Погоня за судьбой. Часть VI. Память и Воля (завершающая)

Я привалилась спиной к перилам. Холод мрамора просачивался сквозь ткань, напоминая о том, что здесь нет тепла. Здесь нет жизни. Это лишь симуляция покоя, которого у меня никогда не было. А за поворотом лабиринта скрывалась неизвестность – прямо за этим самым поворотом. Но там, за ним нет никакого лабиринта – я уже точно знала это. Мой лабиринт – это такая же выдумка, как и всё остальное здесь.

Туда, где человеку дана роскошь полагаться на свою память и двадцатипятиваттную прогностическую машину, меня будут вести одни лишь инстинкты. И останавливаться нельзя, ведь тогда моя собственная тень, в которой прячутся гальванические демоны, догонит меня.

Нельзя останавливаться. А значит – только вперёд.

Подгоняемая в спину порывами влажного ветра, я решительно зашагала к чёрному провалу в уходящей ввысь зелёной изгороди – из иллюзии в неизвестность…

Глава II. Последний довод

… Ноги несли меня вперёд, но я не отдавала им приказа. Они помнили маршрут лучше, чем я – своё имя. Мир был сборкой из разрозненных деталей: рокот где-то за стеной; синий свет стального шарика, который гудел в воздухе прямо передо мной; далёкие голоса. Всё это не складывалось в картину. Просто шум.

Вдоль огороженного перилами решётчатого серпантина я шла к гигантскому обзорному иллюминатору, отделявшему необъятную галерею от бездны космоса, доверху наполненной едва различимыми мерцающими огоньками. Шар, ведущий меня вперёд, поводил окуляром камеры и мягко помаргивал неоновой стрелкой на круглом боку, повторяя синтетическим голосом, как заведённая шарманка:

— Палуба 4Б, до места назначения сорок метров… Палуба 4Б, до места назначения тридцать пять метров… Палуба 4Б…

Голос причудливо разносился по огромному помещению, пружинил и отскакивал от металла, множился на себя. Впереди, напротив выпуклой прозрачной линзы окна стояли двое – великан в техническом комбинезоне сложился почти пополам, склонился над сгорбленным плешивым стариком в странной и совершенно неуместной антуражу пиджачной паре цвета охры. Отсюда я уже могла расслышать старика, который нёс какую-то техническую тарабарщину:

… — Корректировка вращения должна идти строго по плану. Будьте готовы к полуночи по времени Первого Поселения включить тридцать два двигателя на светлой стороне согласно схеме. Сколько по времени продлится импульс?

— Два часа и десять минут, — пробасил великан. — Суточная угловая скорость вращения планеты прирастёт на… На полградуса.

— Всё так, — кивнул старец. — Через пять циклов сократим планетарные сутки на час, до ста одного часа – и тогда снова сверим все параметры. Сегодня утром я перепроверил расчёты и ещё раз убедился, что с десятипроцентным приростом мощности мы точно не столкнём планету с орбиты… И пожалуйста, я вас заклинаю, если параметры трансляционного движения изменятся хоть на йоту – немедленно докладывайте мне!

Синий шарик моргнул в последний раз, опустился на решётку у ног и электрически сообщил:

— Палуба 4Б. Вы достигли места назначения. Робот-помощник переходит в режим ожидания.

Обернувшись на голос, старичок увидел меня и приветливо улыбнулся, словно встретил старую знакомую:

— Вот и вы, наконец-то. Дискомфорта не испытываете? Как и где сегодня себя ощущаете?

— Я на корабле, — сказала я, больше себе, чем ему – голосом хриплым, через усилие. Я отрешённо разглядывала стальные стены туннеля, протянувшегося вдоль борта огромной махины, висящей в пустоте. — А корабль – космосе. Это… единственное, в чём я уверена. Но больше ничего не помню – даже как добралась сюда… А кто, собственно, вы?

Здоровяк оторвался от планшета и настороженно прищурился на меня. Затем вновь уткнулся в голограмму и, неразборчиво бубня себе под нос, засеменил прочь. Ретировавшись в глубь коридора, он кинул на меня последний быстрый взгляд и скрылся за одной из раздвижных металлических дверей. Мы со старцем остались в коридоре наедине.

— Я – Владимир Агапов, — сказал старичок, вглядываясь в меня. — Простите, что выдернул вас из каюты. Я приказал помощнику привести вас сюда, поскольку капсула будет выпущена с этого борта… Ах, да, вы же только вернулись из лимба и снова ничего не помните. Я всё ещё к этому привыкаю… Да. Сейчас двадцатое апреля по земному календарю, минуло трое суток с момента трибунала. Мы здесь для того, чтобы осуществить приговор, по которому бывшего генерала Крючкова отправляют в криоссылку в сторону созвездия Гагарина…

Старик мотнул головой на обзорную полусферу перед аметистово-чёрной бездной. Вдруг что-то кольнуло внутри, будто подогретым над огнём ножом – странное, чужое чувство, похожее на удовлетворение. Глубокое, почти животное одобрение происходящего. Нутром я чувствовала: то, о чём говорил этот старик, было хорошо. Кто-то плохой понёс заслуженное наказание.

И нутром же я чуяла в груди нечто, что связывало меня с приговорённым, будто тонкая нить взаимоощущений, что часто скрепляет однояйцевых близнецов. Эта невесомая связь была пугающей.

— Что такое криоссылка? — спросила я.

— Вечное путешествие в криогенной капсуле. Её обитатель будет жить, пока работает система жизнеобеспечения. Будет жить и видеть сны – один за другим. — Старик странно посмотрел на меня снизу вверх, блеснули линзы огромных очков в толстой оправе. — Как знать, сколько из этих снов будут кошмарами?

— А что… что он сделал? — Я не знала, кто это такой, прислушиваясь к безотчётному удовлетворению в груди. — Наверное, он чем-то здорово провинился, если с ним решили так поступить.

— Он должен был быть на вашем месте, — вздохнул Владимир Агапов и легонько стукнул тростью о металлический пандус. — Они посчитали опасным убивать его… Эксперимент… — Старец посмотрел на меня, встрепенулся, словно увидел на моём лице что-то, чего быть не должно. — Послушайте, вытащить вас оттуда хотя бы на время – это меньшее, что я смог для вас сделать. Я посчитал этот момент важным для вас, для вашей памяти, и смог выбить для вас этот полёт. Они согласились, и поэтому мне не пришлось выдумывать предлог…

— Я не понимаю, о чём вы, — пробормотала я.

— В этом ваше облегчение и проклятье, — слабо улыбнувшись, пробормотал он. — Воспользуйтесь сменой обстановки, не думайте ни о чём, пока есть такая возможность… Вы готовы засвидетельствовать исполнение приговора?

— Наверное. Не знаю…

— Я буду считать это положительным ответом. В таком случае, давайте не будем тратить время и сделаем это. Запускайте капсулу, — приказал старец в свои наручные часы.

Краткая, едва заметная вибрация колыхнула стальной пандус под ногами. Через несколько секунд под обзорным окном в поле зрения вплыл продолговатый серебристый футляр. Он постепенно уменьшался в размерах, контуры его очерчивала сияющая где-то в стороне двойная звезда, играя сиреневыми отсветами на стальных гранях. И было что-то, что я чувствовала всё отчётливей, едва уловимое где-то прямо под сердцем – чужеродная связь с пленником криокапсулы истончалась, с каждым мгновением растягивалась по мере отдаления футляра.

Сверкнула вспышка, в корме капсулы загорелся синий факел, полыхнул огненным цветком, и криокапсула, стремительно набирая скорость, понеслась прочь, во тьму. Спустя считанные мгновения от модуля осталась лишь мерцающая точка – ещё одна точка среди миллиардов таких же.

Внутри дёрнулось – словно оторвали пластырь с нежной, незажившей кожей. Незримая нить, связывавшая меня с пленником, лопнула, хлестнула морозом по подсознанию, образуя пустоту, которая не была таковой. Смятение овладело мною – как если бы в той капсуле была я сама.

— Как по мне, это весьма жестокое и расточительное наказание, хоть и соответствующее обстоятельствам, — скрипуче заметил мой собеседник. — Я даже не уверен в том, что оно отвечает тяжести содеянного, но решение принимал не я. Бесконечное число пожизненных сроков – и никакой, даже малейшей возможности помилования…

Заточённый в персональный склеп, тысячелетиями летящий сквозь пустоту без точки назначения, без перспектив и без будущего, этот человек обречён превратиться в высохшую мумию. Он более не имел права на свободу и даже на движение, погружённый в истинное, бесконечное одиночество. Всё, что было теперь у него до самого конца – это стук сердца, размеренное дыхание и призраки прошлого…

Я застыла у иллюминатора, и разум медленно соскальзывал во тьму, что уже поглотила капсулу без следа. Эта тьма тянула за собой, суля забвение. А в нижней части выпуклого иллюминатора появилась покатая спина каменистого шара – щербатая и свинцовая, она медленно замещала собой темноту вакуума. Наш корабль возвращался обратно на незнакомую мне планету после недолгого пребывания вне её атмосферы.

Неожиданно на руке зазвенел красочный электронный браслет, расплёскивая гулкую трель по туннелю.

— Лиза? — тихо позвал старик, выдёргивая меня из морока.

Оторвав взгляд от цветастого браслета, я огляделась по сторонам – кроме нас двоих в тёмном стальном коридоре никого не было. Старик обращался ко мне. Несколько мгновений я прокручивала в голове это имя, ощупывала его со всех сторон – «Лиза». Лиза…

— Лизавета, — ласково и по-отечески повторил старец, подслеповато заглядывая в браслет на моей руке. — Ваш баланс нейромедиаторов смещается… Неужели вы перед отбытием пропустили ноотропную капельницу?

— Какую ещё капельницу? — нахмурилась я.

— После неудачного амнезофереза ваше сознание раз за разом теряет реальность и вновь возвращается в неё, — терпеливо, но с глухой нотой утомлённости пояснил он. — Регулярный приём препаратов сглаживает первичный шок после того, как вы вновь обнаруживаете себя в реальности, и помогает мозгу дольше удерживаться в ней, не пугаться её и окружающих явлений. Но, похоже, кто-то недодал вам вашу дозу. Случайно или намеренно… По прибытии я постараюсь поднять вопрос…

— Наверное, прозвучит очень странно, — честно призналась я, — но я и вправду помню только последние пять минут.

— Это похоже на своего рода перезагрузку сознания, периодическую очистку кратковременной памяти. Но с этим можно научиться жить, — увещевал старик. — Специалисты стараются помочь вам изо всех сил, и не последнюю роль играют препараты. Если не хватает напоминаний с браслета, надписей фломастером на руке и персонального помощника… — Удостоенный внимания, терпеливо ожидавший на пандусе синий шар пискнул и подпрыгнул на месте. — Если всего этого недостаточно, попробуем снова приучить вас к контактным линзам и будем транслировать на них памятки хоть ежеминутно…

— Хотите сказать, что в моей памяти совсем ничего не откладывается? — спросила я. — И как долго это продлится? Как вспомнить то, что было час назад? И почему я не разучилась, к примеру, говорить?

— Как я уже сказал, специалисты стараются помочь…

Где-то в желудке медленно вырастало ощущение беспомощности. Беззащитности перед самим временем, которое неслось вперёд, а я бесконечно тонула в болоте прошлого, не в силах даже высунуться и глотнуть воздуха.

— Вы сказали, что меня зовут Лиза, — пробормотала я. — А если бы вы не сказали, кто я? Я бы так и оставалась безымянной, непонятно где и когда?

— К сожалению, традиционные методы перезаписи нейронных связей бессильны, информация исчезает после каждого ухода в лимб…

— Что за препараты мне дают? — резко спросила я.

Старик некоторое время колебался, решался на что-то. Наконец, придвинулся поближе и, понизив голос, произнёс:

— Там, внизу, они пишут всё, что с вами происходит. Официально это часть терапии, материал, который должен будет помочь вам восстановить память… Но вы ведь ни одной записи так и не увидели, верно? — Заговорщицки оглянувшись по сторонам, старик придвинулся совсем вплотную и вынул из кармана пиджака небольшое, размером с монету устройство. — Я… постараюсь немного помочь. Вот, возьмите. Только скорее… — Он сунул мне в руку холодный металлический чип. — Здесь ваш омнитрек с последнего судебного заседания по делу Крючкова. Мне стоило больших трудов его… достать.

— Что это такое?

— Кусочек вашей жизни, запечатлённый на цифровом носителе. Чтобы воспроизвести его содержимое, просто приложите к нейроинтерфейсу в вашем затылке. — Вручив мне чип, старик покачал головой, голос стал шёпотом, в котором слышалась старческая дрожь. — Только ради всего святого, если вас спросят – вы нашли его сами. Впрочем, вы скоро об этом и не вспомните… А что касается самой записи – она самоуничтожится после воспроизведения, чтобы они не вышли на меня. Я не знаю, поможет ли вам это, но моя совесть, по крайней мере, будет чище… И старайтесь почаще подглядывать в шпаргалку…

Старик легонько постучал морщинистым пальцем по моему мехапротезу, и я опустила глаза. На тыльной стороне запястья маркером были выведены тонкие, аккуратные буквы: «Если ноо-баланс упадёт, в рюкзаке в каюте – пистолет и ампулы. Один укол – каждые шесть часов. Я дорожу тобой. Помни об этом». И подпись: «Софи».

— Ну что ж, моё дело сделано, — пробормотал старец и сделал пару шажков в глубь коридора. — Мне нужно идти, я должен ещё раз перепроверить расчёты разгона Ковчега, чтобы терраформирование не сбилось с плана, а вам необходимо вернуться в каюту и как можно скорее принять лекарство. Робот-помощник проводит вас. И ещё кое-что, Лиза… Простите меня.

— За что? — удивилась я.

— За то, что я не могу им помешать.

С этими словами Владимир Агапов развернулся и, припадая на одну ногу, засеменил прочь…

* * *

… Очутившись в полном людей, круглом зале Совета, я невольно застыла – картинка, которую нейроинтерфейс гнал в мозг с чипа памяти, была совершенно реалистичной, словно я прямо сейчас сама находилась в этом зале. Но моё тело не принадлежало мне, я была здесь лишь наблюдателем. Голова вертелась сама собой, оглядывая просторный зал, глаза двигались строго по сценарию, записанному когда-то мною же…

Человек сто расположились на серебристых скамьях, произраставших прямо из пола. Люди были самыми разными – в зелёной, синей и чёрной форме, в рабочих комбинезонах, в неброской повседневной одежде, но объединяло их одно – все они были в непроницаемых серых масках без лиц, с одними лишь чёрными щёлочками прорезей для глаз. В самом центре зала, отделённый от людей пустующим полукруглым столом, в высокий потолок упирался широкий световой столб.

— Подсудимый прибывает на свой последний довод! — громогласно, на весь зал возвестил голос.

Кратко и ослепительно сверкнуло, и когда глаза отвыкли от вспышки, в центре зала стоял человек. Одинокий, зажатый в клетке из света, он стоял и едва заметно покачивался. Непроходимый и почти невидимый силовой барьер вокруг него выдавал себя лишь изредка – когда странная игра света пускала вдоль незримого столба радужную рябь наподобие потревоженного масляного пятна, распластавшегося поверх лужи.

Оценив обстановку, я не обнаружила на себе маску. Сбоку сидела русоволосая девушка, тоже без маски – пожалуй, единственная во всём зале, не считая меня и человека в центре. Девушка разительно отличалась от местной публики – хрупкая, ростом намного меньше остальных, она была похожа на подростка, случайно забредшего в зал консерватории на причудливый моноспектакль. Затерявшись среди плечистых солдат и работяг, она вытянулась в струну и напряжённо смотрела на стоящего в центре зала пленника. Она изучала его.

Почувствовав мой немигающий взгляд, девушка обернулась. На измождённом лице темнели усталые глаза с отчётливыми красными прожилками – кажется, она не спала уже очень давно.

— Лиза? — её шёпот был беззвучным, лишь губы шевельнулись. Она сжала мою руку. — Ты снова здесь…

Я не знала, здесь ли я, но на всякий случай утвердительно кивнула.

— Только вернулась оттуда… Дыши глубже. — Девушка сочувствующе нахмурила лоб и наклонилась поближе: — Мы ненадолго. Сегодня последний довод после оглашённого приговора. Посмотрим на это, а потом сразу пойдём домой. Обещаю.

Я вновь кивнула. Зал тихо шелестел разноголосицей – люди о чём-то переговаривались в ожидании начала мероприятия.

— Я тебе уже рассказывала, но не знаю, помнишь ли ты… Наверное, нет. Так вот… — Набрав в грудь побольше воздуха, девушка заговорила: — Они его взяли. Он не думал, что Дегтярёва эксгумируют снова. Фройде лично вёл осмотр… и нашёл яд. С алюминием. Тот самый, что утаили при первом вскрытии пособники Горячева. — Она с ненавистью глянула в центр зала, на одинокую фигуру в столбе света. — Потом сняли омниграммы со всех высших чинов…

Сидящий спереди хмурый здоровяк в военной форме обернулся, и девушка, понизив голос, перешла на полушёпот:

— Там такое нашли… Сговор, доказательства убийства Дегтярёва… Тайные переговоры с Конфедератами. И знаешь, с кем ещё? — Она сделала паузу и выжидающе выпучила на меня карие глаза. — С Эмиссарами… С теми, которые нас… В общем, безопасники взяли и главврача колонии с заместителями, и высших офицеров Совета. А до суда дотянул только Крючков и один из врачей. Остальные бесследно пропали. И мне почему-то кажется, что их уже нет в живых… Вот как-то так, если вкратце.

Пока я пыталась переварить услышанное, девушка продолжала:

— Это было шоком для всех. Никогда ещё здесь не было таких подковёрных игр… И знаешь, мне кажется, ты была права – людей невозможно переделать. Рано или поздно в любом сообществе появляются те, кто ради власти пойдут на всё… Ну, а потом был трибунал. Закрытый, непубличный, длился аж две недели. А сегодня состоится его публичная, заключительная часть. И вот, собственно, мы с тобой здесь, а вон там… — Она указала на столб света с заключённым в нём человеком, — ключевая фигура заговора, генерал Крючков. Бывший руководитель службы безопасности и правая рука Горячева, бывшего главы Совета Ковчега.

Человек в столбе света не видел тех, кто находился по эту сторону барьера – я уловила это по его подслеповатым движениям, осторожному ощупыванию прозрачных стенок, взгляду, который не мог зацепиться ни за что в зале. И вдруг – в тот момент, когда я на него посмотрела – он взглянул на меня. Лишь на краткое мгновение.

Он завертел головой, взгляд его блуждал, но поминутно возвращался ко мне – каким-то неведомым чутьём он натыкался на меня глазами, выискивал среди присутствующих, как слепец, чьи чувства обострились до предела, перехватывая функции зрительного восприятия.

Странная связь. Я закрыла глаза, и на полотне сомкнутых век появилось оранжевое пятнышко. Едва различимое пятно, как послеобраз от яркого света, пульсировало, становясь то ярче, то тусклее. Стоило сконцентрироваться на нём – и я почувствовала отчётливый ритм. Так билось сердце человека в световом столбе…

Воздух прорезал пронзительный звуковой сигнал, освещение зала приглушилось, а световой столб, оставшийся единственным ярким источником света, пошёл рябью и стал будто бы отчётливей, контрастней.

Мужчина увидел людей, оказался с ними лицом к лицу, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он закрыл глаза. Исчез для десятков масок, стал невидим. Зал замер в терпеливом ожидании, пока человек не покажется из своего последнего убежища – из-за штор собственных век. Даже здесь, в центре внимания и на всеобщем обозрении генерал Крючков умудрился остаться на своих условиях.

В центре, рядом со световым столбом в воздухе соткалась полупрозрачная голограмма человека в плаще до пола, лицо которого скрывал глубокий капюшон. Неведомый прокурор и судья в одном лице, а между ним и полукруглым столом – обвиняемый.

— Я – судебный искусственный интеллект, индекс СИИ-9, ревизия от 01.03. — Голос гремел на весь зал – лишённый тембра, ровный, как гул трансформатора. — Обвиняемый Крючков Антон Савельевич. — Фигура повернулась к арестанту. — Процесс по делу об измене сообществу завершён. Вердикт вынесен. Эпизод с покушением на убийство главы Совета Леонида Дегтярёва снял с вас неприкосновенность личности и памяти. Полученные Судом воспоминания – как долговременные, так и кратковременные, являются подлинными и изменениям не подвергались. В соответствии с «презумпцией не случившегося», ваши мысли и намерения после снятия первой процессуальной омниграммы в расчёт не принимались.

Судья вновь обернулся к залу и твёрдо поставленным голосом сообщил:

— По результатам декомпозиции слепка сознания подсудимого был установлен факт переговоров с представителями как недружественной Ковчегу Конфедерации, так и враждебной внесекторальной цивилизации «Кураторы», чьи действия классифицированы как перманентный акт агрессии. С целью подчинения Ковчега Конфедерации переговоры велись в обход Совета, тайно…

— Вы так ничего и не поняли, — тихо произнёс низложенный генерал.

— Резюмируя все имеющиеся факты, — продолжала безликая голограмма, не обращая внимания на Крючкова, — суд признал подсудимого виновным в измене, сговоре с вероятным противником, пренебрежении человеческими жизнями, подлоге, злоупотреблении служебным положением в составе преступной группы. Вследствие деяний подсудимого погиб старший офицер флота и глава Совета, а прямой приказ подсудимого привёл к гибели двух младших офицеров – Агаты Скворцовой и Архипа Конькова.

Плащ колыхнулся, фигура вновь повернулась к световому столбу.

— Подсудимый, признаёте ли вы свою ответственность за гибель вышеозначенных людей?

— Я слышал список. — Его голос был ровным, без раскаяния.

— Имеете ли возражения по существу?

— Возражения? — он чуть склонил голову. — Против чего? Вы же уже всё решили.

— Сегодня мы собрались здесь для того, — продолжала голограмма, обращаясь к публике, — чтобы подсудимый донёс до присутствующих свой последний довод. Подсудимый имеет право на свободное изложение своих мыслей и на диалог с любым, кто решит показать своё лицо. Всё сказанное здесь будет занесено в протокол, подвергнуто обработке и опубликовано в судебном архиве Информационного Пространства Ковчега.

Голограмма сделала широкий жест, обводя помещение рукой, и бесследно растворилась. Десятки людей в зале сидели неподвижно – они ждали первого, кто поднимет голос против обвиняемого. Кажется, Крючкова не на шутку боятся даже сейчас, когда он совершенно беспомощен.

— Я буду говорить от имени людей, — наконец кто-то спереди сказал твёрдым басом, и тёмный широкоплечий силуэт возник перед световым столбом. — Полковник Матвеев, честь имею.

Силуэт снял маску с лица. Собеседники некоторое время мерили друг друга взглядами, а люди затихли, перестали даже дышать.

— Иронично, — прохрипел подсудимый. — Подчинённый собирается подвергнуть остракизму руководителя. Кем вы меня считаете, полковник? Кто я для вас теперь?

— Вы – предатель и более не мой руководитель, — ответствовал Матвеев. — Вы тот, кто поставил под угрозу существование нашего общего дома.

— Да, ты так ничего и не понял, — вздохнул Крючков с напускным равнодушием. — Как и все вы. Потому что вы такие же, как и они там, снаружи. И вы хотите такими оставаться. Более того – у вас не хватает духу в этом признаться. Даже себе. Кишка тонка…

Шёпот пробежал по залу, прохладный ветер пронёс его вдоль скамей, и вновь стало тихо.

— Я чувствую надменность в ваших словах, — спокойно сказал Матвеев. — Вы отделяете себя от сообщества, ставите себя превыше других. Почему?

— Чтобы ответить на твой вопрос, полковник, я должен начать издалека, — пространно произнёс арестант. — Мы с тобой, Матвеев, учились в одной школе, в параллельных классах. Вместе заканчивали Академию. Из политэкономии ты должен помнить о том, что любая построенная человеком общественная система определяется объектом, который в этой системе присваивается. Помнишь?

Матвеев промолчал, а Крючков снисходительно покачал головой и продолжил:

— Так вот. Когда-то давно на Земле рабовладение, где объектом был раб, уступило место землевладению. А оно, в свою очередь, породило капитализм – отчуждение уже не урожая, а результатов всякого труда. Как известно, все эти системы присвоения – банальная преступность, хоть и очень хорошо организованная. Каждая из них в свою пору казалась их выгодоприобретателям безупречной, но каждая рано или поздно заканчивала свой век на обочине истории колёсами кверху…

Запертый в световом столбе человек был невозмутим, будто не суд шёл, а лекция, где он постепенно входил в привычную для себя роль преподавателя.

— Капитализм тоже закончился, — вещал генерал. — И закончился тогда, когда изъятию у людей подлежал уже не результат их труда, а они сами. Уже не в качестве рабов, нет. Их целеполагание, поведение, чувства. Три величайших изобретения двадцатого века – компьютер, интернет и социальные сети, – созданные для контроля над поведением людей, сформировали неокапитализм, который окончательно утвердился с появлением четвёртого изобретения – нейроинтерфейса. Вот он-то, наконец, и позволил присвоить чужие тело и разум… Инструмент окончательного отчуждения. Добровольного рабства, которое продают как свободу… Ты сам заплатишь за верёвку, на которой тебя повесят, но перед этим поставишь лайк под сгенерированным видео своей казни… Сколько идиотов уже зашили себе в головы эту дрянь?