Полная версия:
Манящая корона – 2
МАНЯЩАЯ
КОРОНА II
Борис Давыдов
Борис Алексеевич Давыдов – Манящая корона II – Санкт–Петербург: Издательство «Супер», 2025. 18+
www.superizdatelstvo.ru
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.
ISBN: 978–5-9965–3279–7
© Б. А. Давыдов
© Издательство «Супер»
ПРОЛОГ
Кайенн, владелец гостиницы «Ласточка», встрепенувшись, посмотрел на посетителя. Аура, исходящая от этого человека, безошибочно дала понять: маг! Зачем он сюда пришёл? Случайно или ищет встречи с ним? И если ищет, то с какой целью?
– Доброго дня и здоровья, сударь! – сильным, звучным голосом поприветствовал хозяина гость. – Можем ли мы поговорить наедине, где никто нам не помешает? Дело очень важное, слово дворянина! И оно не терпит отлагательств.
– Могу я спросить, каково ваше имя и звание? – после небольшой паузы вежливо отозвался Кайенн.
Услышав ответ, он невольно вздрогнул всем телом. Во рту пересохло, сердце учащённо забилось. Именно это имя и титул его дочка написала на пергаменте вчера, во время Ясновидения!
– К услугам вашей милости, – придя в себя, промолвил Кайенн, постаравшись, чтобы его голос прозвучал спокойно. – Прошу следовать за мной.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава I
– А теперь, сестра, прошу оставить нас наедине! Нам необходимо поговорить о серьёзных вещах.
Хранитель Печати постарался, чтобы его слова прозвучали достаточно вежливо, сдержанно: как–никак он гость в этом доме. Хотя ему очень хотелось отдать распоряжение резким, сердитым голосом, а для пущего эффекта хлопнуть кулаком по столу – заодно высказать родной сестрице и её мужу, графу Зееру, всё, что он про них думает.
Он ведь и приехал к ним, невзирая на отвратительную погоду и такое же самочувствие, именно для серьёзного разговора, не терпящего отлагательств. Но правил хорошего тона ещё никто не отменял. Поэтому, хоть всё внутри дрожало от клокочущей нетерпеливой ярости, пришлось произносить положенные слова приветствия, извиняться за беспокойство, доставленное внезапным визитом, а потом садиться за наспех собранный стол с винами и лёгкими закусками… Глаза бы на них не смотрели! Расшалившаяся печень особенно настойчиво напоминала о себе.
«Идиоты… Ну почему сразу мне не признались, не рассказали правду! Что–нибудь придумали бы! И мерзавец Хольг ничего бы не узнал…»
Воспоминания о жгучем, постыдном унижении, перенесённом всего несколько часов назад, отнюдь не улучшили настроения Шруберта. Он с великим трудом сдержал себя, кое–как дождавшись окончания обязательного ритуала. Начинать ссору с порога – удел низших сословий. Благородный человек сначала вежливо расспросит о здоровье, поделится последними новостями…
Женщина не посмела ни возразить, ни задать вопрос. Послушание старшему брату, накрепко привитое ей с детских лет, сохранилось, несмотря на долгие годы супружества. Торопливо поднявшись, она повелительным жестом отослала лакеев, застывших по обе стороны двери, потом вышла из комнаты сама. Уже на пороге обернулась, метнув умоляющий взгляд сначала на брата, потом на мужа. В её глазах застыл панический испуг.
Дверь плотно затворилась. Шруберт, зловеще прищурившись, тотчас ринулся в атаку:
– Не подскажете ли, где находится монастырь, куда удалилась моя племянница?
При виде того, как задрожали губы Зеера, у него исчезли последние остатки сомнений: знали, знали всё с самого начала! Ни в какой монастырь не отправляли эту дурочку, стараясь уберечь от порочной страсти. Она не из него сбежала, а из дому! Бешеная злоба обожгла Хранителя Печати. Уже не размышляя о правилах хорошего тона и о сдержанности, подобающей благородным сословиям, он повысил голос:
– Я жду ответа! В конце концов, я её родной дядя, хочу с ней встретиться!
– Боюсь… это невозможно! – кое–как выдавил Зеер, на лбу которого выступили крупные капли пота. – Устав монастыря… категорический запрет на связь с миром.
Хранитель Печати скорбно вздохнул, поджав губы. С сокрушённым видом, будто смирившись, развёл руками:
– Ну, если так… Печально, очень печально! Бедная девочка! Эта ужасная история так подействовала на неё… Наверное, она потому и выбрала монастырь с такими строгими порядками!
– Д-да, конечно! – усердно закивал Зеер. – Она, бедняжка, так и не смогла прийти в себя.
– Действительно, бедняжка! – Шруберт испустил ещё более тяжкий вздох. – Подумать только: в столь юные годы отрешиться от всех мирских соблазнов, от естественного зова плоти… Какая стойкость, какая душевная чистота! Впрочем, может, это и к лучшему! Если бы она – не дай боги–хранители! – влюбилась в какого–нибудь бесчестного негодяя, потеряла голову… На весь наш род мог бы пасть несмываемый позор!
Зеер дёрнулся в кресле, как ужаленный.
– А в монастыре ничего не угрожает её бессмертной душе, – ханжеским голосом продолжал Шруберт, умело сделав вид, что не заметил реакции собеседника. – Тем более если там такие строгие порядки! Никаких соблазнов! Размеренная жизнь в молитвах, постах и трудах… Сёстрам, наверное, не разрешаются даже простенькие украшения? Например, кольца?
– Н-не разрешаются, – с трудом промямлил Зеер.
– То есть она оставила все свои украшения дома? – уточнил Шруберт.
– Да, конечно! – торопливо кивнул Зеер, но тут же добавил, даже не заметив, как нелепо это прозвучало:
– Наверное…
– В таком случае не распорядитесь ли принести сюда кольцо, подаренное ей графом Хольгом в честь помолвки с её кузиной? Мне необходимо на него взглянуть.
Наступила мёртвая тишина. Шруберт неотрывно смотрел на мужа сестры, в его взгляде смешались ехидство, гнев и брезгливость. Граф Зеер, застывший, напряжённый, как перетянутая струна, тоже не отрывал взгляда от Хранителя Печати. Так мог бы смотреть беспомощный зверёк на подползающую к нему змею.
– Зачем вам это нужно? – наконец чуть слышно произнёс он.
– Чтобы уличить во лжи и клевете Хольга, этого бесстыжего, беспринципного мерзавца! – с хорошо наигранным негодованием ответил Шруберт. – Представьте себе, он сегодня при встрече показал мне какую–то подделку, утверждая, что это то самое кольцо! Более того, он посмел заявить, что оно было найдено в его усадьбе, снято с трупа какой–то молоденькой потаскушки по кличке Малютка, которая была любовницей главаря той самой разбойничьей шайки…Да что с вами?!
С пронзительным, страдальческим стоном граф Зеер пошатнулся, закрыл ладонями лицо.
– Это следует понимать как признание? – безжалостно продолжал Хранитель Печати. – Не стесняйтесь, лишних ушей здесь нет, а я умею хранить тайны. Тем более если они семейные… – он сделал чуть заметную паузу, – и постыдные!
Зеер медленно повернулся к сиятельному родственнику. У него был вид человека, услышавшего свой смертный приговор. По дрожащему лицу текли слёзы.
– Лейне под утро приснился кошмар, – мёртвым, монотонным голосом произнёс он. – Будто бы наша дочь погибла. Я еле успокоил её… А когда доложили о вашем визите, она ахнула, задрожала всем телом. Шепнула мне: «Это не к добру! Сон!» Всё–таки материнское сердце не обманешь. Бедная девочка! Пусть боги–хранители простят ей и легкомыслие, и грехи… Шруберт заскрежетал зубами.
– Боги–то, может, и простят! А вот прощу ли я – большой вопрос! Как вы могли держать это в тайне?! Почему сразу не рассказали мне обо всём?!
– Помилосердствуйте… Это же такой позор! Да ни у меня, ни у Лейны язык бы не повернулся. Мы готовы были от стыда сгореть.
– А сейчас нам всем грозит куда больший позор! Из–за вашей дурацкой стыдливости мы оказались в руках негодяя Хольга! В его полной власти!..
И Шруберт, побагровев от бешенства, возбуждённо жестикулируя и поминая родословную Хольга самыми грубыми словами, подробно рассказал о разговоре, случившемся в гостинице «Ласточка».Граф Зеер, потрясённый до глубины души, не решился вставить в его гневный монолог ни слова.
– …Теперь у нас нет выбора! – подытожил Хранитель Печати. – Либо мы поможем Хольгу стать Наместником, либо будем опозорены на всю Империю. А заодно лишимся своих мест в Совете. Вы – отец преступницы, я – дядя… Всё строго по Кодексу Норманна! Не придерёшься.
Зеер стиснул виски.
– О боги, боги! – простонал он.
– Боги тут ни при чём! – резко одёрнул его Шруберт. – Не впутывайте их в сугубо земные дела! Куда вы смотрели? Как допустили, чтобы ваша дочка подпала под влияние этого… Барона?! Как она вообще могла в него влюбиться?!
– Не знаю! – чуть не всхлипнул Зеер. – Клянусь всем, что мне дорого! Я сам пытался это понять, и не могу! Просто не могу! У дочки всё было, её ожидало блестящее будущее… Что она могла найти в этом закоренелом негодяе?! Чем он её прельстил?! Уму непостижимо.
– А, ладно! – устало махнул рукой Шруберт. – Прошлого не воротишь. Но хотя бы её служанок вы допросили? Наверняка кто–то помогал ей: носил записки, подготавливал побег…
– Разумеется. Причём с пристрастием! Все они – горничные, камеристка, нянька – клялись, что невиновны. Поскольку ни одна из них не призналась, я приказал казнить всех. Так будет надёжнее.
– Ну хоть что–то разумное сделали! – одобрительно кивнул Хранитель Печати. В самом деле: сохранение такой тайны куда важнее жизни нескольких баб из простонародья…
Но тут же опасливо насторожился:
– А… исполнители? Они не проболтаются? Может, и их следовало бы…
– Они глухонемые! – успокоил его Зеер. – А за моего управляющего, который объяснялся с ними на языке жестов, я спокоен. Он был предан мне, как собака. Такой не будет трепать языком.
– Как понять: «был»? – недоумённо поднял брови Шруберт.
– Несчастный случай на охоте, – усмехнулся Зеер. – Обычное дело… Никто ничего не заподозрит.
– Похвально и разумно! – ещё раз одобрил Шруберт.
***Барон Гермах с нескрываемым удовольствием, хоть и с некоторой опаской, принял на руки ребёнка. Его грубоватое, обветренное лицо расплылось в улыбке:
– Доченька… Какая же она крохотная, какая лёгкая!
– Так девочка–то ещё совсем маленькая! – с заметной снисходительностью, мол, что с этих бестолковых мужиков возьмёшь, тут же влезла Эйрис, неописуемо гордая своим званием «няньки дочери его милости». – Вырастет, всему своё время! Помяните моё слово: как заневестится, писаной красавицей будет! Жаль, что не увижу этого…
– Ну–ну, не говори чепухи! – укоризненно покачал головой отец Дик. – Ты не так уж и стара… Ещё и её первенца понянчишь!
– Ваши бы слова, святой отец, да богам–хранителям в уши! – заулыбалась польщённая Эйрис. – Это моё самое заветное желание!
– Вот я и помолюсь, чтобы оно сбылось, – заверил священник, пребывавший в прекрасном настроении после простого, но сытного обеда, которому он отдал обильную дань. Впрочем, отец Дик всегда любил поесть, что не мешало ему произносить красноречивые проповеди о смертных грехах, к числу которых относилось и чревоугодие. Гермах же едва притронулся к яствам, что изрядно озадачило и огорчило священника. Но выяснять причину столь странного и несвойственного барону поведения он не решился.
Теперь они сидели в беседке недалеко от парадного входа. Барон осторожно, ласково, хоть и неумело, укачивал ребёнка, вполголоса напевая песенку. Священник украдкой наблюдал за этим зрелищем, пряча умилённую улыбку и делая вид, что разглядывает аккуратно подстриженную лужайку, цветочные клумбы, над которыми с надсадным жужжанием вились пчёлы, и фруктовые деревья, обильно обвешанные созревающими плодами… Всё содержалось в образцовом порядке, приятном глазу. «Благодать Божья!» – невольно подумал отец Дик.
Малышка, завернутая в белоснежную кружевную пелёнку, вдруг заворочалась, закряхтела, страдальчески сморщив лобик. Гермах испуганно встрепенулся:
– Эйрис! Эйрис, что это с ней?! Она не заболела?!
– Ох, горе–то какое! – с притворным испугом захлопотала нянька, проворно забирая девочку из рук барона. – Ах, бесстыдница, чуть родного батюшку не обделала! Ну–ка, быстренько в дом, переодеваться!
Выждав, пока нянька отойдёт подальше, отец Дик обратился к Гермаху:
– Не сердитесь, сын мой, я всё–таки спрошу: когда вы намерены признать ребёнка?
Барон чуть заметно нахмурился.
– Святой отец, сейчас не время! Надо немного подождать.
– Сколько? Неделю, месяц? Или, может быть, год? – настаивал священник. – Вы же любите малышку, тут не может быть сомнений…
– Очень люблю! – торопливо и немного резко подтвердил Гермах. – Она – смысл моей жизни. Именно поэтому я не хочу подвергать её риску… – барон запнулся, испытующе глядя на священника, словно раздумывал, стоит ли продолжать объяснения.
– Риску? – насторожился отец Дик. – Неужели вы боитесь, что баронесса так болезненно воспримет эту весть?
– Ах, да при чём тут баронесса! – досадливо поморщился Гермах. – То есть, мне не безразлична её реакция, конечно! Но дело не в этом. Строго между нами, святой отец: мы на пороге новой Смуты. Известия, которые приходят из столицы, очень неутешительны…
– Милостивые боги! – прошептал отец Дик, побледнев и крестясь.
– Конечно, надо надеяться на лучшее. Но если снова начнутся беспорядки, кровопролития… Вы знаете, сколько у меня врагов. И любой из них будет счастлив причинить мне боль! А я не смогу всё время быть рядом с дочерью… Теперь вам понятно, почему я не тороплюсь с признанием?
Священник, перепуганный и дрожащий, молча кивнул.
– Так что пусть пока всё остаётся по–прежнему. Она – моя крестница. Одна из многих. Лишнего внимания это не привлечёт… Да перестаньте вы так трястись! Вы же мужчина!
– Я прежде всего служитель Божий, – сконфуженно пробормотал отец Дик. – Меня ужасает мысль о грядущих беспорядках. Кровь, бесчинства, разорение…
– Вот и молитесь богам–хранителям, чтобы они вразумили людей и отвели Смуту, – смягчившись, улыбнулся барон. – А я, со своей стороны, тоже поспособствую этому в меру своих скромных возможностей.
Священник горестно вздохнул:
– Сын мой, природа щедро одарила вас и силой, и храбростью! Здесь, в нашей округе, вы и вправду влиятельны. Но за её пределами… Кто вас послушает? Будь вы хотя бы членом Тайного Совета… Почему вы так странно улыбаетесь? Разве я сказал что–то смешное?
– Дело в том, святой отец, что сегодня утром мне доставили официальное письмо от барона Крейста. Честно говоря, я давно запутался, в какой степени родства состояли наши семьи… Словом, если и родственники, то очень, очень дальние. Представьте же себе моё изумление, когда я прочёл, что сей почтенный муж уступает мне своё место в Тайном Совете!
Отец Дик ахнул, застыв с округлившимися глазами… Гермах, продолжая улыбаться, договорил:
– Дескать, годы уже не те, здоровье пошаливает… Поэтому, согласно Кодексу Норманна, он готов уступить свои полномочия другому дворянину. Его выбор пал на меня, из уважения к памяти моих почтенных родителей. И ещё барон добавил: до него, конечно, доходили слухи о моём… э–э–э… неподобающем поведении, но, во–первых, одни лишь боги–хранители без греха, а во–вторых, он надеется, что осознание высокой ответственности, павшей на мои плечи, вразумит меня и наставит на путь истинный. Письмо было заверено его личной печатью. Вы представляете, святой отец?! Боюсь, что в первую минуту я был похож на рыбу, вытащенную из воды: только моргал и беззвучно открывал рот! – Гермах расхохотался. – Потом, придя в себя, тут же написал письмо барону, самым почтительным образом поблагодарил за столь великую честь, заверил, что постараюсь оправдать его доверие… Словом, перед вами новый член Тайного Совета! Можете меня поздравить.
***Хольг откинулся на спинку кресла, медленно постукивая пальцами по подлокотнику. Он выдержал небольшую паузу – ровно столько, сколько было нужно, чтобы бывший сотник, застывший навытяжку перед графом, стёр с лица восторженное выражение. Теперь в глазах Монка плескался неприкрытый испуг: уж не навлёк ли он на себя немилость господина, упаси боги–хранители?!
– Вы вернулись очень быстро… – протянул граф с той многозначительной интонацией, которая заставляет даже человека с безупречной репутацией и чистейшей совестью занервничать, чувствуя себя виноватым.
Ну а от репутации Монка остались одни лохмотья, да и совесть была далеко не чиста. Поэтому он вздрогнул всем телом, став удивительно похожим на пса, которого хозяин неизвестно за что пнул или вытянул хлыстом.
– Ос–смел–люсь дол–ложит–ть… – торопливо облизнув пересохшие губы, бывший начальник стражи кое–как взял себя в руки и заговорил чётко: – Торопился исполнить приказ вашего сиятельства! Как было велено: узнав – тотчас же назад, минуты лишней не тратя…
– Ну что же… – Хольг скептически поднял брови. Он видел и чувствовал, что толстяк не лжёт, но не помешает ещё немного напугать, чтобы память обострилась и ничего не забыл. – Раздобыть всю необходимую информацию за столь короткое время… Хм!
Граф отвернулся к окну, сделав вид, что не замечает умоляющего взгляда бывшего сотника, в котором смешались обида и испуг.
Когда час назад дворецкий Ральф доложил ему о возвращении Монка, граф был непритворно удивлён, даже озадачен. Точнее, в первые секунды Хольг испытал самый настоящий гнев, поскольку не привык, чтобы его приказы выполнялись нерадиво, без должного усердия. Он же ясно сказал: выяснить то–то и то–то, лишь потом возвращаться! Но граф быстро обуздал свои чувства. Холодный рассудок, взяв верх, подсказал: Монк ни за что не посмел бы пренебречь господской волей без самой уважительной причины. Во–первых, это граничило бы с сумасшествием, во–вторых, он жизненно заинтересован в том, чтобы граф был им доволен. Наконец, в-третьих, будущий Наместник Империи просто обязан являть собой образец спокойствия и беспристрастности! Тем более если он не собирается оставаться Наместником, а…
Оборвав несвоевременные мысли, Хольг приказал дворецкому передать Монку, чтобы ждал: граф вызовет его, когда освободится. Хотя ему не терпелось узнать о результатах поездки, но – есть дела и поважнее…
Прежде всего надо было ответить на письмо Правителя, делящегося с ним (в который уже раз!) своими мыслями и сомнениями по поводу предстоящего заседания Тайного Совета, – постаравшись, чтобы оно было написано в безукоризненно почтительных выражениях. (Графу, который терпеть не мог малодушного блеяния, более подобающего робкой старой деве, нежели мужчине, сидящему по иронии судьбы на Троне Правителей, это далось очень нелегко, но куда деваться!).
О боги, поскорее бы всё кончилось…
Потом дать очередные инструкции Трюкачу – Гийому, заставить его повторить их слово в слово, чтобы убедиться, что правильно понял и ничего не напутает.
И, наконец, написать письмо графу Шруберту, также постаравшись сдержать истинные чувства, соблюдая приличия. Даже крысу нельзя загонять в угол: от отчаяния может наброситься. Что уж говорить о Хранителе Печати, да ещё если учесть его больную печень…
Только после этого он потянул шнур звонка и велел звать бывшего начальника стражи.
– …Итак? – наконец произнёс граф, снова поворачиваясь к Монку.
Расценив это как разрешение говорить, толстяк снова облизнул губы и начал свой рассказ.
Стараясь не сбиваться на второстепенные детали (он знал, что господин этого не любит), Монк поведал, как они добрались до трактира – ближайшего к речке, за которой и начинался просёлок до той самой деревушки, куда их направил граф. На всякий случай уточнил, что это было заведение третьей гильдии, чтобы господин, упаси боги, не решил, будто его денежки швыряли на ветер!
– Так вот, ваше сиятельство, в этом самом трактире и были люди из той деревни. Мало того – тамошний староста, который заодно управитель барона Кейла, тоже был! То есть, я это узнал, конечно, чуть позже, ведь спешил выполнить приказ! Через самое малое время, только перекусили – снова в дорогу. Хоть все отговаривали в один голос: останьтесь, переждите, гроза, мол, собирается… И впрямь, ваше сиятельство, небо было – что твои чернила! И молнии…
Хольг чуть заметно поморщился, и бывший сотник заторопился с объяснениями:
– Это я к тому, ваше сиятельство, что нам пришлось от речки вернуться, в трактир–то… Добрались до неё – а она–то разлилась, бурлит! Ливень в горах начался, ну и… – Монк сокрушённо развёл руками, всем своим видом говоря: со стихией не поспоришь. – Тут ещё и полило, как из ведра, молнии совсем рядом… Боги свидетели, не перейти было речку! Сунулись бы – утопли бы за милую душу! И приказ вашего сиятельства остался бы невыполненным… Пришлось возвращаться в трактир. Думаю: не навечно же эта гроза! Утихнет, вода спадёт – переберёмся… А там, покуда сидели, разговорились с людьми. И оказалось, что они очень даже хорошо знают Гумара! То есть, господина Гумара… – торопливо поправился Монк, усилием воли сдержав вспышку ярости. – Особенно тот, который их староста, баронов управитель…
Граф с неподдельным интересом подался вперёд:
– Так, так… И что же они рассказали о нём?
Бывший сотник, понизив голос, с явным испугом, к которому, однако, примешивалось злорадное торжество, ответил:
– Ваше сиятельство… Предостережение ваше помню… Клянусь всеми святыми… – и Монк торопливо осенил себя крестным знамением. – Повторю лишь то, что от старосты–управителя услышал. Слово в слово. Буковки не добавлю от себя! Человек он уже немолодой, почтенный, видно было, что все его уважают… Да и зачем ему лгать, с какой стати?! Итак…
Монк начал свой рассказ. Он вышел не очень долгим, но эмоциональным. Граф слушал молча, не перебивая, только губы его плотно сжались, а брови сдвинулись, образовав складку над переносицей. Глаза стали холодными, колючими.
– …А что на похоронах–то творилось – вообще жуть! – скорбно вздохнув, перешёл к заключению бывший начальник стражи. – Управитель говорит, прыгнул в могилу, прямо на гроб, и завыл диким голосом: «Сынок, очнись, прошу! Открой глаза, встань! Прости меня, дурака!» Еле вытащили его оттуда, отбивался, как безумный зверь. Мужики – и те плакали от этого зрелища, не могли сдержаться, а бабы, те вообще ревели в голос… Пил три дня по–чёрному, а потом взял расчёт у своего барона. Мол, не может оставаться там, где всё ему о сыне напоминает. Пойдёт, куда глаза глядят, искать новую службу. Вот так, выходит, он к нам в столицу и попал… господин Гумар–то… – не удержался от последнего ехидного уточнения Монк.
Наступила тишина. Граф молча смотрел куда–то вдаль.
– Что же, благодарю вас, – чуть дрогнувшим голосом сказал он наконец. – Вы исполнили поручение, я сдержу своё слово. Можете считать, что свидетельство о разводе уже в вашем кармане… Да, кстати, надеюсь, вам не надо объяснять, чтобы вы держали язык за зубами? Вашему напарнику передайте то же самое и постарайтесь, чтобы до него дошло. Ступайте!
Монк, на душе которого всё пело, почтительно поклонился и попятился к двери.
Судьба снова повернулась к нему лицом. Теперь граф ни за что не назначит этого наглого выскочку наставником своего сына и наследника! А там… Кто знает, может, сменит гнев на милость, вернёт его, Монка, на прежнюю должность.
Но главное – он теперь свободен! Их брак с Вейлой призна́ют недействительным.
***В провинции Коунт, раскинувшейся на самом юге Империи, жизнь всегда текла неторопливо, а уж в самый разгар летней жары – особенно. Тамошние обыватели своим примером опровергали застарелое предубеждение, будто любые южане горячие по натуре, пылкие и легковозбудимые. Торопиться и давать волю эмоциям в Коунте было не принято, считалось чуть ли не дурным тоном: во–первых, это вредно для здоровья, тем более в жару, во–вторых, известно же, что всё происходит только по воле богов–хранителей. К чему спешка и нервозность, раз всё равно будет так, как богам угодно! Только невоспитанность свою покажешь, людей насмешишь… Хвала тем же богам, в Коунте нормальные люди живут, не то что на севере Империи, особенно в столице – вот уж где гнездо всяких безобразий и пороков!
Да, коунтцы свои обычаи и традиции берегли ревностно, категорически отвергая все «новомодные штучки», приходящие с «развратного севера». Своё было эталоном, образцом для подражания, чужое – ненужным или даже вредным. Сама мысль, что какой–то чужак может быть равен коунтцу, казалась им чудовищной ересью. Кое–как, скрепя сердце, они ещё были согласны признать, что ближайшие соседи – жители провинции Корашан – в чём–то похожи на них. Просто потому, что две самые крупные провинции Империи, вместе взятые, являлись силой, с которой приходилось считаться!
Это был ЮГ. Тот самый Юг, богатый и процветающий, сохранивший свой пышный блеск даже после страшного урона, нанесённого Смутой. Щедро одарённый природой, залитый благодатным жарким солнцем, которому люто завидовал алчный и ограниченный Север – холодный и бедный. А то, что Север именно алчный, бедный и завистливый, для любого коренного коунтца было такой же непреложной истиной, как то, что за ночью приходит утро, а за летом – осень.
