Моя учительница

Но он единственный любил только меня, хоть и выражал свою любовь рычанием и гавканьем. Он подпускал меня к себе и принимал какую-то вкусняшку только от меня. С десяти лет меня стали отпускать с ним одну гулять, и только тогда у меня зародилась страсть гуляния с ним, а он же был и не против. Тогда я стала гулять в разных местах, я не слушала слова матери и заходила куда дальше, чем мне было позволено. Мне не разрешали уходить за железную дорогу дальше куда-то гулять, но я сама уходила, я доходила в разные места, где только можно было и нельзя. Я гуляла одной и той же дорогой, которую полюбила вместе с ним, и всегда мы возвращались уставшие.

Я ненавидела физкультуру, но с псом я постоянно могла бегать или играть.

Физкультуру я не любила по-своему. У каждого ребенка было разное тело и вес, а нагружались все одинаково, и поэтому у меня всегда по этому предмету были и выходили тройки. Да и учительницу я не очень любила по этому предмету. Я замечала, что её шутки были слишком странными, которые не понимала даже я, особенно меня злило то, что ей постоянно что-то не нравилось во мне. Моя роспись простой буквой «Д». Ей что-то не нравилось ещё, а особенно я ненавидела физру только потому, что на этом уроке были постоянно игры с мячом.

Мой класс же, который ненавидит меня, не принимал ни в какие игры, поэтому я сидела только на скамейке и поэтому получала тройки, и учительнице было плевать на этот случай, хотя я всегда просила какое-нибудь занятие для себя, чтобы получить в четверти четверку, а не тройку. Я готова была отжиматься, приседать или ещё что-нибудь, но не играть в мяч со своим классом.

Конечно же, будто также специально мяч швыряли в меня. Когда они отбивали его, то как будто не случайно он летел именно в меня. Я помню один удар, который отозвался мне прямо в челюсть, я думала, что я останусь без зубов уж точно от такого удара, а учительница лишь ответила, что нужно меньше сидеть в телефоне и следить за мячами. За ними нельзя, кажется, было уследить. Каждый летел сам по себе, и уворачиваться был ещё тот ад, а кроме телефона я больше не знала, чем себя занять.

Я не выдерживала почти четыре урока физры в неделю. Постоянные эти ссоры в начале урока, почему нету спортивной формы, хотя я не понимала, чем не устраивали джинсы и простая белая футболка. Я не покупала спортивную одежду, только потому что не видела смысла в ней, ведь у меня и так была одна футболка и джинсы, и этого мне было куда достаточно.

Я вовсе не любила шопиться или иметь кучу одежды. Мне хватало лишь парочку, чтобы было что надеть, а дальше уже меня не волновало, что будет. Летом я особо любила носить все закрытое, пока мать уговаривала меня купить шорты или что-то открытое из обуви, чтобы в такую жару я не умирала в пекле. Я же отказывала от таких затей, потому что из-за моих комплексов я не могла появиться на людях в чем-то вроде шорт с такими ногами или в открытой обуви, что выглядело смешно.

Я любила все закрытое, потому что понимала, что если открываться так сильно, то будет куда хуже.

Глава II

Простая ночь, которая выглядела куда интереснее, чем все другие. Луна светила сегодня очень ярко, было видно очень хорошо.

Я же эту ночь предпочла просто провести в тишине, когда мать предложила мне пойти с ней в магазин, но мои глаза были подняты только на темное небо. Луна светила ярко, куда ярче, чем кажется во все остальные разы.

Да и день сегодня выдался не очень хорошим. Родители снова поссорились, вот так, неожиданно. Обидно, что их ссору я застала и мне пришлось снова услышать их крики и с усталостью вздохнуть, опуская свою голову на стол, пытаясь забыть об этом как страшный сон. За весь июнь они поссорились раз десять точно, зато мирились очень быстро.

В моей семье никогда не звучало слово «извини» или «прости». Всегда все извинения были сделаны действиями. Поэтому я не очень понимала слов извинений, но и не принимала действий в свою сторону. Для меня лучше была тишина и музыка.

– Ты видела, что она публикует? Бред, как такое вообще можно смотреть? Воротит. – Подруга снова встретила меня днём следующего дня, пока я гуляла с псом, и показала мне истории моей одноклассницы.

Ярик вовсе приболел, он не так радостно бегал и гулял, поэтому я старалась не отнимать его время и дать ему больше отдыха, выводя лишь быстро. Вчера он вовсе отказался от еды, и я очень сильно взволновалась по этому поводу, но никому не говорила, кроме матери, которая сказала, что мы отвезем его в больницу.

– Я давно уже бросила её в черный список, чтобы мне не приходили её истории. – Ответила я, наклоняясь, когда Ярик, слегка скуля, присел рядом, сделав свои дела.

– Мда, я всё ещё помню, как ты рассказывала мне, что они налетели на тебя ни за что.

Да, эту историю я думала давно вычеркнуть из своей памяти, но после напоминания я снова вспомнила тот день. Я тогда только в соцсетях увидела своих новых одноклассниц, что снимали какой-то бред, и, мельком оглядев их аккаунт полностью, я забыла об этом как страшный сон, предпочитая забыть. Только вот я, как понимаю, они не забыли. Когда классная руководительница дала понять, что ей скинули какое-то видео, где они висели на канате в спортзале, то все взгляды обратились на меня, а после, когда они узнали, что я смотрела их аккаунты, угрожали меня избить. Конечно, такого не произошло, либо они сбежали, но клеймо от такого осталось, хотя я ничего и не делала в их сторону.

– Не напоминай, ещё тот ад был. Будто сдались мне их видео, но скажу, посмеялась я хорошо. – Засмеявшись, я опустила свою свободную руку в карман куртки, нащупав там телефон.

– Они, кстати, давят на тебя до сих пор или нет? Продолжение истории я так и не узнала.

– Неа, но и слава богу, только раздражает, что постоянно они снимают свои никому не нужные видео в классе. Ты же знаешь, я ненавижу участвовать на каких-то видео или фотографиях.

– Ну, я даже твоих фотографий и в интернете-то не видела.

– Об этом и речь. Выставлять себя и после на посмешище.

Я вовсе не любила себя, чтобы выставлять что-то с собой. Я не любила находиться на фотографиях рядом с классом или вовсе быть на них просто. Я ненавидела, когда на меня кто-то мог направить камеру или снимать, для меня свой комплекс остался с третьего класса, когда меня захотели снять, пока я переодевалась на физкультуру.

– А ну-ка, глянь, ты бы согласилась быть на фотографии с кем-то близким? – шутливо спросила подруга, убирая свой телефон в карман.

– Именно? С семьёй терпеть не могу, да и у нас даже фотографий совместных-то нету, о чем тут говорить.

– Тц, не строй дурочку, я имею в виду не семейное дело.

– С твоими намеками я перестану тебе рассказывать всё.

– Ну что?! Я же в шутку!

– У меня сейчас настроение не для шуток. Не могу понять, что с моим псом, заболел.

– Водили к врачу?

– Я бы сама сводила, но загвоздка в том, что я даже не знаю, что мне и говорить врачам.

– А родители?

– Ну заняты, конечно же, на работах, я не могу смотреть, как он мучается.

Мой взгляд и подруги опустился на моего пса, который сидел рядом со мной, слегка шатаясь и падая на ровном месте, скуля и начав тянуть меня в сторону дома.

– Тогда я пойду, я и так задержалась из-за тебя.

– Ну ладно, если что, пиши мне.

Зайдя домой, он сам же подбежал к своему месту, и я присела на корточки, пристегнув его и предлагая воды или хотя бы еды, что была в миске у него и кошек. Даже одна из кошек, его любимица, поняла, что с ним происходило что-то не так, и всё время проводила рядом с ним, вылизывая и не подпуская ни кота, ни вторую кошку. Вот это я и считала какой-то любовью, всё же она защищала его от других и также находилась рядом.

Ярик не принимал ни еды, ни воды, ворочая носом и рыча на меня слегка, давая понять, что не хочет.

– Ну поешь ты хоть что-нибудь, твою мать. – Я откинула миску обратно, заметив, как у него уже выступали рёбра без еды. – Всё рычишь и рычишь, я же лучше пытаюсь, хоть меня ты послушай.

Ярик, поняв, что его рычание не действует и укус по руке, фыркнул, но выпил немного воды, чтобы дать мне понять, что просто не голоден. Почти весь день я просидела на кухне с ним, пока готовила себе еду, изредка предлагала ему тоже, но он отказывался, отворачиваясь и сворачиваясь клубочком в своей постели.

Из-за занятости делами по поводу книг я не всегда могла уследить за ним, поэтому заменяла меня кошка, сидя рядом с ним и изредка мяукая, оборачиваясь ко мне, и мне приходилось отрываться от книг, чтобы придвинуть воду ближе к псу и также еду, которую я и не убирала.

Вечером, когда мать пришла с работы, я устроила ссору, говоря, что так больше продолжаться не может и я переживаю сильно за него, потому что уже почти третий день он отказывался от еды да и на улице вёл себя очень слабо, даже и пяти минут не проходило, как он просился обратно. Она же вздохнула устало, пообещав, что когда отец будет на выходном, то свозит пса в больницу.

Я ненавидела его вместе с взятой матерью. Потому что всегда слышала от отца слова о том, что этот пёс ему не сдался, а тут, когда уже третий день он сам наблюдал что-то неладное с ним, то будто специально задерживался на работе допоздна, приходил усталым и говорил, что слишком много дел на работе и не может ничего сделать.

Но тут и я стала пропадать из дому. Когда наступил июль, то с первого же числа я ушла работать на завод, поэтому дома меня не было с пяти до часу дня, а когда я приходила домой, видела, что Ярик хоть и слаб, но тявкает слегка радостно, веля своим хвостом при виде меня в коридоре.

– Когда? – вновь поинтересовалась я холодно, упираясь об косяк, глядя на мать, что вздрогнула, сидя на кухне, и повернула голову на меня, слегка сдвигая банку пива в сторону.

– Завтра, вот обязательно завтра мы отвезём его в больницу.

– Меня надоедают эти кормления завтрашним днём, я уже не верю вам. – Сухо отрезала я, опустив опечаленный взгляд на Ярика, в чьих глазах ещё томилась надежда только на меня.

– Правда завтра, у меня тем более отпуск, мы отвезём его, обещаю.

Я ничего не ответила и просто молча ушла из кухни. Но, на удивление, правда на следующий день, когда отец приехал забирать меня, то открыв заднюю дверь, на меня выбежал Ярик, который гавкнул на меня и выглядел так, будто не страдал всю эту неделю от болей. Я засмеялась, поняв, что ему стало легче, и взяв его на руки, села в машину. Руки были в грязи, как и вся одежда, но я не придала этому значения, поглаживая его.

Я была рада только тому, что ему правда стало лучше, и когда мы вышли из машины, он сам же потянул меня ближе к стадиону, где мы гуляли, и мне удалось даже погулять с ним целый час.

– Эх, старик, в ноябре уже четырнадцать будет. – Пробубнила я себе под нос, присев на одно колено, поглаживая его рыжую шерсть, когда он рыкнул на меня, слегка обижаясь от слов. – Да ладно тебе, почти одногодки.

– Вылитые.

– Ах ты... – Я резко обернулась, заметив подругу за спиной, и вздохнула, испугавшись. – А можно так не подкрадываться? Я вообще-то сама уже не молода, чтобы выдерживать такое.

– Да ладно тебе, я гляжу, работа идёт только лучше. – Подруга опустила глаза на мои светлые джинсы, что были испачканы в грязи.

– Да к черту эту садовницу, сука. – Ответила я, фыркая. – Блять, мне самое тяжёлое, а моей напарнице лёгкое! Это что за разнообразие такое? Ну да, конечно, я куда сильнее буду, чем моя напарница, которая, мне кажется, и граблями-то управлять не умеет.

– Зато научишься дворской жизни, а что насчёт парней? Последний раз ты говорила мне, что недовольна ими, почему?

– Тоже самое. Как не обед и я не прихожу отдыхать, так они постоянно сидят в коморке! Сука, я не понимаю, им реально работы не дают или дают на пять минут? Тогда дайте мне работу парней, я тоже справлюсь хорошо. Один волосы отрастил, как женщина, другие двое и вовсе, мне кажется, не научены какой-то жизни.

– Да ладно тебе, вопрос времени ещё. Тебе надо будет с ними работать целый месяц, не забывай.

– Жалко, что зарплату не дают за большой труд, я там пашу всех их вместе взятых. Работнички тоже.

– Прикинь, тебе заплатят больше их всех! – посмеялась она, скрестив руки на груди. – Я уверена, директор смотрит в окно и просто рад от твоей работы!

– Ага, очень сильно. Как я узнала от матери, что мы будем работать прямо под окнами директора этого завода, то я думала, это миф какой-то, а оказывается, правда. Даже не сесть отдохнуть, пахать почти четыре часа до обеда.

Хоть работу и старались выдавать лёгкую для нас, то лишь костюмы рабочих и жилетки мешали. В них было как в адской бане, когда под палящим солнцем приходилось работать, так ещё и просили надевать кепку на случай, чтобы не получить солнечный удар. Каждый день уже на протяжении пяти дней мы работали под окнами директора, но самым больным для меня было сидеть и вырывать траву рядом с цветами. Эти розы, шипы, которые кололись мне в пальцы сквозь перчатки. Я помнила, как мои пальцы были все исколоты этими шипами, а кровь проливалась на каждую из этой розы, пока я работала с каменным лицом, не показывая признаков того, что мне больно.

Но я заметила, что работу тяжелее выдавали мне. Я была сначала недовольна этим, потому что понимала, что моей напарнице выдавали простое задание вырвать уже умершие цветы рядом с живыми, а мне буквально приходилось лазить в грязь и колоть себе пальцы и руки об шипы, или же таскать тяжёлое. Но после обида опустилась, когда я поняла, что такую работу выдают равно, ведь ей было уже пятнадцать, а значит, она оставалась до трёх дня, а я всего до часу.

Если смотреть на своих напарников-парней, то мне казалось, что они вовсе ничего не умеют. Я удивлялась, как в буквальном смысле могли принять на работу парня, у которого волосы были как у девушки длинные, или же другого, у которого казалось, он даже не видит сквозь свои пряди.

Я всегда порывалась что-то сказать в их сторону, но молчала, потому что не хотела наживать себе врагов, поэтому всё это выслушивала моя подруга, которая тоже вставляла свои шутки и фразы в сторону таких парней.

– Ну... Я не понимаю. – Снова сказала я, пока мы шли медленно дальше ближе к моему дому.

– Мне интересно, как они будут работать дальше, ну, по типу, что они вообще что-нибудь умеют?

– Деньги у мамы просить умеют, это точно, мне кажется, их мамы, устав от того, что сыночка просит денег, решили отдать на работу, пусть узнают хоть, каково это.

– Ты тоже впервые на работу пришла.

– Я хоть обучена многому из-за своей семьи, в которой мне приходится буквально выживать, а там, мне кажется, уже ничего не поможет, либо я не знаю, какую работу они выполняют, что почти постоянно сидят в коморке. – Огрызнувшись, я пожала плечами, поняв, что это прозвучало очень грубо с моих уст.

– Слушай, я переведу тему. А ты не встречалась со своей учительницей? Ты мне давно ничего не говорила об ней.

– Что? – я замерла, подняв свои брови и оборачиваясь к подруге на половину. – Нет, не встречались, последний раз был в середине июня, я даже не знаю.

– Ну, мне стоило просто спросить, я испугалась, что, возможно, что-то случилось.

– Ты решила за место меня начать что-то?

– Ну что ты, конечно нет, ты давно молчала об ней, и мне было интересно. – Подруга специально сделала немного грубый голос, решив проверить меня, и на меня это подействовало слишком сильно.

– Я попрошу не выражаться об ней в грубом ключе, или я вмажу тебе.

– Эй! Я просто проверила, как ты отреагируешь, я поняла уже, что на неё нельзя ни смотреть, ни говорить об ней плохого, я поняла. – Она подняла свои руки, делая шаги назад. – Ой, ну я побежала, всё, пока.

Я взглянула вслед своей подруге и двинулась к дому ближе, задумавшись, не грубо ли я сама обращаюсь к людям, которые пытаются осквернить её? Я казалась уже как хищник, что защищал свою собственность, и не хотелось бы казаться в глазах Марины Юрьевны слишком странно, ведь она бы не поняла, что я бы старалась донести до неё или пыталась бы.

Вернувшись домой, я передала пса матери, уходя в комнату, где, сев в кресло, сняла с себя грязную одежду, переодеваясь и после отдавая маме на стирку. Её отпуск должен был окончиться через три дня, и я была рада, что хотя бы во время обеда я смогу уходить к ней в цех, а не оставаться в коморке и просиживать всё время одна. Еду я не брала с собой, приходила уже после работы и ела, а вечером отказывалась от еды, что после стала ошибкой, ведь на утро сил уже не было, и казалось, я себя по кускам собирала во время обеда, ощущая, как адски болят ноги, поясница, живот, да вовсе всё тело.

Следом за адской болью в теле пришли и адские головные боли, что отдавали в левый глаз. При этой боли я буквально не могла существовать. Ни таблетки, ничего не помогало, и я пару раз, ощущая такую боль, думала вырвать себе глаз или лучше просто умереть, чем терпеть этот ад. Но даже сквозь всё это я всегда стояла стойко на ногах и не пищала, что мне больно. Я научилась скрывать всю свою боль в теле ещё с раннего детства, когда жаловалась матери на боль где-то, а она переводила всё на себя, говоря, что ей тоже больно и она только пришла с работы.