет, что у меня сердце разрывается.

— Мэй! — шепчет он, пытаясь приподняться.

Я бросаюсь к нему, обнимаю, прижимаю к себе, чувствуя, как под тонкой тканью проступают ребра — он похудел еще больше.

— Тише, тише, — шепчу я, гладя его по голове. — Я здесь. Я пришла.

— Я думал... — голос у него срывается. — Я думал, они не пустят. Думал, может, с тобой что-то...

— Со мной все хорошо, — вру я. — Работаю, ем, сплю. Как видишь.

Оливер отстраняется, смотрит на меня, и его глаза становятся серьезными, взрослыми не по годам.

— Ты похудела, — говорит он. — И руки... что с руками?

Я прячу ладони за спину, но поздно. Он видел. Красные, обветренные, с лопнувшими мозолями.

— Стираю много, — отвечаю я буднично. — Это пройдет.

— Мэй... — Оливер сжимает моё запястье. — Ты не должна была за мной идти. Там, в лесу... ты могла остаться с Коулом. Он бы защитил тебя. А здесь...

— А здесь ты, — перебиваю я. — И где ты, там и я. Точка.

Он вздыхает, но спорить не пытается. Знает — бесполезно.

— Как твоя рана? — спрашиваю я, кивая на его плечо, замотанное чистыми бинтами.

— Заживает, — Оливер осторожно поводит плечом. — Тут лекарь хороший, старик. Говорит, что если бы пришли на день позже, могло быть плохо. А так — через несколько дней выпишут.

— В какой барак?

— Для выздоравливающих. Там тоже не сахар, но в общем жить можно. Чисто, кормят получше. И можно будет видеться иногда.

— Иногда — это хорошо, — улыбаюсь я. — А то Лина мне все новости передает.

— Лина? — Оливер хмурится. — Это та девушка со шрамом?

— Да. Она... она хорошая. Помогает мне.

— Будь осторожна, — говорит Оливер, и это звучит так странно — будто он старший, а не я. — Я слышал чужие разговоры, говорят, здесь просто так не помогают. Просто так ничего не бывает.