Полная версия:
Манящая корона – 2
Разумеется, настоящими южанами коунтцы считали только себя самих. Соседей–корашанцев, по их мнению (которое приходилось тщательно скрывать, дабы не нанести урона общему делу), южанами можно было называть только с оговоркой. Во всяком случае, в уме, благочестии и верности традициям Юга с коунтцами им было не сравниться! Ну а провинцию Даурр, занимающую промежуточное положение между Югом и Севером, они не согласились бы принять в своё общество ни за какие деньги. За ней намертво закрепилось пренебрежительное название «Приграничье».
Наместник Коунта граф Леман в полной мере следовал местным традициям, имеющим силу закона. Иными словами, был неторопливым, вёл себя степенно, а если гневался, то не терял лица. И не только потому, что обязан был подавать пример всем своим подданным, но и из–за чудовищной, нездоровой полноты. Граф заплыл жиром – и в прямом, и в переносном смысле. Потому что аппетит у него тоже был чудовищным.
Коунтцы взирали на своего господина и повелителя со смешанным чувством. С одной стороны, они его побаивались, поскольку Леман бывал крут на расправу. Особенно когда желудок бунтовал, отказываясь переваривать очередную порцию, которой можно было бы насытить трёх здоровенных лесорубов или пахарей после целого дня тяжёлой работы. В эти минуты попадаться графу на глаза было опасно: страдая от колик, он мог присудить к порке и правого, и виноватого. А иной раз и отправить на виселицу… С другой стороны, в минуты хорошего расположения духа он бывал щедрым и весёлым, мог и наградить, и облагодетельствовать. А главное – он был своим. Южанином до мозга костей. И многие коунтцы в глубине души вздыхали: ах, если бы граф Леман сел на Трон Правителей… Какая хорошая жизнь бы наступила!
Получив письмо из канцелярии Правителя, извещавшее о грядущем заседании Тайного Совета, граф сначала испытал немалое удивление, потом его охватило раздражение, сменившееся подозрительностью и даже некоторым испугом. По какой причине этому недоразумению и пародии на мужчину, восседающему на Троне Правителей, вдруг понадобилось снова созывать высших сановников Империи в Кольруд? Неужели получены достоверные сведения, что эсаны готовятся к войне? Едва ли, уж ему–то, Леману, об этом стало бы сразу известно! Хвала богам, его люди в Эсане не дремлют…
Или это ловушка? Может, Ригун настолько оскорбился, услышав его язвительные слова: «Конечно, если Правителю угодно, он может считать себя главной особой в Империи…», что решил отомстить, даже рискуя вызвать новую Смуту? В конце концов, это ничтожество – внук Норманна, может, взыграла кровь деда… Конечно, вероятность крайне мала, но и её сбрасывать со счетов не стоит. Бережёного, как известно, и боги берегут.
А может быть, Ригун надеется уговорить Совет дать согласие на назначение Хольга, этого презренного выскочки и книжного червя, Наместником Империи? Напрасные надежды. Безмозглая чернь может хоть глотки сорвать, истошно вопя на дворцовой площади: «Хотим Наместника Хольга!!!» – члены Совета никогда на это не согласятся. Даже северяне выступят с ним, Леманом, и его партией в одном строю, слишком уж сильно они ненавидят Хольга. Правитель ничтожен и глуп, но не настолько же, чтобы не понимать самых элементарных вещей! Тем более – не глуп Хольг, как ни печально, это факт. Уж граф–то прекрасно понимает, что больше половины голосов ему ни за что не набрать!
Тогда в чём причина? Зачем беспокоить серьёзных, солидных людей? Заставлять их в такую жару трястись до Кольруда и обратно? И ведь не откажешься… Кодекс Норманна гласит ясно: пропуск заседания Тайного Совета без уважительной причины – очень серьёзная провинность, карающаяся исключением из этого самого Совета. Можно, конечно, прислать письмо, что заболел, приложив к нему свидетельство лекаря… Но лучше всё–таки не рисковать.
На всякий случай Леман срочно созвал свой собственный «Тайный Совет», состоящий из людей, которым безоговорочно доверял. Некоторые из них были членами настоящего Совета и получили точно такие же вызовы из канцелярии Правителя. Закипел жаркий спор (что ж, иной раз и благородные южане могут нарушить традиции и обычаи, ежели дело важное!). Рассматривались самые разные версии причины созыва – от вполне правдоподобных до почти нереальных. К единому мнению так и не пришли. Недовольно хмурясь, Леман раздал указания, как действовать, если – не дай боги–хранители! – его попытаются задержать в Кольруде или, тем более, покусятся на его священную особу, и отпустил приближённых.
После чего торопливо спустился в подвал, захватив с собою ключ от особой камеры.
***Хольг, выждав, пока ликующая толпа немного выдохнется и утихнет, поднял руку, требуя тишины. Кое–как, далеко не сразу, она установилась.
– Дорогие соотечественники! – начал граф и тут же умолк, потому что грянул новый ликующий тысячеголосый вопль. Точь–в–точь как неделю назад, когда толпа собралась у ворот усадьбы.
Теперь же эти ворота были распахнуты настежь, и весь двор, вплоть до лестницы, ведущей к парадному входу, оказался забит простолюдинами, вконец обалдевшими от столь великой чести и удачи. Люди давились, возбуждённо сопели, работали локтями, пытаясь протиснуться поближе к своему кумиру. Они пожирали его влюблёнными глазами, истошно вопя: «Слава Хольгу!»
Стражники графа, выстроившись плотной цепью у подножия лестницы и взявшись за руки, с трудом сдерживали натиск толпы. Дворецкий Ральф, украдкой выглядывавший из–за спины господина, был близок к сердечному приступу из–за столь вопиющего пренебрежения всеми мыслимыми и немыслимыми правилами. Впустить низшее сословие в графскую усадьбу!.. О боги, да куда же катится Империя?!
Немного успокаивали лишь категоричные слова Хольга, сказанные заранее:
– Молчите, так надо! Я знаю, что делаю!
Граф улыбнулся, пожал плечами, потом снова поднял руку: дескать, благодарю за столь доброе отношение, но надо же и меру знать! Дайте мне слово! Возбуждённая толпа вновь через какое–то время утихла.
– Я от всего сердца благодарю вас, добрые люди! – звучным, хорошо поставленным голосом начал речь Хольг. – Поистине, ваше отношение – наивысшая награда для меня!..
«Милостивые боги, да уймите же этих баранов!» – с великим трудом удержавшись от брезгливой гримасы, подумал он, когда толпа в очередной раз восторженно взвыла…
Выжидая, когда бестолковые горожане успокоятся, граф обводил их любящим, благодарным взглядом. Весь его вид свидетельствовал, как он рад и счастлив их видеть. На какое–то мгновение Хольг встрепенулся, встретившись с глазами огромного широкоплечего верзилы. Тот быстро протискивался вперёд, прокладывая себе дорогу в толпе с такой же лёгкостью, как лодка через редкие заросли камыша. На простолюдина вроде не похож… Лицо грубое, словно топором рубленое, а какая–то внутренняя сила и достоинство, присущее только благородному сословию, явно чувствуется! И одет гораздо лучше остальных… Кто же это?
Но граф быстро выбросил эти размышления из головы, потому что кое–как восстановился порядок. Можно было продолжить речь.
– Как вам, наверное, известно, наш добрый Правитель Ригун – да продлят боги–хранители его дни! – созвал заседание Тайного совета. Именно на нём будет рассмотрен вопрос о моём назначении на должность Наместника Империи… – Хольг торопливо замахал руками, предупреждая новую вспышку восторженного ликования.
И ему это удалось. Точнее, этому поспособствовал тот самый здоровяк, рявкнувший во всю мощь бычьей глотки:
– Не смейте перебивать его сиятельство!!!
Раскатистый могучий рёв прокатился по двору усадьбы, заставив тех, кто стоял вплотную к силачу, инстинктивно отпрянуть, зажав уши.
Граф тут же встрепенулся: а ведь этот верзила может оказаться полезным! Ему бы поручить, чтобы и сам орал под окнами дворца в день заседания совета: «Хотим Наместника Хольга!!!» – и сотней других горлопанов руководил… Лишне точно не будет. В самом деле, кто он? Откуда взялся? Похоже, родом из южных провинций: слишком уж тянет гласные, да ещё «его» прозвучало почти как «ехо»…
– Ральф, запомните этого здоровяка! – шепнул Хольг, обернувшись к дворецкому. – Как народ начнёт расходиться, задержите его! Он мне нужен. Только вежливо! Никакого насилия!
Дворецкий лишь чудом не закатил страдальческие глаза. Видимо, и впрямь что–то неладное творится с господином, если он всерьёз думает, будто Ральф способен применить насилие к этому верзиле. Хвала богам, верный дворецкий ещё в своём уме. Такое «дитя природы» ахнет своим кулачищем – и поминай, как звали…
Граф снова заговорил, обращаясь к толпе, причём так, что каждому казалось, будто слова Хольга адресованы ему персонально:
– Будем надеяться, что члены совета – не враги своему народу! Потому что Империя дошла до рубежа, дальше которого отступать некуда! Честные, законопослушные труженики стоном стонут от поборов и лихоимства, воры и разбойники окончательно распоясались, потеряв всякий страх, а дворянство – становый хребет Империи, её опора – в свою очередь, потеряло последние остатки совести!
Вы спросите: а как же Пресветлый Правитель? Неужели он не видит всего этого? Почему не наведёт порядок? – Хольг выдержал небольшую эффектную паузу.
– Соотечественники, наш Правитель благороден и великодушен! У него доброе сердце! Он любит свой народ! Но он окружён негодяями и обманщиками, которые скрывают от него печальную правду! Если я стану Наместником – я донесу вашу боль, ваши нужды, ваши чаяния до Правителя! Он узнает всё от меня, из первых рук! Без всяких приукрашиваний и недомолвок!
– Слава Хольгу!!! – вдруг истошно возопил тот самый здоровяк, который совсем недавно заставил толпу умолкнуть, прервав начавшиеся было восхваления.
Его глаза, устремлённые на графа, сияли безумно–восторженным блеском.
– Слава!!!
И многие сотни людей, столпившиеся на графском дворе, снова подхватили, быстро войдя в ритм:
– Сла–ва Холь–гу! Сла–ва Холь–гу!!!
Граф, прижав ладонь к сердцу, низко поклонился народу. Ликующие вопли мгновенно усилились, хотя это, казалось, было невозможно.
«Точно, бараны… И ведь никому не придёт в голову простейший вопрос: а почему его сиятельство не донёс правду до Правителя раньше? Что, для этого непременно нужно быть Наместником Империи? Безмозглая, презренная чернь…»
Дворецкий Ральф, ахнув, схватился за сердце. Член Тайного совета, граф, кланяется подлому люду!!! Он представил, как отреагировал бы покойный отец Хольга, узнав о таком падении сына, граничащем со святотатством, и поредевшие волосы чуть не встали дыбом. От саркофага в фамильном склепе точно остались бы одни осколки…
Хольг снова поднял руку, требуя тишины. Тотчас вслед за этим замахал руками и верзила, озираясь по сторонам: уймитесь, мол! Граф, инстинктивно подметив, что многие тут же повиновались, окончательно утвердился в своём решении: да, этого молодца надо пристроить к делу! Явно не семи пядей во лбу, но зато усерден и силён, как бык, – вот такие сейчас и потребуются…
– Все слышали моё обещание? Я дал вам слово! А для нас, Хольгов, верность слову всегда была на первом месте! У всех мужчин в нашем роду были недостатки, как у любого смертного, но слова они никогда не нарушали! А вторая наша заповедь – справедливость! Хольги могли быть строгими, но всегда были справедливыми! И вы сейчас убедитесь в этом собственными глазами!
Граф, обернувшись, повелительно махнул рукой. Один из лакеев торопливо вышел вперёд, показав толпе мальчика, которого бережно держал на руках. Сбоку семенила гувернантка Файна, испуганно шепча мужчине:
– Не тряси, осторожно!
– Вот мой единственный, горячо любимый сын и наследник… – голос графа, задрожав, прервался. Он очень умело сделал вид, будто смахивает слезинку, и толпа дружно, растроганно ахнула. – Смысл моей жизни! Вы все знаете, какое страшное горе я перенёс в прошлом году…
Хольг закрыл лицо ладонями.
Сдавленный всхлип вырвался из многих сотен грудей. Чуть не прослезился даже широкоплечий верзила, в чертах лица которого нельзя было уловить даже намёка на сентиментальность.
– И он умирал! Умирал у меня на руках! Лучшие лекари Кольруда оказались бессильны… Ох, добрые люди, какой же ужас я пережил в эти дни и ночи! – граф горестно покачал головой. На его глазах снова заблестели слёзы.
Толпа беззвучно плакала.
– Но, милостью божьей, нашёлся человек, который его спас! Напрягая последние силы, теряя сознание, рискуя собственной жизнью… Вот этот благородный муж, которому я теперь обязан до конца дней своих!
Граф снова махнул рукой. Слуги, пыхтя от натуги, вынесли из парадных дверей кресло с высокой спинкой, в котором сидел бледный, измождённый Гумар.
Люди восторженно заревели, приветствуя героя.
– Хольги умеют быть не только справедливыми, но и благодарными! – воскликнул граф, дождавшись, пока восстановится хоть какая–то тишина. – Вы все знаете, что по законам Империи каждому молодому дворянину полагается иметь личного наставника. А согласно стародавней традиции наставником юного графа может быть лишь дворянин, имеющий звание не ниже рыцарского… Смотрите же!
Хольг эффектным жестом отвёл ладонь в сторону, и подскочивший стражник тотчас вложил в неё рукоять меча.
Граф стремительно приблизился к креслу.
– Сотник Гумар, начальник моей стражи! – сильным, звучным голосом воскликнул он. – В знак благодарности за вашу верность и мужество, а особенно – за спасение жизни моего сына, я данной мне властью посвящаю вас в рыцари. Поскольку вы ещё не оправились от тяжёлой раны, разрешаю вам не преклонять колено. Примите лишь этот единственный удар со смирением и будьте достойны вашего титула!
И граф слегка коснулся мечом плеча сотника. После чего, стараясь опередить нарастающий восторженный рёв за спиной, быстро договорил, повысив голос:
– Кроме того, вы отныне являетесь личным наставником молодого графа. Надеюсь, вы сполна оправдаете эту великую честь!
Толпа заорала, заревела, не в силах сдержать бушующие эмоции… Белый, как полотно, Гумар пытался что–то сказать, умоляюще глядя на господина, мотая головой.
Хольг склонился к нему, делая вид, что хочет обнять. Люди, увидев это, пришли в полное неистовство.
– Сла–ва Холь–гу!!! Сла–ва Хольгу!!! – разносился громоподобный рёв далеко вокруг.
– Не надо, не возражайте! Моё решение твёрдое! – шепнул граф на ухо сотнику. И добавил: – Я всё знаю о вашем сыне. Примите мои сочувствия.
Гумар содрогнулся всем телом, будто в него снова попало разбойничье копьё. Выпрямившись, граф увидел, что по лицу начальника стражи текут слёзы.
Бывший сотник Монк, стоявший в цепи, отчаянно стискивал зубы, чтобы не разразиться самой грубой, чёрной руганью.
***Леман покинул особую камеру, не понимая толком, гневаться ему или радоваться. Видимо, лицо его всё–таки было сердитым, поскольку дежурный стражник тянулся по стойке «смирно» усерднее обычного и буквально пожирал взглядом «начальство», про себя благодаря богов, что надоумили смазать петли как следует, благо масло не своё, а графское: не раздалось даже самого тихого скрипа! Их сиятельство сами убедились, что приказ исполнен в лучшем виде, со всем усердием…
«Я вижу на Троне Правителей крупного человека, известного всей Империи. Он говорит с явным южным акцентом. Но его лицо неразличимо, какое–то размытое… Это потому что многие ему завидуют и думают о нём очень плохо!» – так произнёс истинно ясновидящий маг Хинес, уставившись остекленевшими глазами в Магический Шар. И напарник его, Веллан, усердно кивал головой, опасливо косясь на графа, нетерпеливо ёрзающего на табурете. То ли боялся навлечь гнев, то ли думал, что ножки табурета не выдержат и подломятся под такой тушей…
Почти как в прошлый раз. Крупный человек, говорящий с южным акцентом… Ну, положим, мерзавец просто не решился уточнить: толстый, мол, человек, или того пуще – жирный… «Крупный» – всё–таки вежливо звучит, нейтрально. Что завидуют и даже ненавидят – ничего удивительного, один Шруберт чего стоит, и вся его партия в придачу. Так что наверняка в виде́ниях мага был именно он, Леман. Будущий Правитель. Другого варианта и быть не может! Почему же на душе нехорошо, почему терзают сомнения?
Граф, пыхтя и отдуваясь, взбирался по крутой лестнице. По побагровевшему лицу струился пот.
Пожалуй, всё–таки сто́ит прислушаться к советам надоедливого лекаришки. Разумная умеренность и в самом деле будет не лишней. Надо распорядиться, чтобы к столу подавали поменьше кушаний… А то, не приведи боги–хранители, апоплексический удар хватит! Да, восьми блюд за обедом вместо обычных десяти будет более чем достаточно. Даже семи! Всё равно бо́льшую часть челядь доедает, так заодно выйдет экономия…
***– Могу я знать, каково ваше имя и звание, сударь? – Хольг постарался, чтобы его голос прозвучал должным образом: с безупречной вежливостью, поскольку ему было ясно, что перед ним дворянин, но с чуть заметной ноткой превосходства. Всё–таки он граф, член Тайного совета, да ещё потенциальный Наместник Империи, а это, скорее всего, рыцарь. Если вообще не эсквайр…
Громадный здоровяк, осторожно примостившийся на самом краешке стула, сглотнув слюну, ответил чуть дрожащим от волнения голосом:
– С позволения Вашего сиятельства… Моё имя Гермах! Барон Гермах! – торопливо уточнил он.
Хольг с немалым трудом сдержал удивление, даже потрясение: барон – и так себя ведёт? Сначала затесался в толпу простонародья, а теперь робеет, как невинная девица на выданье…
– Э–э–э… Очень приятно, сударь! Прошу прощения, не могу припомнить… Видимо, вам нечасто доводилось наезжать в Кольруд? Судя по говору, вы из южных провинций?
– Совершенно верно, Ваше сиятельство! Я родом из Корашана…
– Пожалуйста, не надо так церемонно! – с вежливой улыбкой перебил Хольг. – Обращайтесь ко мне просто: «господин граф».
Верзила испуганно вздрогнул: «Простите… Но… я не осмеливаюсь… Уместно ли это? Ваше сиятельство выше титулом, не говоря уже о великих заслугах перед Империей…»
– Вполне уместно! Кроме того, я просто настаиваю! Вы же не захотите огорчить меня отказом, сударь? – граф с притворным огорчением слегка нахмурился.
Великан замотал головой с такой скоростью, что, казалось, она вот–вот оторвётся. В его глазах мелькнул ужас.
– Огорчить ваше сия… то есть, простите, господина графа?! Да ни за что на свете!
– Вот и прекрасно! – одобрительно кивнул Хольг. – Позвольте, сударь, поднять бокал за ваше здоровье!
Он кивнул Ральфу. Торопливо подойдя, дворецкий наполнил вином два бокала.
Огромные крепкие пальцы барона тряслись от волнения так, что вино чуть не расплескалось. Он уставился на Хольга с изумлённым благоговением.
– Ох… господин граф! Какая великая честь! Я не смел даже мечтать… Ваше здоровье, пусть оно будет крепче закалённой стали! – силач заметно смутился, явно размышляя, не покажется ли этот провинциальный комплимент грубым и неуклюжим.
«Ну, безмозглый бык, конечно… Но будет полезен! Непременно будет!» – подумал Хольг.
– Благодарю вас! – подпустив в голос точно рассчитанную толику растроганности, отозвался граф.
Они осушили бокалы. Барон по привычке утёр губы ладонью и тут же, убоявшись столь непростительной оплошности, испуганно заморгал, косясь на графа.
– А что за дела привели вас в столицу, сударь? – спросил Хольг, делая вид, что ничего не заметил. – Если это не секрет, конечно.
– Помилуйте, господин граф, какие могут быть секреты от вашей особы? Я приехал на заседание Тайного совета!
– Что, что? – в первую секунду Хольгу показалось, будто он ослышался.
Несмотря на всю свою выдержку, теперь он не смог скрыть изумления. Заметив это, барон тут же попросил позволения объясниться. И, получив графское согласие в виде кивка, начал свой рассказ.
Хвала богам–хранителям, у него хватило то ли ума, то ли сдержанности, чтобы не пускаться в подробные описания своих бесчисленных любовных подвигов. Дело ограничилось лишь самым поверхностным пересказом. И то графу стоило огромного труда сдержать свою ярость и отвращение. Настолько явственно, во всех подробностях, ему вспомнилась та страшная ночь, когда он по потайному ходу прокрался в охотничий домик, сопровождаемый верным Ральфом, который и раскрыл ему глаза…
– …Тем не менее, мой дальний родственник, барон Крейст, передал мне свои полномочия члена Тайного совета! Из–за почтенного возраста и скверного здоровья ему стало тяжело выезжать из своего поместья даже к соседям, что уж говорить про дальние поездки в Кольруд! Вот он и решил воспользоваться своим правом, уступив место в Совете. Барон откровенно указал в письме, что категорически не одобряет моего поведения. Но, из уважения к памяти моих родителей – упокой, боги, их души! – а также надеясь, что ответственность, сопряжённая со столь почётной должностью, изменит меня к лучшему и наставит на путь истинный, он всё–таки готов рискнуть.
«Барон Крейст… Что ж, такая выходка как раз в его духе! – лихорадочно вспоминал Хольг. – Молчун, всегда державшийся особняком. Не примыкал ни к Шруберту, ни к Леману. Себе на уме… Ни рыба ни мясо. Кажется, у него была только одна страсть – карты…»
– …А вот потом, господин граф, получив вызов из канцелярии Правителя, признаться, я заволновался! Не поспешил ли с согласием? В Совете столько почтенных мужей, известных всей Империи! Одна ваша особа чего стоит! А кто я? Простой барон, небогатый, без связей…Главное – у меня никакого опыта в таких делах! В поединке, конном или пешем, я спокойно выйду против любого противника, только покажите мне его!
Глаза Гермаха возбуждённо сверкнули, и он чуть не ахнул громадным кулачищем по крышке столика. Чудом сдержал руку, иначе от изделия мастера–краснодеревщика остались бы одни воспоминания.
– А здесь–то не оружием надо работать – головой! А я в столице никого и ничего не знаю! Вдруг сделаю что–то неправильно?! Мало того что себя выставлю на посмешище, так ещё и Империи вред нанесу! Вот ужас–то… Поверите ли – так мучился сомнениями, что уже готов был отказаться от этой должности… И тут меня осенило: его сиятельство граф Хольг – вот кто мне поможет! Лучшего наставника мне не найти! Поэтому первым делом, сразу как только устроился в гостинице, помчался сюда, в вашу усадьбу… Тем более и спрашивать дорогу–то не понадобилось, валила толпа народу с криком: «Идём к Хольгу, идём к Хольгу!» Вот я к этой толпе и пристроился…
Гермах умоляюще взглянул на графа.
– Прошу прощения, я понимаю, конечно, это дерзость! Но если бы вы, господин граф, в своём великодушии снизошли до скромного провинциала, помогли бы, подсказали…
Силач, окончательно смутившись, развёл руками и умолк.
«Снизойду, естественно! Можно считать, у меня ещё один верный голос в кармане. И весьма зычный…»
– Сударь, я почту за честь помочь вам! – улыбнулся Хольг. – И, ради богов–хранителей, не надо меня благодарить! Это мой долг, и только. Долг человека и дворянина.
***Человек – существо несовершенное. Бескорыстные подвижники, конечно, тоже встречаются в нашем грешном мире, но их число ничтожно. А обычные, ничем не примечательные люди так уж устроены, что вкладывают в работу все силы и душу без остатка только в двух случаях: ради выгоды или ради спасения жизни. Легко можно понять, что второй вариант куда надёжнее и эффективнее…
Старший десятник графской стражи Гийом, он же Трюкач, лез из кожи вон, стараясь заслужить помилование Правителя. Бывшему разбойнику страстно хотелось жить. А граф твёрдо обещал: если Трюкач приложит все силы, если поможет ему справиться с поручением Ригуна – выхлопочет помилование. Довольный Правитель не откажет своему верному Наместнику в такой малости! Ну, в крайнем случае, чисто для порядка, придётся посидеть несколько месяцев за решёткой – место на службе за ним сохранят… И выйдет с чистой совестью, полностью избавившись от прошлого. Никто уже не попрекнёт, что был в шайке Барона…
Мысли, что можно задать стрекача, уповая на быстрые ноги, везение и на просторы Империи, где беглецу всегда нашлось бы укромное местечко, конечно, приходили в голову старшего десятника. Но больно уж не хотелось расставаться с графской службой! Трюкач, впервые поняв и оценив, что это такое – быть довольно значимой персоной, пусть всего лишь в масштабе графской усадьбы, не хотел прежней жизни. Хватит! Вдоволь повеселил праздных зевак. И горя принёс – хоть отбавляй… Пора остепениться, ведь давно не мальчик. Старший десятник личной стражи графа, члена Тайного совета, – это уже какая–никакая, а величина. Тем более, Хольг не сегодня–завтра станет Наместником Империи… Правда, Тайный совет почти сплошь состоит из его недоброжелателей. Но неужели такой умница, как Хольг, не придумает, как обойти это препятствие? Одна мысль об этом заставляла Трюкача снисходительно усмехаться. Ведь Хольг уже не был в его глазах обыкновенным смертным, хоть и до уровня богов–хранителей ещё не вознёсся.
Выполняя накрепко вызубренные инструкции, Трюкач сновал между усадьбой и трактиром «Золотой барашек», всякий раз вежливо здороваясь с хозяином, мастером Джервисом. Он, естественно, не подозревал, кем является скромный трактирщик, но инстинктивно чувствовал к нему какое–то опасливое уважение. Чутьё бывшего разбойника подсказывало: не прост этот человек, ох, не прост! Хотя в чём это выражалось, Трюкач не смог бы объяснить даже под угрозой пытки.
