Гармония боли

И он разворачивается и уходит, оставляя меня одну в пустом зале. Я смотрю ему вслед, и мои ноги дрожат. Я прислоняюсь к стене и делаю несколько глубоких вдохов. Имплант начинает нагреваться — он зафиксировал панику. Я заставляю себя улыбнуться, и через несколько секунд разряд отступает.

Я смотрю на отвёртку в своей руке. Она всё ещё тёплая от его пальцев.

Я убираю её в пояс и выхожу из зала. Мне нужно спуститься в технический отсек и продолжить работу. Но теперь я знаю: Август наблюдает за мной. И он хочет не просто наблюдать, а поиграть.

Я иду по коридору, и мои шаги отдаются в пустоте. Я думаю о его предложении. «Кое-что более личное». Что он может мне показать? Может, то самое сердце Кратера? Может, он хочет проверить мою реакцию на что-то, что изменит всё?

Я вхожу в лифт, двери закрываются, и я остаюсь одна в тишине. Я смотрю на своё отражение в металлической стене — бледное лицо, тёмные круги под глазами, улыбка, которая не сходит с губ. Я выгляжу как все. Я выгляжу как послушный гражданин Кратера.

Но внутри меня бушует ад. Я знаю, что Август — ключ к истине. И я должна подобраться к нему так близко, чтобы уничтожить его.

Лифт останавливается. Я выхожу и иду в темноту технического отсека.

Я работаю в полной тишине. Только звук моих инструментов и гул трансформаторов. Я перебираю провода, исправляю ошибки, которые допустила вчера, устанавливаю новые предохранители. Мои руки делают всё механически, а мысли заняты Августом. Он ждёт меня вечером. У меня есть пара часов, чтобы подготовиться.

Я снимаю свой инструментальный пояс и сажусь на холодный бетонный пол, прислонившись спиной к панели вентиляции. Я достаю из кармана свой старый плеер — тот самый, который я никогда не ношу с собой на работу. Он остаётся в капсуле, как тайное убежище. Но сейчас я держу его в руках, чувствуя тепло пластика, и думаю о том, что он спас меня бесчисленное количество раз.

Я не включаю его. Я просто смотрю на него и вспоминаю, как впервые его собрала. Мне было семнадцать, я только начинала понимать, как работает система. Я нашла чертежи глушилки в архивах старого инженера, который был казнён до моего рождения. Он оставил записи: «Если ты читаешь это, ты либо мой преемник, либо мой убийца. В любомслучае, забери это. Это единственный способ остаться человеком». Я собрала глушилку из четырёх разных устройств, и когда она заработала впервые, я заплакала. Я плакала, потому что впервые за многие годы могла плакать без последствий.

Я прячу плеер обратно. Мне нужно идти. У меня есть ещё работа.

Я поднимаюсь и направляюсь к распределительному узлу, который находится дальше по коридору. Мне нужно проверить, как работает система после моего вмешательства. Я открываю панель и подключаю мультиметр. Цифры на экране показывают, что концентрация диазепама снизилась на семьдесят процентов. Это заметно. Скоро жители нижних ярусов начнут чувствовать себя иначе. Они могут испугаться. Или разозлиться. Или, может быть, впервые за долгие годы почувствуют себя живыми.

Я закрываю панель и иду дальше. Я должна проверить все узлы в этом секторе. Это займёт ещё два часа.

Два часа спустя я стою в капсуле перед маленьким зеркалом и смотрю на себя. Моё лицо усталое, но я всё ещё улыбаюсь. Даже когда я одна, я чувствую, как уголки губ поднимаются сами собой, как будто мышцы забыли, как быть расслабленными.

Я переодеваюсь в чистый комбинезон. Проверяю свой пояс — инструменты на месте. Я не знаю, что он хочет мне показать, но я должна быть готова ко всему. Я беру свой плеер и кладу его в специальный карман на бедре.

Я выхожу из капсулы и иду к лифту. Снова поднимаюсь наверх, в верхние ярусы. В коридорах уже больше людей — Святые возвращаются с работы, они улыбаются искренне, и их смех звучит как звон колокольчиков. Я прохожу мимо них, чувствуя на себе их взгляды. Они видят мою нашивку инженера и отворачиваются. Я незначительна для них.

Я дохожу до резиденции Августа — отдельного крыла в верхнем ярусе, закрытого белыми дверями с позолоченными ручками. Я останавливаюсь перед дверью и делаю глубокий вдох. Я не знаю, что ждёт меня за ней.

Я стучу. Дверь открывается сама собой, и я вхожу внутрь.

Коридор за дверью узкий и белый, как и всё здесь. Стены покрыты тканевыми панелями, которые поглощают звук. В конце коридора — ещё одна дверь, открытая настежь. Я слышу голос Августа:

— Проходи.

Я вхожу в комнату. Это не кабинет. Это гостиная, обставленная с аскетичной роскошью: белый диван, белый стол, белые шторы. На стенах — картины. Я останавливаюсь и смотрю на них. Это не пейзажи и не портреты. Это изображения людей. Или, точнее, их тел. Разрезанные, препарированные, зафиксированные в момент смерти. Художник тщательно проработал каждую деталь — мышцы, сухожилия, сосуды. Картины выглядят как анатомические атласы, но в них есть что-то жуткое. Они почти красивы.

Август сидит на белом диване, держа в руке бокал с прозрачной жидкостью. Он смотрит на меня поверх края бокала и улыбается.

— Ты пришла. Я боялся, что ты передумаешь.

— А у меня был выбор не приходить?

Август засмеялся. Его смех звучит как звон разбитого стекла, как треск льда под ногами. Гортанный, сухой, почти детский. Он откидывается на спинку дивана, и его плечи слегка вздрагивают.

— Нет, — говорит он, всё ещё улыбаясь, и его глаза на мгновение становятся почти живыми. — Но мне нравится, что ты спрашиваешь. Это... освежает. Садись.

Он указывает на диван напротив себя. Я сажусь. Между нами стеклянный столик, на котором лежит старый анализатор мозга — модель, которую использовали до того, как импланты стали стандартом. Шлем с проводами, похожий на паука из металла и пластика.

Август ставит бокал на стол и наклоняется вперёд.

— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он. — Это не будет больно. Я просто хочу, чтобы ты увидела то, что вижу я. Хочешь?

Я смотрю на шлем, потом на него. Ловушка? Возможно. Но отказ перечеркнёт всё.

— Хорошо.

Он встаёт, подходит ко мне и надевает шлем мне на голову. Провода касаются висков, и я чувствую лёгкое покалывание.

— Не бойся, — шепчет он. — Это просто перенос ощущений. Я хочу, чтобы ты поняла, каково это — видеть цвет боли.

Он нажимает кнопку на пульте, и мир передо мной меняется.

Цвета. Не обычные — я вижу эмоции как волны. Гнев — красный, страх — чёрный, радость — жёлтый. Ауры людей, проходящих по улицам, переливаются, как свет. Я слышу музыку — не ушами, а всем телом. Симфония страха и боли, но она прекрасна. Я вижу, как человек на столе кричит, и его крик превращается в золотую вспышку, озаряющую всё вокруг.

Я снимаю шлем. Мои руки дрожат. Смотрю на Августа — в его глазах отражается моё лицо, растерянное, испуганное.

— Ты видела? — спрашивает он тихо. — Теперь ты знаешь, как я вижу мир. Это не жестокость. Это искусство и музыка.

Я не отвечаю. Не могу найти слов. Внутри меня смешались ужас и восхищение. Я не хочу признавать, но часть меня увидела красоту в боли.

— Я хочу, чтобы ты помогала мне, — говорит он. — В роли инженера и союзника. Я покажу тебе, как работает истинная Гармония. И ты станешь её частью.

Я смотрю на него. В груди — холодный, тягучий ком, но голос не дрожит.

— Как именно? — спрашиваю я. — Что ты хочешь, чтобы я делала?

Август наклоняет голову, словно оценивая уровень тупости моего вопроса. Его пальцы барабанят по стеклянному столику.

— Ты уже изменила воздух, — говорит он. — Убрала диазепам из нижних ярусов. Это хорошее начало. Теперь они начнут чувствовать. Сначала — лёгкое беспокойство. Потом — раздражение. Затем — страх. Настоящий, первобытный страх, без химической маски. Я хочу, чтобы ты отслеживала их реакции. Каждый всплеск кортизола, каждую дрожь в голосе, каждую бессонную ночь. Ты знаешь системы — ты сможешь считывать эти данные с имплантов, не вызывая подозрений. Ты будешь моими глазами в толпе.

Я сглатываю. Мои пальцы сжимаются в кулак под столом, но лицо остаётся неподвижным.

— Ты хочешь, чтобы я выбрала для тебя жертв, — говорю я. — Как селекционер выбирает скот для убоя.

Он улыбается — той же холодной, почти ласковой улыбкой.

— Я хочу, чтобы ты выбирала самых ярких. Тех, чей страх звучит как музыка. Ты видела мир через мой шлем — ты знаешь, что это не убийство. Это преображение. Их агония становится произведением. Мы даём им вечность.

— А если я откажусь?

— Ты не откажешься, — отвечает он спокойно. — Потому что если ты откажешься, я верну диазепам в воздух — но в десять раз сильнее. Они превратятся в овощей. Никакого страха, никакой музыки. Только тишина. И ты будешь знать, что это сделала ты. Своим отказом ты убила в них последнее, что делало их людьми.

— Ты псих, — говорю я. — Ты просто псих, Август. И мне плевать на твоих граждан. На их страхи, на их музыку, на их драгоценные жизни. Пусть задыхаются, пусть режут друг друга, пусть их импланты сожгут им позвоночники. Мне всё равно. Я не буду твоей сборщицей для «Очищения».

Август поднимает бровь. На его лице отражается не гнев и не разочарование, а только лёгкое, почти научное любопытство.

— Неужели? — говорит он тихо. — Совсем-совсем плевать? Даже на тех, кто умирал у тебя на глазах, когда тебе было шесть?

Я замираю. Сердце пропускает удар, и я чувствую, как имплант начинает нагреваться. Я запрещаю себе дрожать.

— О чём ты?

— Ты помнишь, Кира, — он произносит моё имя с какой-то странной нежностью, — ты помнишь Центральный Зал? Белый стол, белый свет, ангел с белыми волосами. Ты смотрела, как он режет человека, и улыбалась. Но ты знала, что тот человек — твоя мать. А ангел, который держал скальпель, — мой отец.

Я чувствую, как воздух выходит из лёгких. Мир на секунду становится чёрно-белым, как старые записи. Я вижу тот день — мама держит меня за руку, её пальцы сжимаются, но она улыбается. На сцене — фигура в белом. Светлые волосы. Точно такие же, как у Августа.

— Ты врёшь, — шепчу я, но голос предательски дрожит.

— Нет, — отвечает он спокойно. — Твой отец, кстати, тоже был там. В первом ряду. Он аплодировал. А ты, маленькая девочка, улыбалась так искренне, что мой отец потом сказал: «Эта — идеальная. Она понимает красоту». Он был прав. Ты понимаешь и всегда понимала. Ты просто притворяешься, что забыла.

Я не могу дышать. Мои руки трясутся, и я сжимаю их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы остановить дрожь. Имплант бьёт током — слабо, но настойчиво, как укор. Я смотрю на Августа, и в его глазах я вижу не злорадство, а уверенность.

— Зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю я, и мой голос звучит как у чужого человека.

— Затем, — говорит Август, вставая с дивана, — чтобы ты поняла: тебе никогда не было плевать. Ты просто вытеснила это. Ты носишь в себе ту же гармонию, что и я. Только прячешь её за маской «серой» инженерши. Но теперь ты знаешь правду. И ты либо станешь моей союзницей, либо я буду медленно, методично превращать твою жизнь в ад, Кира. Не в один день, не в одну ночь. Я буду отнимать у тебя по кусочку — каждый день, каждый час, каждую минуту.

Он подходит ближе. Я чувствую его запах.

— Сначала я опущу твой рейтинг. Ты будешь просыпаться от боли. Потом я заблокирую доступ к кислороду в твоём секторе — только на час, только чтобы ты поняла, как это — задыхаться и улыбаться одновременно. Потом я уберу твою глушилку. Ты даже не заметишь, как она исчезнет — один из твоих «друзей» из Отстойника получит приказ украсть её за банку синтетической еды. И ты останешься одна со своим имплантом, без защиты, без тишины.

— Откуда ты знаешь о глушилке? — выдыхаю я, и мой голос звучит как шёпот умирающего.

— Я знаю о тебе всё, — отвечает Август просто. — Я знаю, что ты собрала её в семнадцать лет из четырёх старых устройств. Я знаю, что ты хранишь её в тумбочке под грудой схем. Я знаю, что ты включаешь её каждый вечер на пятнадцать минут, чтобы плакать. Ты думаешь, что ты — тайна, Кира? Но в Кратере нет тайн. Есть только то, что я позволяю тебе скрывать.

Он подходит ближе, и я чувствую его дыхание на своей коже. Оно холодное, как воздух в морге.

— Я знаю, когда ты впервые спустилась в Отстойник. Я знаю, как часто ты встречаешься с Каином. Я знаю, что он делает с тобой в темноте, в грязи, под ржавыми трубами. И я позволил тебе всё это, потому что ты была интересна мне. Потому что ты — единственная, чья тишина звучит так чисто.

Всё, что я считала своей тайной, своей защитой, своей свободой — всё это было иллюзией. Он всегда знал.

— Ты следил за мной, — шепчу я, и в моём голосе нет силы, только пустота.

— Конечно, — кивает он. — Ты — мой самый ценный экземпляр. Ты думаешь, что я позволил бы тебе просто так ходить в Отстойник и копошиться в моих системах? Ты думаешь, я не заметил, как ты перенастроила воздух? Я заметил всё. Я просто ждал, когда ты сделаешь ошибку.

Я молчу. Слёзы подступают к глазам, но я не позволяю им пролиться. Я смотрю на него, на его идеальное лицо, на его спокойную, почти ласковую улыбку. Мне хочется убить его. Схватить этот чёртов бокал, разбить его и вонзить осколки в его горло. Он держит меня на ладони, как бабочку с приколотыми крыльями.

— Хорошо, — говорю я, и голос звучит пусто, как эхо в тоннеле. — Я согласна. Я буду твоими глазами. Но я буду делать это по-своему.

Август улыбается. На этот раз его улыбка почти тёплая.

— Ты торгуешься. Это восхитительно. Я согласен. Но помни: каждая твоя ошибка будет стоить жизни не тебе — а другим. Я буду ждать твоего первого отчёта через неделю.

Он протягивает руку и касается моего подбородка.

— Ты — не жертва, Кира, — шепчет он. — Ты всегда была моей. Просто ты не знала.

Он отпускает меня и отворачивается, показывая, что аудиенция окончена.

Я возвращаюсь в свою капсулу поздно ночью. И в моей голове — только одно лицо моей матери, улыбающейся, когда её резали на белом столе. И лицо Августа, который смотрел на меня и знал всё. Знал о глушилке, знал каждую мою тайну.

Я достаю плеер, но я не надеваю наушники. Я смотрю на него и понимаю, что он — не убежище. Он — приманка. И Август ждал, когда я поверю, что он — моё спасение.

Я всё равно включаю глушилку. Пятнадцать минут тишины.

Он хочет, чтобы я выбирала для него «самых ярких». Что ж, я выберу. Но не так, как он думает. Я выберу тех, кто способен разрушить его систему.

Я ложусь на кровать, глядя в побелевший потолок. Вентиляция свистит, как всегда. Имплант успокаивается, фиксируя мой ровный пульс. Я закрываю глаза и вижу мать, улыбающуюся на белом столе. Но теперь я не отворачиваюсь. Я смотрю на неё в упор и говорю мысленно: «Я не дам им улыбаться больше никогда».

Г