Погоня за судьбой. Часть VI, завершающая. Память и Воля

– Что тебе нужно от меня?! – Сжав руки в кулаки, я резко обернулась – демон ярости изготовился к нападению, тщетно выискивая цель в пустой беседке. – Зачем ты здесь?! Зачем говоришь мне всё это?!

– Я хочу, чтобы ты ответила на один вопрос, пока ещё можешь. – Повисла пауза, тягучая, как спинномозговая жидкость. – Когда сотрутся все воспоминания, распадутся все модели… что останется в темноте? Кто будет молчать?

Озноб пробрал меня до костей. Я знала ответ. Знание пришло не мыслью, а отсутствием – пустотой в том месте, где должны быть страх, боль, имя.

– Никто, – прошептала я. – Никого не останется.

– Ошибаешься. – Голос прозвучал тихо, почти с жалостью. – Останется ощущение, что должно быть что-то ещё. Ощущение утраты без объекта. Призрак. Это и есть то, что ты называешь душой. Сумма всех пустот.

– Голоса в моей голове, – пробормотала я. – Я всё-таки сошла с ума. Это оно? Расщепление личности? Шизофрения?

– А какая разница? – парировал голос. – Безумие – это всего лишь ярлык, и тебе не станет от него легче. Но ты должна к этому подготовиться. Я не открою тебе секрет – ты и так всё знаешь без игр разума и загадок, которые нужно отгадывать. Всё происходящее – выдуманный мир, контролируемая иллюзия. Защитная капсула внутри энторинальной коры, которая оберегает твою… твою душу… от расщепителя нейронных связей.

Пауза, в которой я слышала шелест – будто старый мир пропускали через огромную мясорубку.

– Выйти можно через лабиринт, – голос понизился до шёпота заговорщика, что говорил сквозь толщу дубовой двери. – Он будет такой длины, которую ты захочешь пройти. Но…

– Конечно, – вздохнула я. – Куда же без «но»?

– Но ты выйдешь отсюда в реальный мир в неизвестном месте в неизвестный момент времени, и ты не будешь помнить, как туда попала. Старик… запер дверь намертво. Но на друг… просунул под дверь лезвие. Отмычку. Им можно вскрыть замок… или перерезать себе горло. Это – единственный настоящий выбор.

– Звучит так, будто я опять вписалась в какую-то безумную авантюру, – отозвалась я. – Сколько вас в моей голове?

– Вписалась, говоришь? – хмыкнула Лимбическая система. – Нет, в историю вписываются великие. А ты – вляпалась. В этом вся ты.

Внезапно тёмный зёв лабиринта показался мне не воротами, а пастью. Холодный ужас сковал тело, и я отступила, поспешно вернувшись в беседку. Я взгромоздилась на мраморную скамью, поджала колени к подбородку и уставилась на далёкий горизонт. Вода и воздух смыкались вдали, рисуя серую размытую линию меж двумя вечностями. Ту линию, что звала и манила своей непознанностью. Ту самую, что веками завлекала путешественников, большие корабли и звездолёты. Ту, что сейчас пугала меня до оцепенения.

Неизвестность.

– И что теперь будет? – обратилась я к невидимой собеседнице. – Куда я попаду?

– Нам не дано этого знать, – ответила Неокортекс. – Но в картотеке для тебя осталось кое-что. Спасательный круг. Воспоминание-связующая нить.

– О том, что было до этого всего? – Я обвела глазами великолепие беседки на скале, и лёгкий солёный ветер обмахнул меня вуалью вечерней прибрежной прохлады.

– Именно так, – сказал внутренний голос. – Подарок от старика. Попытка гарантировать безопасность. Сейчас покажу…

Бессчётные ряды ящиков хрустели тысячами слайдов и хлопали крыльями миллионов птиц. Пространство покрылось рябью, как вода от брошенного камня, и из этой ряби показалась она – моя Логика, моя Боль – уже не две, а одно целое. В её пальцах, зажатая, как украденная драгоценность, мерцала желтоватая карточка. Отсвет реальности.

Я протянула руку, чтобы взять предмет, а она-я кольнула меня волчьим взглядом и сообщила:

– Это перед выходом из лабиринта ты, впрочем, тоже забудешь…

* * *

… – Начисто? – спросила я, с трудом фокусируя взгляд на лице врача. Голос звучал чужим. Реальность, в которой я находилась, вот-вот должна была исчезнуть. Мир изменится до неузнаваемости.

– Только некоторое время до этого момента, – поспешил сообщить умудрённый сединами врач-амнезиолог – старик лет семидесяти. – Разомкнутый нейрон с долей вероятности может потерять часть своих дендритов, которые порой связаны с клетками даже в другом полушарии, но это маловероятно. И не повсеместно.

– Звучит страшновато, – заметила я.

– То же самое можно сделать гораздо проще – метким ударом в голову, – усмехнулся майор Макаров, блеснув глазами из тени в углу помещения.

– Наш способ намного гуманнее и исключает травму. – Старший корабельный врач, а по совместительству амнезиолог, кажется, не оценил тонкий юмор майора. – По сути это серия слабых электрических разрядов, практически неощутимых. Главное – верно рассчитать силу и применить их к нужным точкам…

Моё опрометчивое согласие на эту затею воодушевляло всё меньше. Я уже жалела о том, что не осталась на «Фидесе» и решилась вернуться на Ковчег.

– А что, если я превращусь в овощ? – спросила я, и голос прозвучал глухо, будто из-под одеяла.

– Это маловероятно, – повторил старик. – Как правило, моторные и мыслительные навыки не утрачиваются.

– Как правило? – хмыкнула я. – То есть, возможны и исключения?

– Исключений пока не было. Вернее… – Врач несколько замялся и принялся теребить морщинистыми пальцами лацкан халата. – Были на ранних стадиях испытаний, но сейчас такой опасности нет, алгоритм воздействия на мозг многократно доработан. Узловые элементы памяти – те, что пишутся в юном возрасте и во многом формируют личность – не должны пострадать. Просто исчезнут самые верхние слои воспоминаний о событиях и людях, а ваша память будет достроена, сглажена мозгом, который заполнит и зарастит лакуны.

– А я могу принять участие в заполнении? – с надеждой спросила я. – Ну, знаете, убрать лишнее и оставить что-нибудь приятное.

– Здесь примерно как со сном, – пояснил старик. – Если вы не владеете техникой осознанных сновидений и не умеете путешествовать по снам так, как вам вздумается, всё управление на себя возьмёт мозг. И тогда – держитесь крепче.

Доктор решил пошутить, но вышло неловко – всю шутку испортил его виноватый вид. Крякнув, амнезиолог поспешил отвернуться к экрану и притвориться, что внимательно изучает его содержимое…

Ну что ж, совсем скоро мне предстояло забыть всё происходившее вокруг в последние часы и дни, чтобы исключить даже малейшую возможность срыва некоего хитроумного плана. План этот был разработан без моего участия и должен был вывести генерала Крючкова на чистую воду, разоблачив его подлую игру против своих же соратников. Но я… не должна была знать даже о *существовании* этого плана.

Ну, а дальше-то что будет? Память – это же не архив, из которого можно изъять одну папку. В мозгу всё взаимосвязано, а память непрерывна – одно событие перетекает в другое, звенья цепи крепятся одно к другому. Это паутина, где каждое воспоминание держится на сотне других. Выдерни ад на Пиросе – и что случится с нитями, что ведут к Альберту? К его врачу-перебежчику, этой ключевой фигуре всего плана? Что рухнет вслед за этим?

А дальше? Что ещё я должна буду забыть?

Это за меня решит неведомый компьютерный алгоритм?

Будто в подтверждение моих слов, рядом замерцал в воздухе полупрозрачный голографический экран, испещрённый бегущими столбцами кодов. И сейчас этот экран сосредоточенно изучал человек, которому я доверяла хирургическое вмешательство в свою голову.

Было страшно. И страх неизменно вынуждал меня сделать шаг вперёд. Ещё один шаг, хотя я и так уже зашла слишком далеко.

– Давайте не будем тянуть, доктор, – выдавила я. – В холодную воду лучше нырять сразу вместо того, чтобы дрожать на берегу.

– Либо грудь в крестах, либо голова в кустах? – улыбнулся амнезиолог. – В таком случае настройтесь на правильный лад.

Врач вынул из стерильного контейнера полупрозрачный желейный обмылок – точь-в-точь как тот, который тыкали в меня чёрные мундиры целую вечность назад.

– Что это? – настороженно спросила я.

– Деблокатор сенсорно-когнитивных взаимодействий, – отчеканил амнезиолог. – Поначалу для того, чтобы растормозить сенсорику, мы использовали камеры депривации. По сути – звукоизолированные ванны с раствором. Это было громоздко и долго. После появления деблокатора процесс растормаживания намного упростился. Одна таблетка – и с пластичным разумом можно делать всё, что угодно.

– Ну что ж… Осторожнее там в моей голове, доктор. Не повредите что-нибудь важное, – напутствовала я и закинула в рот прозрачную пластинку.

Она таяла во рту безвкусной слезой. А потом – началось.

Сперва тишина – не отсутствие звука, а выключение внутреннего монолога. Потом – ощущение распахнутых окон в черепе, дуновение холодного сквозняка, что гулял по извилинам. Участки мозга один за другим раскрывались, как цветы – миллиарды нейронов, застывали в ступоре, будто каждый из них средь бела дня увидел над головой северное сияние – а затем стало пусто, безэхо и мерзко уязвимо. Как если бы с меня сняли кожу, оставив одни нервы на ветру. Граница между мозгом и внешним миром истончилась до предела, стала прозрачной.

– Процедура пройдёт безболезненно, – прогудел врач, вынимая из алюминиевого ящика ворох скомканных проводов. – Но в процессе могут возникать аберрации сознания вплоть до галлюцинаций. Мы ведь, если угодно, вламываемся в святая святых – в гиппокамп, в обитель кратковременной памяти и связующий интерфейс с органами чувств. С корой и её долговременными воспоминаниями проще, но вот гиппокамп… Как отреагирует разум – предсказать невозможно.

Отрешённо, будто со стороны, я наблюдала в небольшом зеркальце напротив, как амнезиолог смазал мои волосы чем-то мокрым и холодным, а затем аккуратно натянул на голову сетку проводов.

– Приступаем.

Он набрал команду на сенсоре, его пальцы замерли в сантиметре от экрана, а сам он уставился на меня с прищуром, будто ожидая чего-то.

– Смотрите в зеркало. – Его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. – Так вы будете помнить, кто вы.

– Доктор Градов, вы не боитесь, что они возьмутся и за вас? – спросил вдруг Макаров.

– Я всё равно ничего не знаю, – ответил врач и улыбнулся с таким видом, будто его только что чём-то уличили. – Неведение – блаженство. Я всего лишь выполняю приказ капитана корабля, а он подразумевает амнезоферез и для меня в том числе. Просто в несколько иных объёмах… А вот о вас, майор, не было ни слова. Остаётесь при своих? – Доктор легонько постучал пальцем по виску.

– К моменту входа в атмосферу Ковчега меня уже здесь не будет, – ответил Макаров. – Нам с Фройде предстоит самая ответственная часть.

Краем глаза я видела движение на голографическом экране. Куда-то бежали цифры, неведомым образом отражая работу стирающего устройства. В тишине лазарета врач попеременно смотрел то на меня, то на экран, а майор Макаров изучал что-то на тактическом браслете. Тянулись вязкие секунды…

– Внимание всем, боевая тревога! – зазвенел сразу отовсюду стальной голос – тот голос, что заставлял каждого замереть на месте, будто пойманного с поличным вора, а головы по всему кораблю – инстинктивно задраться вверх, к динамику под потолком.

Макаров замер, тело его как будто мгновенно проанализировало обстановку без единой мысли. Доктор Градов вздрогнул и выронил стилус.

… – Инициирован защитный протокол, – гремел голос. – Экипажам истребителей немедленно занять машины согласно наряду. Операторам орудийных расчётов – первая боеготовность. Основному и вспомогательному экипажу – не покидать посты до сигнала отбоя…

– Майор Макаров, что происходит? – напряжённо спросил амнезиолог.

– Сейчас выясним. – Оникс уже стоял возле настенного селектора. – Адмирал Орёл, что у вас?

– Нападение, – отрезал капитан «Аркуды». – У шестидесятой параллели разворачивается эскадра мелочи. С тёмной стороны на подходе линкор, замыкает пояс торпед. Снаряды скоростные, с термоядерными зарядами – это не предупреждение. Они хотят нас уничтожить.

За закрытой дверью в крошечный кабинет прогрохотали шаги – кто-то быстро бежал по коридору.

– Линкор – это «Голиаф»? – напряжённо спросил майор.

– Он самый. Прыгнул с Земли минуту назад – и рванул с места в карьер. Думал, не заметим атаку, но зрение у нас хорошее. И в запасе есть несколько минут до прибытия первых снарядов.

– Неужто храбрости набрались? – прищурившись, злобно процедил Макаров. – Что будем делать, капитан?

– Не вижу причин вступать в бой.

– А если посбивать торпеды?

– Попробовать можно, Оникс, но с «Голиафом» будет сложнее, – заметил командир судна. – У него на борту «рельсы», лазеры, торпеды, пушки и целая флотилия дронов – хватит, чтобы наделать в нас отверстий. Поэтому я принял решение сразу перейти к запасному варианту, благо здесь нас ничего не держит. Антиразрядники уже ковыряют «дырку» в пространстве.

– Значит, будем прыгать?

– Именно. Возвращаемся раньше срока. Пристегнитесь там покрепче.

Динамик затих. За стеной крупной дробью вновь прогрохотали шаги. Теперь было слышно, как гудит стальное сердце «Аркуды». Напрягаясь, оно качало по электрическим венам корабля энергию для гиперпрыжка, канализировало её сквозь разрядники тёмной энергии в космическое пространство вокруг.

– Майор, мы не можем сейчас прыгать! – голос Градова сорвался в фальцет, он с головой погрузился в содержимое таблиц и графиков на экране. – Я не могу остановить процедуру на пике! Если питание моргнёт…

– Конкретные риски, доктор? – нахмурился Макаров.

– Откуда я знаю?! – Градов закрыл лицо руками, потом резко выпрямился. – Что угодно! От полного стирания личности до пожара в коре! Я не знаю, проснётся ли она вообще! Мы никогда не проводили амнезоферез в момент гиперпрыжка! Это непредсказуемо!

– Не было печали, купила баба порося, – пространно сказал Макаров и вновь вызвал капитана: – Саша, надо остановить прыжок. У нас тут с Фурией «забывашка» в самом разгаре.

– Никак нет, Андрюша, – отрезал капитан корабля. – У меня задача – сберечь «Аркуду» и экипаж. И корабль – в приоритете. Если сейчас тормозить, на перезарядку уйдёт до часа, и тогда придётся проверять машину на прочность… Вы расслабьтесь, всё произойдёт быстро и совершенно безболезненно. Перемахнём домой как пушинка от одуванчика…

– Градов, что у нас со временем? – обратился Макаров к учёному.

Покраснев как рак, врач выпучил глаза и собрался ответить, но был прерван громогласным репродуктором:

– Внимание экипажу корабля! Приготовиться к гиперпрыжку. Запущен предстартовый алгоритм, до перехода тридцать секунд.

Селектор снова смолк, и в голосе Макарова дрогнула сталь:

– Градов, ваш план.

Врач захрипел, будто ему перекрыли кислород. Его глаза метались между мной, экраном и майором.

– Капсула… – выдохнул он. – Изолированная область в эпифизе. Теория… никогда не тестировалась в полевых условиях, но это – единственный шанс. А иначе – лотерея.

– Делайте, – бросил Макаров.

Врач собрался, сосредоточился и вполголоса затараторил мне в самое ухо:

– Я отключу ваше сознание от тела и помещу его в капсулу безопасности – это обособленное пространство…

– ДО ПЕРЕХОДА ПЯТНАДЦАТЬ СЕКУНД, – прогремел репродуктор.

– Капсула? Нет… – Я инстинктивно попыталась отодвинуться. Хватит с меня капсул… – Вы же сами сказали – последствия неизвестны!

– Поймите, иначе никак! У меня нет гарантий того, что вы останетесь в здравом уме! Капсула – это наш однозначный успех в этой области… Мой! Мой личный успех, в котором я, по крайней мере, уверен! И заклинаю вас – смотрите в зеркало, не отрывая взгляда…

Врач ловко перебирал пальцами поверх сенсорной клавиатуры.

– ДО ПЕРЕХОДА ПЯТЬ СЕКУНД.

– Вы перемещаетесь в капсулу… Прямо сейчас! – и старик звонко хлопнул ладонью по сенсору…

* * *

… – И вот мы здесь, – сказало отражение моего отражения – моё второе «я», моя Лимбическая система.

Холодная мраморная скамья без спинки впивалась в седалище. Мельчайшие брызги солёной воды кружились в воздухе, и с каждым ударом волн о камни крохотные частички взмывали ввысь. Они летели вверх, преодолевали невероятные десятки метров, окропляли усеянный пурпурными цветами вьюн и оседали моросью на мраморе.

– Значит, сломалось, – выдохнула я, и ужас, наконец, догнал мысль, впиваясь в горло ледяными когтями. – Стирающая машина… она до сих пор работает. Я чувствую, как внутри головы что-то шелестит и осыпается, как труха.

– Разъединение синаптических связей продолжается, – утвердительно произнесла она-я. – Поэтому Неокортекса больше нет с нами. Она была… сложнее, поэтому разобралась на детали первой. Но нам с тобой здесь ничто не угрожает. Мы можем остаться столько, сколько пожелаем.

– Я не хочу находиться здесь, – сказала я. – Это всё фальшивка, иллюзия.

– Порадуйся хоть чему-нибудь, пока есть возможность, – шепнуло отражение. – Ведь ты наконец получила лекарство от своей неизлечимой болезни. От прошлого…

Скоротечность изменений нарастала и вызывала головокружение. Стирающая машина в голове набирала ход, всё дальше и дальше уволакивая меня назад, в сужающуюся спираль времени. Я барахталась в этом неосязаемом потоке, а машина работала. Маховик делал оборот за оборотом – отщёлкивал секунду за секундой, отстёгивал одну минуту от другой, словно костяшки на старых счётах – сминая время и разлагая ткань прошлого.

Головокружение переросло в первобытный ужас растворения. Я судорожно рылась в старой картотеке, вываливая на пол ворохи мутнеющих карточек, пытаясь на них что-нибудь разглядеть – они таяли в пальцах, оставляя на коже чёрный, липкий пепел. Момент за моментом память ускользала, вбрасывая меня, будто вспышками стробоскопа, на эту жёсткую мраморную скамью – как в первый раз. Связь скамьи с предшествующими событиями распалась.

Я больше не знала, откуда пришла, где я, куда держу путь, а главное – зачем. И почему я сижу на мраморной скамейке в беседке на скале, вглядываясь в несуществующий горизонт?

Размазанная по вектору прошлого, я видела кадры со старинной плёнки, которую отматывали назад, и каждый новый её кадр чередовался с жёсткой скамейкой посреди беседки. Мелькали калейдоскопы лиц и пейзажей.

Я видела сияющее кольцо Врат, разрывающее ночь… И тут же – побелевшую от напряжения детскую руку, сжимающую нож… Закатное солнце уходило за мыс, под которым воздух секли крыльями тёмные предвечерние птицы… Песочную прибрежную полосу стеной заливали брызги, убегающие от рычащего на холостом ходу космического челнока с несчастливым числом во весь борт… Над моей головой разверзлось ярко-голубое небо, а чёрные тени смотрели мне в живот полудюжиной воронёных стволов…

Эта мраморная скамья посреди беседки продувалась ледяным ветром насквозь, и я, стуча зубами от холода и ужаса, сжала покрепче, обняла колени руками…

На журнальном столике был небрежно брошен большой блокнот в бордовом переплёте – витиеватыми буквами на нём было начертано: «Туда и обратно»… На фоне темнеющего грозового фронта посреди адского пекла из безбрежной каменистой равнины взмётывалась к небу плоская сопка, а вокруг неё кружили бесчисленные крылатые чудовища… Ладонь моя плыла по чьим-то шелковистым волосам, обагрённым красными огнями аварийного освещения…

Остались только я, холодный ветер и мраморная скамья посреди беседки – теперь даже Лимбическая система покинула меня…

Церковный алтарь тускло мерцал десятком свечей… Одинокий фонарь во тьме посреди заснеженного поля манил меня, словно последний маяк этого мира…

Мраморная скамья и пронизывающий ветер…

Совсем рядом, на расстоянии дыхания… знакомое лицо. Губы, что шептали что-то важное. Тёмные глаза, в которых тонула боль. У этих глаз было мягкое имя – самое важное имя…

Я ДЕРЖАЛА ЕГО!

Оно было… Оно…

Лицо на очередном слайде уже не имело черт – только бледное пятно, которое ветер сдул с плёнки. Имя уплыло, оставив в памяти зияющую, немую дыру.

Волны уносили меня всё дальше, навстречу прошлому, которое растрескалось, как глиняное дно пересохшего озера. Огромная тень пожухлого дерева заслонила всё, что я знала до этого. Высохший скелет, безвольно опустив корявые ветви, недвижимо возвышался посреди иссечённого чёрными провалами сухого безмолвия. Нечеловеческий страх холодным потом пропитывал одежду насквозь, а перед глазами вихрем кружились картинки, сменяя кабину «Шинзенги» на душные джунгли, две луны Циконии на вечно-дождливые заросли, покосившийся бетонный забор среди болот на белый дом безымянной семьи посреди пшеничного поля. Жизнь наоборот, от конца к началу…

Нет! Нет-нет-нет! Не забирайте! Верните мне память, ведь это всё, что у меня осталось! Верните!..

Когда-то я хотела забыть так много всего! И сейчас, когда целые пригоршни дней и недель нескончаемым потоком сквозь дыру в моей голове сыпались в небытие, словно из прорехи в треснувшем мешке, я пыталась ухватить падающие образы за несуществующие хвосты. Вместе с ними исчезала и я сама. Вываленные в суматошную кучу карточки на полу мраморной беседки были пусты, изображения полиняли и слезли с них чёрными пепельными лохмотьями, которые тут же подхватывал и уносил солёный морской ветер…

И когда водоворот убегающих образов иссяк, выплюнул меня наружу, в груду одинаковых бесцветных карточек, всё прекратилось…

Я чувствовала под собой прохладный твёрдый мрамор.

– Я ничего не помню, – проговорила я в пустоту голосом плоским, как у робота с севшей батарейкой. – Они превратили меня в призрак. В тень без истории.

– Но якорь сработал, – донёсся голос, будто из другой комнаты. – Якорь… Глупости говорят, что он тянет вниз. Нет. Он не даёт пропасть в буре. Он – точка, за которую можно зацепиться, когда всё остальное – уже вода и пена. Способ удержаться на месте.

– И где я теперь? – спросила я в никуда. – На каком месте?

– Ты в полной безопасности, – ответил невесомый шёпот. – Так сказал старик.

Кажется, я слышала это уже много раз – и каждый раз это оказывалось ложью. Я встала, вновь подошла к парапету и облокотилась на перила. Внизу кипел океан, разбивая о скалы шумные буруны. Порывы ветра вторили и подпевали волнам, ощупывая беседку со всех сторон.

– Хочешь, переместимся куда-нибудь? – участливо спросило отражение.

– Нет, – ответила я. – Постою здесь ещё немного, а потом пойду наружу. В лабиринт.

– Хорошо, – легко и непринуждённо согласилось отражение. – Я покидаю тебя прежде, чем ты вновь предложишь мне убраться. Только помни – там, снаружи, не верь никому. И в первую очередь – себе. Там… холодно.

Словно пытаясь согреться, она поёжилась – и медленно растаяла, оставив после себя лишь лёгкий запах страха…

Над мраморной беседкой снова повисло молчание. Теперь говорили лишь волны и ветер. Оглядевшись и не обнаружив рядом с собой ни единой живой души, я вновь уставилась вниз, на далёкие камни.

Кажется, мир, в котором можно полагаться лишь на собственные воспоминания, дарует роскошь неведения. Ведь предвидение даёт знание, знания рождают сомнения, а сомнения вызывают к жизни страх – и вот вместо того, чтобы шагнуть навстречу судьбе, я впадаю в ступор нерешительности. Достоверно зная грядущее, совершила бы я выбор, что был сделан? Бросилась бы вперёд, в неизвестность?

Я привалилась спиной к перилам. Холод мрамора просачивался сквозь ткань, напоминая о том, что здесь нет тепла. Здесь нет жизни. Это лишь симуляция покоя, которого у меня никогда не было. А за поворотом лабиринта скрывалась неизвестность – прямо за этим самым поворотом. Но там, за ним нет никакого лабиринта – я уже точно знала это. Мой лабиринт – это такая же выдумка, как и всё остальное здесь.

Туда, где человеку дана роскошь полагаться на свою память и двадцатипятиваттную прогностическую машину, меня будут вести одни лишь инстинкты. И останавливаться нельзя, ведь тогда моя собственная тень, в которой прячутся гальванические демоны, догонит меня.

Нельзя останавливаться. А значит – только вперёд.

Подгоняемая в спину порывами влажного ветра, я решительно зашагала к чёрному провалу в уходящей ввысь зелёной изгороди – из иллюзии в неизвестность…

Глава II. Последний довод

… Ноги несли меня вперёд, но я не отдавала им приказа. Они помнили маршрут лучше, чем я – своё имя. Мир был сборкой из разрозненных деталей: рокот где-то за стеной; синий свет стального шарика, который гудел в воздухе прямо передо мной; далёкие голоса. Всё это не складывалось в картину. Просто шум.

Вдоль огороженного перилами решётчатого серпантина я шла к гигантскому обзорному иллюминатору, отделявшему необъятную галерею от бездны космоса, доверху наполненной едва различимыми мерцающими огоньками. Шар, ведущий меня вперёд, поводил окуляром камеры и мягко помаргивал неоновой стрелкой на круглом боку, повторяя синтетическим голосом, как заведённая шарманка:

– Палуба 4Б, до места назначения сорок метров… Палуба 4Б, до места назначения тридцать пять метров… Палуба 4Б…