Гармония боли

Но внутри меня кричит маленькая девочка, которой когда-то вживили металл в позвоночник. Она кричит, глядя на труп человека. Она кричит, глядя на пустые глаза родителей. Она кричит, потому что знает: Август видел меня. Он запомнил меня. И он придёт за мной — не для того, чтобы убить, а для того, чтобы «услышать» мой крик.

Я открываю глаза. Я должна спуститься вниз, в Отстойник, к Каину. Он ждёт меня. Ему нужна новая партия деталей для глушилок. Мне нужна его дикая, кровавая правда, чтобы не сойти с ума от этой стерильной лжи.

Я иду по тёмному коридору. Свет лампы на моём шлеме выхватывает из тьмы провода, кабели, ржавые трубы. Шум машин становится громче — я спускаюсь на лифте в нижние ярусы. Воздух становится тяжелее, пахнет машинным маслом, гниющими отходами и потом. Здесь, внизу, на границе с Отстойником, люди не улыбаются. У них нет сил улыбаться. Их импланты бьют их током беспрерывно, потому что они потеряли надежду, и система зафиксировала это как хроническую негативную эмоцию.

Я прохожу через металлический шлюз. Здесь меня встречает один из людей Каина.

— Кира, — говорит он хрипло. — Каин ждёт.

Я киваю. Я вхожу в туннель, который ведёт в самое сердце Отстойника.

Здесь нет белых стен. Здесь всё из ржавого металла, битого стекла и человеческих отходов. Вдоль стен сидят люди — они смотрят на меня красными глазами, облизывают потрескавшиеся губы. Кто-то из них играет с ножом, вырезая на собственной руке узоры. Кто-то бьётся головой о стену, чтобы ощутить хоть какую-то эмоцию, хоть какую-то боль, которая не контролируется системой.

Я прохожу мимо них. Я привыкла к этому запаху — кислому, резкому, смешанному с запахом крови и грязи. Но сегодня он кажется мне сладким. Сегодня он лучше, чем запах антисептика и эндорфинов в Центральном Зале.

В конце туннеля — железная дверь. Я стучу три раза, пауза, ещё два. Дверь открывается, и я вижу Каина.

Он сидит на груде металлолома. Широкоплечий, с обритой головой, на которой видны шрамы от ожогов. Его лицо — массивное, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными тёмными глазами. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет нежности. Есть только голод. Дикий, животный голод, который он называет любовью.

— Ты опоздала, — говорит он. Голос низкий, хриплый, как рёв старого двигателя.

— Я была на «Очищении», — отвечаю я. — Чинила проектор.

— Чинила проектор, — повторяет он и криво усмехается. — Или смотрела на своего Святого?

Я молчу. Я знаю, что он ревнует. Он ревнует меня к городу, к свету, к Августу — ко всему, что выше Отстойника.

— Я принесла детали, — говорю я, протягивая ему сумку. — Конденсаторы, резисторы, пара чипов. Этого хватит на три недели.

Он встаёт с металлолома и подходит ко мне. Он выше меня на голову. Я чувствую его запах — пот, машинное масло, кровь. Он берёт сумку, но не смотрит на неё. Он смотрит на меня.

— Ты пахнешь им, — говорит он. — Пахнешь его стерильностью.

— Я пахну работой, — отвечаю я.

Он вдруг хватает меня за запястье и резко тянет к себе. Я не сопротивляюсь. Я знаю, что сопротивление вызовет у него приступ ярости.

— Ты думала о нём там? — шепчет он мне в ухо. — Когда он резал мальчишку, ты думала о нём?

Я не думала о нём. Я думала о том, как выжить, как сохранить рейтинг, как не сойти с ума. Но Каин не знает этого. Каин видит только страх. Он питается страхом.

Он отпускает моё запястье.

Я хочу уйти в свою капсулу, где я могу включить плеер и плакать без последствий. Но я знаю, что сегодня не смогу. Сегодня я запомню лицо Августа, когда он смотрел на меня сквозь кровь и плоть.

Я выхожу из Отстойника. Я поднимаюсь на лифте обратно в средние ярусы. Я иду по коридорам, мимо улыбающихся людей, и никто не смотрит на меня. Я для них — просто ещё одна серая фигура в комбинезоне.

Когда я вхожу в свою капсулу, я запираю дверь. Я достаю плеер из тумбочки. Я надеваю наушники. Я включаю глушилку.

Пятнадцать минут. У меня есть пятнадцать минут, чтобы быть собой.

И я плачу. Я плачу тихо, беззвучно, потому что даже в эти пятнадцать минут я боюсь, что кто-то услышит.

Я убираю плеер обратно. Через десять минут система снова увидит меня. Я должна быть готова. Я должна улыбаться.

Но внутри меня, глубоко под рёбрами, живёт этот крик. Он ждёт своего часа. Он ждёт, когда я приду в сердце Кратера, где спит мёртвый бог, и я убью его.

Я закрываю глаза и вижу Августа. Он смотрит на меня с операционного стола, где лежит юноша, и в его пустых глазах отражается моя душа.

Я просыпаюсь от того, что имплант бьёт меня током за страх. Я улыбаюсь в темноте. Я улыбаюсь, чтобы он перестал.

День начинается снова.

Глава 2

Просыпаюсь от собственного крика, застрявшего где-то между грудной клеткой и гортанью. Он не вырвался наружу, но внутри за грудиной всё дрожит, как струна, которую слишком сильно натянули и вот-вот порвут. В капсуле темно, только красная точка на потолке — датчик движения, который фиксирует, что я проснулась и пора передать данные в систему. Я моргаю, и перед глазами всё ещё стоит картинка из сна: мама улыбается, но её рот зашит чёрной ниткой, и она пытается сказать мне что-то важное, а Август стоит рядом и записывает её агонию в блокнот.

Я сажусь на кровати, и спину пронзает разрядом. Не сильным, скорее предупредительным, как удар резиновой плетью по позвоночнику. Имплант зафиксировал ночной кошмар — учащённое сердцебиение, выделение кортизола, микро-спазмы мышц — и классифицировал это как «эмоциональную нестабильность». Я стискиваю зубы и делаю три вдоха по давно заученной схеме: вдох на четыре счёта, задержка на два, выдох на шесть. Имплант сканирует мой пульс, видит, что я взяла себя в руки, и убирает разряд. Но осадок остаётся — где-то в пояснице, как тупая боль от ушиба, которая не проходит, но к которой можно привыкнуть.

Я поворачиваю голову к экрану на стене. На экране высвечивается крупная надпись:

Рейтинг ЭмКарт: +10

Я смотрю на это число и чувствую, как внутри разливается холод. Вчера было +12. Два пункта потеряно за ночь. Два пункта моего труда, моего контроля, моих улыбок — всё это смыл один кошмар, за который меня даже нельзя наказать сознательно. Но система наказывает всегда.

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, что именно мне снилось. Обрывки: мама, зашитый рот, Август с блокнотом. И ещё что-то — я видела трубу, большую ржавую трубу, из которой сочилась зелёная жидкость, и пахло она гнилью и мятой одновременно. Странное сочетание. Я никогда не нюхала мяту в реальности, только читала о ней в старых книгах, которые конфисковали ещё до моего рождения. Может, мозг сам дорисовывает то, чего нет.

Я встаю, подхожу к умывальнику, открываю кран, умываюсь, глядя в маленькое зеркало. Моё лицо бледнее, чем обычно, под глазами синева почти фиолетовая. Я не спала долго — считала вдохи, чтобы успокоить имплант, и в итоге уснула только под утро, когда организм уже не мог бороться с усталостью. Но сон оказался ловушкой.

Я вытираю лицо жёстким полотенцем, которое пахнет синтетическим моющим средством и плесенью. Надеваю комбинезон. На поясе — инструменты: отвёртки, мультиметр, запасные предохранители, маленький фонарик. Всё на месте. Я проверяю тумбочку — там лежит мой плеер. Я не включала его со вчерашнего вечера. Не хотела тратить драгоценные пятнадцать минут на то, чтобы плакать. Я решила, что сегодня мне понадобятся эти минуты для чего-то более важного.

Я закрываю тумбочку и выхожу в коридор.

Сегодня, в секторе G-14, утро начинается с гула. Вентиляция свистит и стонет, как раненый зверь, а из динамиков над дверями лифта льётся запись голоса: «Гармония начинается с улыбки. Улыбнитесь новому дню, и он улыбнётся вам в ответ». Я смотрю на людей, которые идут мимо меня. Они улыбаются. Каждый из них — мужчина с облысевшей головой, женщина с ребёнком, подросток с прыщавым лицом — все носят одинаковые гримасы. Губы растянуты, глаза пустые или слегка прищуренные. Улыбка въелась в их лица, как шрамы. Я знаю, что если бы я могла видеть их импланты, я бы увидела, как они нагреваются от напряжения, но никто не перестаёт улыбаться. Это единственная защита.

Я иду к лифту. Мои шаги гулко отдаются в коридоре. Здесь холодно — вентиляция всегда подаёт воздух на пару градусов ниже комфортного, чтобы люди меньше потели и не раздражали друг друга запахами. Импланты тоже любят холод — при низкой температуре они медленнее нагреваются. Я подхожу к двери лифта и нажимаю кнопку. Жду. Рядом стоит женщина с ребёнком — тот самый мальчик, которого я видела вчера. Он не улыбается. Он хмурится, глядя на свою мать, которая изо всех сил держит улыбку, хотя я вижу, как её плечи дрожат. Имплант наказывает её за то, что ребёнок выражает недовольство. Она прижимает его к себе.

— Улыбнись, — шепчет она. — Улыбнись, и маме станет легче.

Мальчик смотрит на неё. Он не понимает, зачем улыбаться, если внутри всё болит. Я помню себя в его возрасте. Я тоже не понимала, но быстро научилась.

Лифт открывается. Я вхожу внутрь, и женщина с ребёнком — тоже. Мы стоим плечом к плечу в тесной кабине, и я чувствую её запах — пот, синтетическое мыло, немного молока (она кормит ребёнка грудью, хотя синтетическая смесь дешевле). Она смотрит на меня, и в её взгляде — мольба. Я отвожу взгляд. Я не могу ей помочь. Я могу только спасти себя.

Лифт начинает движение вниз. Я нажала кнопку «Технический отсек, уровень С-7». Это на четыре яруса ниже, чем мой сектор. Туда, где воздух тяжелее, где я могу работать без лишних глаз. Женщина выходит на уровне D-9, и я остаюсь одна в кабине. Я прислоняюсь спиной к холодной металлической стене, закрываю глаза и позволяю себе на секунду расслабить мышцы лица. Моя улыбка спадает, и я чувствую, как челюсти ноют от напряжения. Я не улыбалась по-настоящему уже много лет. Я просто растягивала губы и надеялась, что система не заметит разницы.

Лифт останавливается. Двери открываются, и меня встречает полумрак технического отсека.

Здесь темно, только тусклые аварийные лампы мигают через каждые десять метров. Стены из неокрашенного бетона, покрытые слоем копоти и масла. Вдоль стен — трубы, кабели, распределительные щиты. Где-то вдалеке гудит трансформатор, и этот гул проникает в кости. Я люблю это место. Здесь нет людей, нет улыбок, нет голоса Августа из динамиков. Только я и машины. Машины честны — они не притворяются, не врут, не улыбаются. Они либо работают, либо ломаются, и это можно починить.

Я иду по узкому коридору, свет моего налобного фонарика выхватывает из тьмы ржавые трубы, изогнутые как позвоночники. Я знаю этот путь наизусть — я хожу здесь уже три года, с тех пор как меня перевели в этот сектор. Внизу, на уровне С-7, расположен главный распределительный узел вентиляции. Моя задача сегодня — проверить его настройки, потому что вчера во время «Очищения» я заметила, что воздух в верхних ярусах был слишком сладким, а в нижних — слишком тягучим. Такое случается, когда система перенаправляет эндорфины в зал для Святых, но забывает восстановить баланс в остальных секторах. Или делает это намеренно. Я должна это выяснить.

Я подхожу к распределительному щиту — массивной металлической панели с сотнями кнопок, тумблеров и индикаторов. Я открываю панель, и внутри открывается клубок проводов — красных, синих, жёлтых. Я провожу пальцами по ним, ищу ту линию, которая отвечает за подачу воздуха в нижние ярусы. Я знаю эту систему лучше, чем любой инженер в Кратере, потому что я перебрала её трижды, когда впервые нашла чертежи.

Именно тогда я поняла, что Кратер — это не божественный план, а инженерная конструкция. Всё здесь построено на балансе: кислород, температура, давление, и главное — химический состав воздуха. Вентиляция не просто подаёт воздух. Она подаёт настроение. Святым — эндорфины, чтобы они были эйфоричны и благосклонны. Серым — успокоительные, чтобы они были апатичны и послушны. Изгоям в Отстойнике — ничего, кроме сырого воздуха, потому что их состояние и так безнадёжно. Я нашла эту информацию в архивах два года назад, когда случайно наткнулась на старую схему ИИ «Эдема». Тогда я не поняла, что это значит. Теперь понимаю.

Я подключаю свой мультиметр к разъёму на панели и начинаю сканировать параметры. Цифры бегут по экрану: давление, концентрация кислорода, процент добавок. Всё в норме, кроме одного — в канале, ведущем в нижние ярусы (уровни E-1 и ниже), зафиксирована постоянная подача диазепама. Малые дозы, почти незаметные, но постоянные. Это не предусмотрено базовым протоколом. Кто-то перепрограммировал систему.

Я замираю. Пальцы на секунду застывают над клавиатурой. Я понимаю, что это означает: система ИИ (или тот, кто управляет ею) намеренно держит «серых» в состоянии тупой покорности. Даже если у них нет явных причин для гнева, химия сделает их вялыми и сонными. Они не взбунтуются, потому что их мозг будет слишком замедлен, чтобы думать о бунте. Это идеальное решение — не требовать улыбок, а просто убрать саму возможность эмоций. Я смотрю на показатели и вдруг осознаю, что это не просто «ошибка вентиляции». Это осознанная политика.

Я достаю маленький прибор из своего кармана — самодельный анализатор. Это нелегально, но я прячу его в инструментальном поясе так, что никто не заметит. Я подключаю его к каналу, и цифры на экране подтверждают мои подозрения: уровень диазепама в воздухе для нижних ярусов в три раза выше, чем разрешено медицинским протоколом. Кто-то систематически отравляет тысячи людей. И этот кто-то — не ИИ, потому что ИИ просто выполняет программу. Программу, которую написал человек.

Я делаю глубокий вдох, и в груди неприятно кольнуло. Это не разряд импланта — это моя собственная тревога. Я чувствую, как она поднимается из желудка, как кислота. Я заставляю себя дышать ровно, потому что если имплант зафиксирует панику, он накажет меня. Но я не могу не думать о том, что это открытие меняет всё. Если ИИ «Эдем» мёртв, значит, кто-то другой управляет системой. И этот кто-то хочет держать людей в спячке.

Я начинаю перепрограммировать распределение. Вручную, на уровне логических блоков, которые я знаю наизусть. Мне нужно перенаправить воздух так, чтобы нижние ярусы получали обычную смесь, без успокоительного. Это рискованно — любой сбой может вызвать цепную реакцию. Но я не могу оставить это как есть. Я ввожу новый код, просчитывая каждую цифру. Пот стекает по моему лбу, и я вытираю его тыльной стороной ладони. Система принимает изменения, и на экране загорается зелёная надпись: «Перераспределение выполнено. Ожидание подтверждения».

Теперь нужно подождать. Если кто-то обнаружит изменение, меня вычислят. Но я рассчитываю, что в ближайшие часы система не будет проверена — после «Очищения» всегда хаос в отчётах. У меня есть время.

Я отключаю мультиметр и закрываю панель. Прислоняюсь спиной к бетонной стене и закрываю глаза. Темнота под веками — привычная и почти уютная. Я думаю о том моменте, когда впервые нашла чертежи ИИ «Эдема». Это было в архивах Центрального хранилища, куда меня отправили за запчастями. Я искала старый трансформатор, а нашла дверь, которая была заперта не по протоколу. Я вскрыла замок за десять минут (я всегда была хороша в электронике) и попала в комнату, где пылились бумажные карты. Бумажные. В мире, где всё хранится на чипах, там лежали настоящие, физические чертежи.

Я помню, как дрожали мои руки, когда я разворачивала их на грязном полу. На них был изображён ИИ «Эдем» — не как программа, а как система из тысяч узлов, соединённых в сеть. И в центре этой сети — пустота. Не процессор, не сервер, а просто пустой контур с подписью: «Центральный узел — биологический интерфейс». Тогда я не поняла, что это значит. Я думала, это какой-то устаревший термин. Теперь я знаю, что «биологический интерфейс» — это человек.

Я сжимаю кулаки. Мои ногти впиваются в ладони, и это помогает мне сосредоточиться. Я должна идти дальше. Я должна подтвердить свои догадки. Но для этого мне нужно попасть в Центральный Зал в то время, когда там никого нет, и проверить оборудование, которое связывает ИИ с имплантами. Я знаю, где находится этот узел. Я видела его на схемах.

Я открываю глаза и смотрю на часы на своём запястье. У меня есть ещё два часа до начала смены. Можно рискнуть и подняться наверх, в пустой Центральный Зал. Но там сейчас, скорее всего, убирают после вчерашнего. А за уборку отвечают не инженеры, а специальные бригады «Чистых» — людей с рейтингом ниже нуля, которых используют как дешёвую рабочую силу. Они не обратят внимания на инженера, если я буду выглядеть как инженер. Я поправляю инструментальный пояс, проверяю, что мой налобный фонарик включён, и направляюсь к лифту.

По пути я прохожу мимо дренажного люка, из которого доносится знакомый запах — машинное масло, пот, ржавчина. Отстойник. Я на мгновение останавливаюсь, думая о Каине. Он, наверное, уже проснулся и режет очередного новобранца тупым ножом, чтобы проверить, улыбнётся ли тот от боли. Я не хочу думать о нём сейчас. Но образ его лица — грубое, с выжженными шрамами, с этими тёмными, голодными глазами — возникает передо мной сам собой. Я снова чувствую запах его кожи, смешанный с запахом грязи и крови.

Я отгоняю мысли и вхожу в лифт. Нажимаю кнопку «Уровень А-1» — верхний ярус, Центральный Зал. Лифт начинает подниматься, и мои уши закладывает. Я глотаю слюну, чтобы выровнять давление. Двери открываются, и меня ослепляет белый свет.

Наверху всегда стерильно чисто. Стены покрыты глянцевыми панелями, пол натёрт до зеркального блеска. Лампы в потолке излучают голубоватый свет, имитирующий солнечный день. Воздух сухой и холодный, пахнет дезинфицирующим раствором и чем-то сладковатым, очевидно, остатками эндорфинов из вчерашнего «Очищения». Я иду по широкому коридору, и мои шаги гулко отдаются в пустоте. Никого нет. Только камеры слежения, которые смотрят на меня красными глазками. Я знаю, что за мной наблюдают, но я не делаю ничего подозрительного — я просто инженер, который идёт проверять проектор.

Я вхожу в Центральный Зал через боковую дверь. Здесь темно, только дежурная подсветка на сцене. Кресла пустые, на спинках всё ещё висят программки вчерашней церемонии. Я прохожу по проходу между рядами, ступая по мягкому белому ковру. Мои пальцы касаются холодных спинок кресел. Я подхожу к сцене и смотрю на стол, покрытый белой простынёй. Пятен нет — всё отчистили до блеска.

Я поднимаю взгляд. За сценой, в стене, есть небольшая дверца, ведущая в техническую нишу. Там находятся коммутаторы, которые связывают оборудование зала с главным сервером. Я подхожу к ней, пригибаюсь и вставляю в замок свою отвёртку. Замок щёлкает, и дверца открывается.

Внутри — кабели. Тысячи кабелей. Они переплетаются как нервные волокна, и некоторые из них исходят от толстого шланга, который уходит в стену и, по моим данным, ведёт прямо в сердце Кратера. Я провожу пальцами по кабелям, ища тот, который подключён к биологическому интерфейсу. Я знаю, как он должен выглядеть: на чертежах он был отмечен красным, с надписью «Сигнал-ДНК». Я нахожу его — толстый, оплетённый металлом кабель, который уходит в стену и исчезает.

Я достаю свой анализатор и подключаю его к разъёму на кабеле. Данные бегут по экрану — поток информации огромен. Это не просто сигналы управления. Это эмоции. Тысячи сигналов, которые проходят через систему, синхронизируются и возвращаются обратно в виде импульсов. Я смотрю на экран и вижу: сигнал идёт не от процессора, а от источника. Источник — биологический. Это подтверждается наличием частот, характерных для человеческого мозга: альфа-, бета- и гамма-ритмы. Значит, внутри системы живёт человек.

Я отключаю анализатор и прячу его обратно в карман. Мои руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки, чтобы успокоиться. Теперь я знаю точно: ИИ «Эдем» не управляет городом. Его место занял кто-то другой. Кто-то с живым мозгом, подключённым к системе. Кто-то, кто получает удовольствие от боли других. Я думаю об Августе и о том, как он смотрел на меня сквозь кровь. Его пустые глаза, его холодная улыбка. Неужели это он?

Я отступаю от дверцы и закрываю её на замок. Я должна уйти, пока никто не заметил моего присутствия. Я поворачиваюсь и делаю шаг к выходу, но вдруг слышу голос — тихий, ровный, мелодичный.

— Интересно, что ты здесь делаешь, инженер.

Я замираю. Моё сердце пропускает удар. Этот голос я знаю лучше, чем свой собственный. Я медленно поворачиваюсь и вижу его. Август стоит у края сцены, прислонившись к белому столу. На нём не хирургический костюм, а обычная белая рубашка с длинными рукавами и чёрные брюки. Волосы зачёсаны назад, открывая лоб. В руке он держит что-то маленькое — похоже на мою отвёртку, которую я оставила на полу.

— Ты забыла это, — говорит он, поднимая отвёртку. Его голос спокоен, даже мягок. — Аккуратность — это добродетель.

Я смотрю на него, стараясь не выдать паники. Я беру себя в руки, заставляю мышцы лица расслабиться. Моя улыбка возникает сама собой — та самая механическая, которую я оттачивала годами.

— Я проверяла проектор, — говорю я ровно. — Вчера после церемонии были сбои. Я хотела убедиться, что проблема устранена.

Август улыбается. Его улыбка не похожа на улыбки жителей нижних ярусов — она искренняя, даже нежная. Но я знаю, что он не чувствует ни нежности, ни искренности. Это просто маска, такая же, как у меня, только лучше сделанная.

— Проектор, — повторяет он, делая шаг ко мне. — Вчера во время церемонии, когда я смотрел на тебя, проектор работал безупречно. Ты хорошо постаралась.

Я не моргаю. Я смотрю ему в глаза — эти пустые, стеклянные глаза, в которых вижу собственное отражение.

— Я просто делаю свою работу, — отвечаю я.

— Свою работу, — он снова повторяет, и в его голосе появляется лёгкая насмешка. — А ещё ты делаешь кое-что другое. Ты меняешь воздух. Ты перенаправила поток диазепама в нижних ярусах. Я заметил через пятнадцать минут после того, как ты закончила.

Я чувствую, как по спине пробегает холод. Конечно, он знает. Он же контролирует всё.

— Я исправила ошибку, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это был сбой в системе.

— Сбой, — улыбается Август. — Ты действительно хорошая инженер, но ты плохая лгунья. Ты даже не краснеешь, но твой пульс ускорился на двенадцать ударов в минуту, а твои зрачки расширились. Я вижу это.

Он подходит ко мне так близко, что я чувствую его запах — стерильный, как антисептик, с ноткой чего-то терпкого. Он протягивает руку и касается моего подбородка, приподнимая моё лицо так, чтобы я смотрела прямо в его глаза.

— Ты — интересный экземпляр, Кира, — говорит он тихо. — Ты не боишься. Или ты боишься, но умеешь это прятать. Я хочу знать, как ты это делаешь.

Я не отвожу взгляд. Я смотрю в его пустые глаза и думаю о том, что, возможно, внутри этой оболочки ничего нет. Может быть, он — не человек, а просто аппарат, который умеет говорить и улыбаться. Но его пальцы на моём подбородке тёплые, и я чувствую пульс на его запястье. Он живой. И это делает его более опасным.

— Я не делаю ничего особенного, — отвечаю я. — Я просто контролирую себя, как и все.

— Нет, — возражает он. — Не как все. Остальные контролируют себя, чтобы не чувствовать боль. Ты контролируешь себя, чтобы не чувствовать страх. Это разные дисциплины.

Он отпускает мой подбородок и делает шаг назад. Его глаза сканируют меня, как будто он изучает карту.

— Я не буду наказывать тебя за изменение системы, — говорит он. — Наоборот, я хочу, чтобы ты продолжала. Но не для того, чтобы помочь им. Я хочу, чтобы они почувствовали страх. Настоящий страх, без успокоительного. Я хочу посмотреть, что они будут делать, когда их разум освободится от наркотиков. Будет ли это искусство? Или просто животное безумие?

Я смотрю на него и не могу понять: он говорит серьёзно или проверяет меня?

— Ты хочешь, чтобы я отравила их свободу? — спрашиваю я.

— Нет, — он качает головой. — Я хочу, чтобы ты дала им иллюзию свободы. Этого достаточно. Они всё равно не знают, что с ней делать. Я хочу посмотреть, как они сойдут с ума.

Я молчу. Я думаю о том, что он предлагает. Если я соглашусь, я стану соучастницей его эксперимента. Если откажусь, он отправит меня в Отстойник или на «Очищение». Но, возможно, это шанс. Если я останусь рядом с ним, я смогу выяснить, что находится в сердце Кратера. Я смогу найти способ разрушить систему.

— Ладно, — говорю я. — Я сделаю это, но я не буду давать им иллюзию. Я дам им правду. Я перенастрою воздух так, чтобы они дышали чистым кислородом, без примесей. И посмотрим, что из этого выйдет.

Август улыбается. Эта улыбка становится шире, и я вижу его зубы — ровные, белые, как фарфор.

— Ты удивительна, — говорит он. — Ты — единственная, кто не пытается угодить мне. Ты просто... говоришь. Мне это нравится.

Он протягивает мне отвёртку. Я беру её, и наши пальцы на мгновение соприкасаются.

— Сегодня вечером я жду тебя в своей резиденции, — говорит он. — У меня есть кое-что, что я хочу тебе показать. Не бойся, это не «Очищение». Это кое-что более личное.