Гармония боли

Dega Or

Гармония боли

Пролог

Мне было шесть лет, когда я впервые увидела, как умирают красиво.

Мы стояли в Центральном Зале. Мама держала меня за руку так крепко, что у меня заныли пальцы, но я не плакала, потому что мама улыбалась. Все вокруг улыбались. Стеклянный купол над нами светился мягким, молочным светом, как живот у мамы, когда она была беременна братиком, но братик не родился, и мама сказала, что это «правильно».

На сцене все было белым. Белый стол, белый свет, белые люди в белых халатах, похожие на ангелов из книжки, только ангелы не носят таких тонких, блестящих палочек. Один из ангелов стоял ближе всех. Он был высокий, молодой, с очень светлыми волосами, почти белыми, и глаза у него были как у кота, который смотрит на птичку. Он улыбался.

— Смотри, Кира, — шепнула мама, и её голос пел, как музыка. — Смотри, какая Гармония.

Я посмотрела.

На столе лежал человек. Он был голый, как я в ванной, только он не дёргался и не смеялся, как я, когда брызгаюсь. Он лежал тихо-тихо, и его грудь ходила вверх-вниз, очень быстро, как у нашей собаки, когда она боится грома, но собаку у нас забрали, потому что она лаяла, а лай — это гнев.

Ангел с белыми волосами наклонился. Его палочка блеснула, и человек на столе дёрнулся. Он открыл рот, и я подумала, что сейчас он закричит, но он не закричал. Он издал звук, похожий на что-то мокрое. Мама сжала мою руку ещё сильнее, и я почувствовала, как внутри меня, в спине, что-то теплое кольнуло. Это был мой рейтинг. Нам всегда говорили: если тебе плохо, если ты грустишь — значит, ты плохая, и тебя накажут. Я не хотела быть плохой.

Я улыбнулась.

Ангел резал человека как торт. Он откладывал кусочки на белый поднос, и они были красные, но быстро становились серыми, и это было похоже на то, как бабушка чистит рыбу, только рыба не кричит. Но этот человек кричал. Только не ртом, а всем телом. Его ноги стучали по столу, а пальцы рук сжимались и разжимались, как будто он хотел что-то поймать, и из него текло яркое, блестящее, и ангел наклонялся всё ниже, и его белые волосы пачкались в этом блестящем.

— Какая музыка, — сказал ангел звонким голосом, и я вдруг поняла, что он говорит не для людей, а для человека на столе. — Ты звучишь как колокольчики. Ещё немного, ещё чуть-чуть.

Человек захрипел. Из его рта пошла розовая пена, как у меня изо рта, когда я чищу зубы слишком сильно и десны кровоточат. Ангел взял какую-то блестящую штуку, похожую на большую иголку, и вставил её человеку в шею. Человек замер. Его глаза стали большими-большими, и из них что-то потекло, но он улыбнулся.

Ангел вытащил из его спины что-то маленькое, красное, похожее на червяка, и положил его в баночку. Все вокруг захлопали. Я тоже захлопала, потому что мои ладони сами собой сложились. Мама погладила меня по голове, и я почувствовала, что её рука дрожит, но она всё равно улыбалась, и я решила, что я хочу улыбаться, как мама, и как тот человек на столе, и как ангел, у которого теперь всё лицо было в красных каплях.

Но потом кто-то закрыл мои глаза.

Ладони были тёплые и очень мягкие. Пахли они странно — чистотой и немного металлом, как когда папа чинит мою игрушечную машинку. Я вздрогнула и хотела дёрнуться, но голос у того, кто стоял сзади, был очень спокойный и тихий, как будто он пел мне колыбельную.

— Не смотри, — сказал голос. — Это неправильная красота. Она для взрослых, а ты маленькая. Ты пока не должна уметь улыбаться так... искренне.

Я не поняла, что значит «неправильная», но мне стало легче. Как будто кто-то снял с моей спины тяжёлый камень, и я перестала чувствовать то тёплое кольцо, которое сжималось в позвоночнике. Я хотела спросить: «Ты кто?», но голос опередил меня.

— Я тот, кто видит цвет. Твой цвет — тишина. Это очень редкое явление. Я запомню тебя, маленькая девочка.

Его пальцы скользнули по моим вискам, и я вдруг почувствовала, что могу дышать. По-настоящему дышать, не улыбаясь. Я вдохнула, и в груди стало больно, но это была хорошая боль, как когда обнимаешь маму после долгой разлуки.

А потом ладони исчезли, и я открыла глаза.

Человека на столе уже не было. Там было только белое пятно, которое быстро затирали тряпками, и ангел с белыми волосами стоял у края сцены и смотрел прямо на меня. Его глаза были светлые-светлые, как лёд, и на губах играла та самая улыбка — красивая, спокойная и счастливая.

Он помахал мне рукой. Я помахала в ответ, потому что это было вежливо.

Тогда я не видела, как на сцене мужчина перестал дышать. Не видела, как его тело, ещё тёплое, погрузили в специальную камеру, чтобы переработать на удобрения для гидропонных ферм. Не видела, как мама держалась за стену, когда выходила из зала, потому что ноги её не слушались.

И тогда я не знала, что через много лет я буду стоять над телом того мальчика, и он впервые в жизни будет кричать от боли, которую я ему подарю.

Тогда я просто была маленькой девочкой, которая хотела, чтобы её не били током за то, что она смотрит на смерть с открытыми глазами.

И когда через месяц маму увели на «Очищение», я смотрела на неё и улыбалась.

Так было правильно.

Глава 1

Я просыпаюсь от того, что позвоночник пытается прожечь мне спину насквозь. Это не боль в привычном смысле слова — это статический разряд, пробегающий вдоль позвоночного столба, когда система «ЭмКарт» фиксирует первый утренний всплеск кортизола. Ты только открываешь глаза, а твой имплант уже знает, что ты не выспалась, что ты боишься сегодняшнего дня, и наказывает тебя за эту слабость лёгким, но въедливым электрическим покалыванием. Как если бы кто-то провёл раскалённой иглой по внутренней стороне рёбер.

Я лежу на спине, глядя в побелевший от времени потолок своей капсулы. Полтора метра в ширину, два с половиной в длину, стены из переработанного пластика, который когда-то был чьим-то контейнером для синтетической еды. Вентиляция гудит ровно, но с лёгким металлическим присвистом — я должна была починить этот клапан ещё неделю назад, но руки не доходят. Или доходили, пока я не поняла, что ремонт этого клапана не приблизит меня к разрушению системы ни на йоту. Тогда я перестала его чинить. Пусть свистит. Это единственный звук в моей жизни, который не контролируется Искусственным Интеллектом.

Мой имплант — L-7, серия «Гармония», вживлённый в девятый грудной позвонок, когда мне было шесть лет. Я помню эту процедуру с ужасающей ясностью: не потому, что мне было больно, — они дали анестезию, от которой у меня полдня текли слюни и кружилась голова, — а потому, что я видела лица родителей. Они стояли по ту сторону стекла операционной и улыбались. Улыбались так широко и так искренне, что их глаза превратились в щёлочки. Я тогда не понимала, почему они улыбаются, пока их дочери вживляют в позвоночник металлический стержень с микросхемами. Теперь я понимаю. Они улыбались, потому что их импланты требовали от них этой улыбки. Система зафиксировала бы тревогу, и их рейтинг упал бы, а падение рейтинга означало, что завтра их могут отправить на «Очищение». Поэтому они улыбались. Я запомнила эти улыбки лучше, чем боль.

Сейчас я сажусь на кровати, и поясница простреливает привычной судорогой. Я делаю глубокий вдох, считаю до трёх и медленно выдыхаю через рот. Имплант чувствует, что я беру эмоции под контроль, и убирает разряд. На секунду становится легче. На одну секунду я снова человек, а не ходячий контейнер с батарейкой в позвоночнике.

Я смотрю на экран, встроенный в стену напротив кровати. Старая модель, ещё с механическими кнопками, но она работает. На нём высвечивается цифра:

Рейтинг ЭмКарт: +12

Плюс двенадцать. Это на два пункта выше, чем вчера. Вчера было плюс десять. Я поднялась на два пункта просто потому, что, когда соседка сверху начала рыдать из-за того, что её муж не вернулся с ночной смены, я не повернула головы в сторону звука. Я сидела на корточках в коридоре, чинила разбитый светильник, и лицо моё оставалось абсолютно невозмутимым. Имплант зафиксировал это как проявление «эмоциональной стабильности» и накинул мне два балла. Соседке, наоборот, скинули за «неконструктивный аффект» — я видела её утром, когда спускалась в шахту лифта. Она сидела на полу, прижав колени к груди, и улыбалась. Улыбалась так, что на щеках дрожали мышцы. Имплант бил её током каждые десять секунд, и она дёргалась, как марионетка, но улыбка не сходила с её лица. Потому что если бы она перестала улыбаться, рейтинг упал бы ещё ниже. Если бы она упала ниже минус пятидесяти, сегодня же вечером её увели бы на «Очищение». А она была матерью двоих детей. Ей нужно было держаться ради них. Или ради того, чтобы они увидели, как их мать улыбается, когда её ведут на смерть.

Я отвожу взгляд от экрана. +12. До «Святых» мне как до поверхности — бесконечность. Тридцать девять баллов отделяют меня от чистого воздуха, синтезированной еды и права не смотреть, как люди умирают. Но мне и не нужно быть Святой. Мне нужно быть незаметной. Ровно настолько серой, чтобы меня не трогали, но достаточно компетентной, чтобы меня не отправили вниз, в Отстойник, где люди режут друг друга тупыми ножами, чтобы почувствовать, что они живы.

Я встаю. Ноги касаются холодного металлического пола, и я вздрагиваю, но без последствий — имплант не наказывает за дрожь, это рефлекс, а не эмоция. Иду к умывальнику. Вода идёт ржавая первые три секунды, потом становится мутно-серой. Я умываюсь, глядя в маленькое зеркало над раковиной. Моё лицо — ничего примечательного. Тёмные волосы, которые я собираю в тугой пучок, потому что длинные пряди мешают работать с проводами. Серые глаза. Кожа бледная, с синеватыми кругами под глазами — я сплю по четыре часа в сутки. Остальное время я либо работаю, либо думаю о том, как всё это остановить.

Я надеваю комбинезон. Ткань грубая, серая, на левом рукаве нашивка с номером сектора и моей профессией: «Инженер систем жизнеобеспечения, сектор G-14». Никаких имён. В Кратере имена — это роскошь для Святых. Для нас только номера и коды. Но я помню своё имя. Кира. Моя мать назвала меня в честь своей бабушки, которая жила ещё до того, как ИИ построил этот город. Бабушка видела солнце. Я не видела солнца никогда.

Я подхожу к своей тумбочке. Это единственное место в капсуле, где я позволяю себе хранить что-то личное. Под грудой старых схем и сгоревших предохранителей лежит он — мой плеер. Старый, допотопный, с царапинами на корпусе. На самом деле это моя глушилка. Я собрала её из частей четырёх разных устройств, которые нашла в мусорном отсеке. Внутри — собранный мной модуль, который генерирует поле, блокирующее сигнал импланта. Я надеваю наушники — они выглядят как обычные защитные наушники для работы с шумными генераторами — и на пятнадцать минут становлюсь свободной. Абсолютно свободной. Система не видит моих эмоций, не анализирует, не наказывает. Я могу злиться. Я могу плакать. Я могу кричать. И никто не ударит меня током.

Я включаю плеер, но звук не идёт. Я просто держу его в руках, чувствуя тепло пластика, и повторяю про себя: «Через два часа. Через два часа я спущусь к Каину, и он даст мне десять минут в тишине. Десять минут, когда я буду человеком».

Убираю плеер обратно. Задвигаю ящик. Надеваю на пояс инструментальный пояс с отвёртками, мультиметром и парой запасных предохранителей. Всё, что мне нужно для сегодняшней смены.

Сегодня — день «Очищения».

Я знаю это, потому что вчера на всех экранах транслировали объявление: «Завтра в Центральном Зале состоится торжественная церемония Возвращения к Истокам Эдема. Все граждане с рейтингом ниже -50 обязаны явиться в пункты сбора. Остальным рекомендовано присутствовать для поддержания Гармонии». Я не из тех, кому рекомендовано. Я из тех, кто обслуживает оборудование в Центральном Зале во время церемонии. Меня поставили в наряд, потому что главный проектор барахлит уже третью неделю, а предыдущий инженер, который пытался его починить, вчера улыбнулся слишком нервно во время проверки рейтинга, и его рейтинг упал до минус сорока. Его уже увели. Так что теперь я.

Я выхожу из своей капсулы в общий коридор. Вентиляция здесь свистит громче, и к этому свисту примешивается низкий гул машин, работающих где-то в недрах Кратера. Наш сектор — G-14, средний ярус. Не так низко, чтобы постоянно дышать смогом, но и не так высоко, чтобы видеть искусственное небо, которое транслируют в верхних ярусах для Святых. У нас над головой просто бетонная плита с проводами и изредка мерцающими лампами.

В коридоре уже полно людей. Они идут на работу, и все они улыбаются. Улыбаются с одинаковым натянутым напряжением — губы растянуты, но глаза пустые. Это не улыбки. Это гримасы. Каждый из них знает: если ты перестанешь улыбаться в общественном месте, имплант зафиксирует негатив, и тебя накажут. Так что все идут, неся на лицах этот одинаковый оскал. Я вижу женщину, которая несёт ребёнка на руках. Ребёнок лет пяти, такой же, какой я была, когда мне вживили имплант. Она улыбается, а ребёнок хмурится, и я вижу, как по телу женщины пробегает судорога — имплант наказал её за то, что ребёнок выражает недовольство. Она сильнее прижимает его к себе и улыбается шире, словно пытаясь передать ему эту улыбку через кожу. Но ребёнок продолжает хмуриться. Он ещё не понимает правил. Он научится. Все мы научились.

Я опускаю глаза и иду быстрее. Не смотрю на них. Если я начну смотреть на них, если я позволю себе пожалеть их, рейтинг упадёт. Мне нужно сохранить +12, чтобы меня не отправили на дно, где даже это жалкое подобие жизни становится невозможным.

Лифт прибывает с лязгом. Двери раскрываются, и я вхожу внутрь вместе с десятком других граждан. Мы стоим плечом к плечу, но никто не говорит. Разговоры в лифте — это риск. Ты можешь сказать что-то, что система сочтёт «негармоничным», и получишь разряд. Так что все молчат. Только слышно дыхание и гул механизмов. Лифт начинает подниматься, и я чувствую, как мои уши закладывает от перепада давления — мы поднимаемся на пять ярусов вверх, туда, где воздух чище, где живут Святые, где расположен Центральный Зал.

Когда двери открываются, меня ослепляет свет. Свет, который я вижу только здесь. Верхние ярусы Кратера устроены так, чтобы имитировать день. Лампы встроены в высокий белый потолок и излучают ровный голубоватый оттенок. Стены покрыты панелями, которые кажутся чистым стеклом. Пол натёрт до зеркального блеска, и я вижу своё отражение — серую фигуру среди белоснежных колонн. Здесь всё стерильно. Пахнет дезинфицирующим раствором и синтетическим воздухом, в котором так мало настоящего кислорода, что у меня слегка кружится голова.

Я иду по коридору к Центральному Залу. По пути я встречаю Святых — они носят белые костюмы, их лица расслаблены, улыбки искренни, потому что они действительно чувствуют эйфорию. Их импланты работают по-другому — они настроены не на подавление эмоций, а на умеренное наслаждение. Им не нужно притворяться. Им хорошо. Особенно в дни «Очищения», когда по вентиляции подаётся смесь эндорфинов, извлечённых из тел умирающих грешников. Они улыбаются не потому, что их заставляют, а потому что их кровь наполнена чужим страхом, переработанным в радость.

Я отворачиваюсь от них и вхожу в боковую дверь, ведущую в технический коридор. Здесь темно и пахнет озоном и горелым пластиком. Это моё пространство — там, где живут провода и механизмы, я чувствую себя в безопасности. Я включаю налобный фонарик и иду вдоль стены, касаясь пальцами кабельных трасс. Мне нужно добраться до щитовой, которая находится прямо над сценой Центрального Зала, и починить проектор до начала церемонии.

Я подхожу к металлической лестнице, которая ведёт наверх, к люку в потолке. Поднимаюсь, откручиваю болты и отодвигаю панель. Я оказываюсь в узком пространстве между потолком и декоративными панелями, откуда открывается вид на весь Центральный Зал. Я смотрю вниз.

Зал огромен. Он имеет форму амфитеатра, рассчитанного на две тысячи зрителей. Сиденья расположены кольцами, и сейчас большинство из них уже заняты Святыми в белых костюмах. Они тихо переговариваются, смеются, попивают прозрачные напитки из высоких стаканов. В центре зала, на возвышении, стоит стол, покрытый белой простыней. Над столом — система хирургических ламп, которые сейчас выключены. Рядом со столом — платформа для проекции, на которой будет транслироваться процесс «Очищения» на всех экранах города.

Я спускаюсь к проектору. Он прикреплён к потолочной ферме, и я вижу, что проблема — в перегреве блока питания. Обычная история — система питания не справляется с нагрузкой, и проектор отключается через каждые полчаса. Я достаю мультиметр, проверяю контакты, заменяю два предохранителя и устанавливаю дополнительный радиатор из старого алюминиевого листа, который я принесла с собой. Это не решит проблему кардинально, но продержится хотя бы сегодня. Ещё полчаса работы.

Я работаю быстро и сосредоточенно. Я делаю это уже четвёртый раз за последние два месяца. Проектор барахлит всегда, но его никто не меняет, потому что в бюджете администрации нет средств на новый. Средства уходят на «Очищение» — на эндорфиновые ингаляторы, на хирургические инструменты, на утилизацию тел.

Когда я закручиваю последний болт, из динамиков раздаётся голос. Мелодичный, холодный, слегка вибрирующий — голос, который я слышала сотню раз, но каждый раз он заставляет мои пальцы на мгновение замирать.

— Граждане Кратера, приветствую вас в этот священный день.

Это Август. Верховный Инквизитор. Лицо режима. Голос, который транслируется по всему городу, и люди замирают, повинуясь ему даже без приказа.

Я смотрю вниз, на сцену. Август выходит из боковой двери, и свет ламп падает на него. Он высокий, худой, с идеально прямыми плечами и очень бледной кожей. Белый хирургический костюм, накрахмаленный до хруста, перчатки из тонкой резины. Светлые волосы зачёсаны назад, открывая лоб. У него аскетичное лицо с чёткими скулами и тонкими губами. Его глаза — это единственное, что делает его непохожим на человека. Они бесцветны. Не серые, не голубые, а пустые, как стекло. Он смотрит ими на зал, и мне кажется, что он видит не людей, а какие-то энергетические структуры.

Я знаю, что он не чувствует боли. Говорят, это мутация — врождённая анальгезия. Он может резать свою кожу скальпелем и не морщиться. И он режет других. Это его работа.

— Сегодня мы вознесём ещё шесть душ к истокам Эдема, — продолжает Август. Он подходит к столу и разворачивает хирургический инструментарий на белой салфетке. Скальпели, зажимы, крючки. Они блестят под лампами. — Шесть грешников, чьи рейтинги упали ниже допустимого предела, обретут гармонию через очищение.

В зале раздаётся лёгкий шум — аплодисменты. Святые улыбаются. Я вижу, как начинают работать насосы, подающие в вентиляцию смесь эндорфинов — воздух в зале становится гуще, слаще. Я чувствую это даже здесь, под потолком: запах синтетического счастья, смешанный с антисептиком.

Я должна работать. Я должна быть незаметной, но я не могу отвести взгляд.

Двери в зале открываются, и входят стражи — мужчины и женщины в чёрных мундирах с нашивками «Инквизитор». Они ведут заключённых. Шестеро человек. Трое мужчин, две женщины, один молодой парень. Все в одинаковых серых робах, с опущенными головами. Но они улыбаются. Улыбаются так же, как моя соседка утром — судорожно, через боль. Их импланты бьют их током за страх, и единственный способ ослабить удары — это улыбаться. Так что они улыбаются, пока их ведут к столу, пока стражи укладывают их на стол по одному.

Первый — мужчина лет пятидесяти, с седыми волосами. Его кладут на стол, руки пристёгивают ремнями. Август подходит к нему и наклоняется, глядя в его глаза.

— Твой рейтинг упал до минус семидесяти трёх, — говорит Август тихо, но его голос передают динамики. — Ты позволял своему гневу затуманивать разум. Ты кричал на жену. Это негармонично.

Мужчина пытается что-то сказать, но из его горла вырывается только булькающий звук — имплант перекрыл голосовые связки. Он не может оправдаться. Он может только улыбаться. И он улыбается, когда Август берёт скальпель.

Я не могу отвернуться — не потому, что меня заставляют, а потому что я должна это видеть. Я должна помнить, для чего я живу.

Август работает быстро и точно. Он разрезает кожу на груди мужчины, вдоль грудины, строго по белой линии. Мужчина дёргается, но ремни держат крепко. Кровь выступает из разреза, тёмно-красная, густая, и стекает в лоток, установленный под столом. Август вводит в разрез инструмент — расширитель рёбер, и я слышу хруст костей.

— Видите, — говорит Август, обращаясь к залу, — мы удаляем не просто имплант. Мы удаляем грех. Мы освобождаем душу от грязной плоти, чтобы она могла вернуться к Эдему.

Он тянет что-то внутри разреза. Я вижу металлический блеск — это сам имплант, та часть, которая вживлена в позвоночник. Август вырезает его с хирургической аккуратностью, и вместе с ним он вынимает кусок спинного мозга. Мужчина издаёт звук — не крик, а низкий стон, потому что голосовые связки уже не слушаются. Его тело выгибается дугой, глаза закатываются.

И тогда в зале начинается эйфория. Я вижу, как Святые наклоняют головы, прикрывают глаза и вдыхают воздух через маленькие трубки, которые торчат из подлокотников их кресел. Эндорфины от умирающего мужчины, его страха и боли, переработанные системой, поступают в их кровь. Они улыбаются не принуждённо, а искренне. Они чувствуют кайф. Они под кайфом от того, что видят сейчас, от того, как Август кромсает тело, как кровь стекает в лоток.

Я вижу, как тело мужчины перестаёт дёргаться. Август извлекает имплант — он кладёт его в прозрачный контейнер, где тот будет изучен и, возможно, использован снова после стерилизации. Тело остаётся открытым, грудная клетка разведена, как крылья бабочки. Внутри — тёмные органы, лёгкие всё ещё двигаются медленно, но умирают.

Август поднимает глаза. И в этот момент я замечаю, что его взгляд направлен вверх. Он смотрит прямо на меня. На моё убежище под потолком. На щиток проектора, за которым я замерла с отвёрткой в руке.

Я не двигаюсь. Я контролирую дыхание. Я запрещаю своему сердцу биться быстрее, потому что если оно начнёт колотиться, имплант зафиксирует страх. Я смотрю на Августа в ответ. Мы встречаемся взглядами на несколько долгих секунд. На его лице появляется лёгкое, почти незаметное выражение — оно напоминает ту холодную заинтересованность, с которой учёный смотрит на необычный образец в пробирке.

Затем он отводит глаза и поворачивается к следующему грешнику.

Я выдыхаю. Я не заметила, что не дышала эти несколько секунд.

Четыре тела спустя, когда на столе остаётся только парень, я заканчиваю с проектором. Теперь он не перегреется, по крайней мере в ближайшие два часа. Я хочу уйти. Я хочу спуститься по лестнице, выбраться в технический коридор и забыть этот день. Но я смотрю на парня. Он лежит на столе, такой же худой, как я в его возрасте. Его лицо искажено улыбкой, которую вымучивает имплант. Он смотрит на Августа, который затачивает скальпель о кожаный ремень.

— Это наш самый младший сегодня, — говорит Август залу. — Ему тринадцать лет. Его рейтинг упал до минус пятидесяти двух. Он поддался зависти к своему брату, который имел лучшие оценки в школе. Но Гармония не терпит зависти.

Я вижу, как парень пытается взглянуть в зал. Он ищет глазами кого-то. Может, своих родителей. Но родители не приходят на «Очищение». Они улыбаются где-то в нижних ярусах, радуясь, что их рейтинг не затронут.

Август подходит к нему. И прежде чем он поднимает скальпель, он снова смотрит вверх, на меня. Я застываю. Я снова перестаю дышать. И я вижу, как он, не сводя с меня глаз, проводит скальпелем по горлу парня. Не глубоко, не смертельно.

Кровь фонтанирует. Не сильная струя, но достаточно, чтобы окрасить белую простыню в ярко-алый цвет. Август делает надрез на шее так искусно, что вскрывает артерию, но не перерезает её полностью. парень корчится, пытаясь кричать, но он не может. Кровь льётся через край стола, стекает на пол и разливается широкой лужей.

Август продолжает работать, но его глаза всё ещё смотрят на меня.

— Интересно, — говорит он тихо, но я слышу. Я знаю, что он говорит это мне. — Какого цвета будет твой крик?

Я слышу его шёпот в динамиках. Он не обращён к залу. Он обращён ко мне.

Я отрываю взгляд. Я собираю свои инструменты, складываю их в сумку и начинаю спускаться по лестнице. Мои руки дрожат. Я чувствую, как имплант начинает нагреваться — он фиксирует мою тревогу. Я должна успокоиться. Я сжимаю зубы, сжимаю кулаки, чтобы перенаправить напряжение в мышцы, а не в эмоции.

Когда я спускаюсь в технический коридор, я прислоняюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза. Вентиляция здесь свистит так же, как в моей капсуле. Я делаю три глубоких вдоха. На четвёртом имплант перестаёт нагреваться — рейтинг остаётся +12. Я справляюсь.