Моя учительница

Меня и правда сдерживала лишь она. Я думала уйти со школы, уйти на домашнее обучение, потому что уставала от этих оскорблений на себя. Но лишь она сдерживала меня от этих идей. Марина Юрьевна, она хоть и не была близка ко мне, но из-за нее мне и хотелось ходить в школу. Сидеть уроки и каждый раз дёргаться, как нервная, ожидая, когда наступит её урок.

Я ненавидела свои привычки, которые мне достались с детства. Кусание губы до крови. Дёрганье ногой так яростно, что мне кажется, тряслось всё, что угодно. Кусание кожи рядом с ногтями рук. Я ненавидела это в себе, но и спрятать это от себя я не могла.

Мои родители не предпочитали видеть этого или вовсе не хотели. Лишь сводили на то, что мне пора уже в психушку, но я не отвечала им на эти слова. Я лишь рада стала, что перестала делать уроки под взглядом матери, который мне кажется, при малейшей ошибке разрывал листы бумаги. Я ненавидела это время, когда приходилось делать всё под её взором и получать крики. Особенно когда она была недовольна в некоторые дни, то делать уроки становилось невыносимым.

Я даже не старалась что-то сделать под её взором. Я постоянно косячила в черновике и старалась всё делать слишком медленно и муторно, особенно если дело доходило до математики. Этот предмет для меня сам по себе был плохим, если я вспомню свое детство и то, как с класса второго меня стали бить ремнем за её решение простых задач.

Математика играла для меня плохую шутку, отчего я старалась увиливать от этого предмета. Я врала, что по нему ничего не было задано, а сама же ночью делала уроки и старалась выучить тему в тишине. Да, только ночью мне приходила тишина, когда родители засыпали, переставая давить на меня или что-то требовать в помощи, в которой они и не нуждались даже, но всегда мешали мне по любому поводу, будто специально.

Я всегда уходила в песни. Наушники для меня были спасением. Я всегда надевала их и старалась отвлечься от всего, что происходило рядом со мной. Конечно, погружаться в музыку я могла только ночью, когда мне опять же никто не мешал, так как днём были ещё те проблемы для такого.

От песен у меня также появлялись сюжеты для моих книг. Но по большей части я отрезала половину сюжета, чтобы он казался куда интригующе.

Но когда наконец нам отдали дневники, сказав лишь одно: «Настали каникулы», я выдохнула, радуясь. Конечно, без троек в четверти не обошлось, но я была и рада, что хотя бы не двойки, и всегда задавалась вопросом, почему именно тех детей у нас в классе, которые вовсе не собираются учиться, не убирают на второй год? Я так бы была счастлива, если бы убрали почти половину таких детей, и правда, они разве что шумят, оскорбляют, а сами же даже ничего не напишут.

В этом ключе стоит моя одноклассница Виталина, из-за которой наш класс и наша репутация была испорчена в грязь. Её оскорбления, её никому не нужные выговоры про учителей, после которых мы все получаем. Когда меня посадили с ней с седьмого класса, я ощущала, что сижу не с человеком, а с монстром.

– Тебе ли не надоедает оскорблять учителей? Буквально твоя дорога в никуда. – В один из разов спросила я у неё на скучном уроке.

– И что? Они же это потом забывают и относятся ко мне хорошо.

– Тебе это не всегда будут преподносить на блюдце, у всех свои рамки дозволенного имеются.

– И что? Плевала я на этих училок, особенно на вашу училку английского. Блять, объясняет так тупо, я не понимаю даже, что она говорит, вот наша, она куда лучше. И пошутит, и урок проведет.

Казалось, мои зубы превратятся в мелкую крошку от того, как я их сжимала, что даже мои жевалки напряглись слишком сильно. Если вспомнить себя на тот случай, я еле сдерживалась, чтобы не сказать на весь класс такое же оскорбление в их сторону учительницы.

Я бы посчитала, тут все наоборот. Их учительница куда более непонятна. Сколько бы наш класс не совмещали именно у неё, я просто сидела в телефоне, так как не понимала ничего. Она позволяла своей же группе шуметь, кричать, а в этом уроке пыталась провести какой-то урок, где даже слов по-английски-то не понятно, а больше всего она обращается к детям, которые в её группе тупее, как доска деревянная.

Я никогда не понимала смысла сравнения двух людей. Я и вовсе не понимала, каким даром таким, как им, доставались совмещенки с моей учительницей английского. В любом случае они хоть и сидели притихшие, но это не меняло факта, что выходя из её кабинета позволяли себе оскорбить её, говоря, что было очень скучно.

Я так была рада в конце четверти снова узнать, что у Виталины кучу двоек, я так была рада узнать это и думала, что, может, уже в седьмом классе дойдет до учителей, что надо оставить её на второй год. Конечно же, она выдвинула мне о том, что мама не оставит её так просто и обязательно даст согласие на перевод в другой класс.

Да такие и в принципе не развиваются, но я ничего не ответила ей.

Когда наступил июнь, я почти не ощутила этого месяца. Врачи, документы. Особенно нервы трепали родители, говоря, что нужно куда быстрее пройти всех врачей, а бабушка не понимала, в чем мой смысл идти работать в таком возрасте, так ещё и на завод. Каждый день для меня была будто пытка. Мне казалось, что в моё тело втыкали что-то огненное, но когда приоткрывала глаза, понимала, что мне это нужно стерпеть ещё немного.

Но когда врачи были окончены, я отказывалась после садиться в машину отца. Я ходила пешком, потому что ненавидела его ещё сильнее за его слова и то, что он снова и снова принижает мои заслуги. Мать же сама ничего ему не говорила, а если бы я начинала с ним ссору или же старалась крикнуть также в ответ ему что-то обидное, она всегда говорила, что из-за того, что я делаю, то и денег получать в дом не будем.

Я его же ненавидела с самого детства, когда он появился в нашем доме. Сначала он сам себя преподнес так грубо. Выпивал, избивал мать, снова бухал, а после также, и всё по кругу. Когда мне было ещё шесть или семь лет, я помню четко, как он постоянно пьяный указывал что-то матери, влезал с ней в драку или же старался сделать что-то плохое.

Но на тот период своих шести или семи лет я жила не одна. У меня была ещё и старшая сестра, которая, поняв, что дело тут кончится очень плохо, просто обокрала мою мать, забрав всё золото, украшения, всё, что возможно было, и убежала из дома. Я всегда раньше думала, что её поступок был очень плохим, особенно я винила себя здесь, когда рассказала маме о том, что я сестре проболталась, где был её кошелек и где она прятала деньги, думая получить лишь слова о том, что я не должна была говорить ей об этом. Я очень свято думала, что сестра мне и правда купит ту вещь, которую я так мечтала давно, но когда она ушла, то не исполнилась моя мечта, а мать, вместо того чтобы спокойно дать мне понять, что не стоило так ей всё говорить, лишь накричала на меня и свалила всю вину на меня.

Поэтому я никогда не говорила вслух, если видела, что что-то происходит или кто-то что-то делает. А ожидание какие-то или подарки для меня также стали простым словом, ведь я не всегда доверяла таким словам от людей, понимая, что они могут обмануть, и в итоге эти обещания останутся в воздухе.

Казалось, становясь подростком, я поняла поступок сестры и понимала, что хочу повторить его тоже. Если вернуться в мое детство вновь, мои родители почти не интересовались мной. Отцу было плевать, а мать была зациклена на моей учебе, которую из-за этого я стала ненавидеть всё больше и больше. Я ненавидела отца за его поступки с моими зверьками. Я помню, как он в своем припадке чуть не убил моего любимого кота, сдавив ему шею так, что казалось, ещё немного, и она хрустнет, как у птенца.

Я помню весь тот ужас, который всплывает в моей голове как чёрное пятно. Из души постоянно вырываются такие гадкие воспоминания, от которых я не могу себя деть.

Ведь у памяти нет срока годности, так ведь?

В воспоминаниях всплывали те дни первого класса, когда он, узнав, что я взяла у него деньги на проезд на работу, разозлился так сильно, что я помню, как бегала по комнате, умоляя перестать, а он только и хватал под локоть, пиная ногой со всей силы мне в спину. Возможно, поэтому сейчас я не могу нагружать себя тяжестью, от чего начнет адски болеть спина и сама же поясница.

Я помню тот случай, когда после продленки в первом классе я пришла вся в крови. Когда нас вывели на улицу, мой одноклассник погнался за мной с плохим намерением, и я упала на асфальт, что был сломан, и мои колени, как и ладони, сбились в кровь. После этого я не могу спокойно стоять на коленях, либо ощущаю такую же адскую боль, но отцу было наплевать, и, увидев меня всю в зелёнке почти, лишь посмеялся, говоря, что так и нужно было.

Я помню свой Новый год, ужасное зрелище. Когда в новогоднюю почти ночь мать готовила на кухне, чтобы успеть до боя курантов, я же сидела рядом со столом, поглядывая в коридор, где был подарок от него. Отец принес пьяным робот-пылесос, сказав, что это подарок для матери, а мне же принес огромный набор конструктора, который я так сильно хотела. Да, свой первый конструктор «Лего» я стала собирать уже в пять лет, а после лишь наборы увеличивались и становились больше. Я с лёгкостью могла собирать наборы 18+, даже не поведя бровью, понимая, что они должны быть для меня сложными, но это было слишком легко.

Мать тогда уже была не в духе, прося меня выключать этого робота, ведь он постоянно залазил в коридор, что ей не нравилось. Конечно, я не могла противиться словам мамы и поднималась, медленно подходя к нему и выключая его. Первый, второй, третий раз, когда я включала, то отец вставал, включая его снова, крича на нас, чтобы мы его не выключали, ведь он хочет видеть, как его подарок прекрасно справляется с уборкой.

На четвертый раз, подойдя снова к пылесосу, чтобы выключить его, я отошла медленно, садясь обратно на стул, обращая свое внимание на руки матери, которыми она наносила соус на хлеб, чтобы после положить в противень и добавить начинки. Отец приподнялся, устав, кажись, включать его, и, взяв в одну руку эту махину, будто она ничего не весила, он швырнул её прямо в мою сторону. Когда я увидела это, я даже не стала прикрываться, будто ожидая, когда я получу это в голову и наконец пойму смысл своей жизни, но инстинкты сохранения сами по себе сработали, и я быстро прикрыла голову руками, наклоняясь, и пылесос влетел в другой край стола рядом с матерью, упав. На противне всё ещё осталась та вмятина на бортике.

Я помню смутно, что было дальше, но я отчётливо помню их ссоры и крики, пока мать с дрожащими руками старалась помочь мне и зеленкой замазать царапину на затылке, что появилась от острой железки. Я помню также, как он выхватил меня из рук матери, вышвыривая в подъезд, закрывая передо мной дверь, оставляя меня в простых колготках и футболке, пока я дрожала от холода.

Мать после вылетела следом, закрывая дверь, и на улице, что позвонила в полицию, когда они приехали, то его забрали, но я не понимала, почему полиция не сделала ничего и отца отпустили слишком рано своего срока.

Я помню, как смотрела в одну точку, сидя на своей кровати, понимая, что весь Новый год был испорчен и вся та радость, которая всегда приходила в этот день, — оно все испарилось. После такого я перестала с радостью наряжать ёлку, или я вовсе не появлялась за столом вместе с ними в бой курантов. А они уже пробили лично для меня несколько лет назад, только вот... Они пробили раньше, когда я смогла это увидеть, стоя на улице.

Что говорить дальше, то это лишь то, что мать дала ему новый шанс, когда он пообещал закодироваться и перестать так много пить, и пообещал найти новую работу. Только я уже не питала страсти к его словам и стала только копить ненависть. Конечно, он и правда всё сделал так, как обещал. Перестал пить, бросил свою старую работу и нашел новую, где ему стали платить больше, но со мной он больше не мог связать даже пару слов, потому что общалась с ним я сквозь зубы.

Свой день рождения я тоже ненавижу. Я каждый раз считаю его не праздником, а простым днём, в котором просто наступает новая дата твоего возраста. С самого детства я видела, как у других детей были прекрасные дни рождения. Свечи, торт, подарки. На моём же — мрачность. Родители не уделяли на мой праздник мне внимания, они даже и не делали мне подарков больших. Простое слово «с днём рождения», а также простой салат и всё. Торт я всегда мечтала со свечками и какой-нибудь интересный, с каким-нибудь моим героем, но мне покупали самый дешёвый, разрезая на куски и кидая мне в тарелку один из них.

Мой день рождения стал для меня просто грязью, и я бы никогда в жизни бы не подумала, что смогу его отпраздновать нормально, воплотив свои мечты в реальность.

Каждый такой праздник ассоциировался у меня только с болью прошлого, которое никуда не уходило, поэтому я никогда старалась не присутствовать на этих праздниках. На День матери я никогда не танцевала со своим классом и не готовила какие-то красивые открытки для мамы. Когда я была ещё в садике, то поняла, что ей вовсе неинтересно то, что я делаю для неё. Она не приходила на эти церемонии, даже просто не брала день на работе, поэтому, когда дети бежали к мамам и дарили подарки, я сидела молча на стульчике, едва сдерживая слезы, а после комкала свою открытку или рисунок, выкидывая его.

Когда заходили разговоры о том, кто что подарит маме на этот праздник, я просто молчала, потому что я не могла ей что-то подарить или это было отвергнуто.

Поэтому, не получая материнства от своей настоящей матери, я будто и правда стала цепляться за других взрослых женщин, которые казались для меня умнее, с которыми бы я хотела связывать слова и находить темы. Я не понимала, как для меня могла стать матерью моя собственная учительница английского, но я ощущала, как сильнее бы хотела и тянулась к ней.

Находясь ещё в седьмом классе, я не знала, как проявлять любовь к таким людям, поэтому я постоянно лишь молча смотрела и впитывала все те привычки, которые проявляла моя любовь.

– Тебе ли не обидно, что лето началось? Мда, уже середина июня, я ещё даже не ощутила этого. – Подруга шла впереди, дёргая ногой, когда мой пёс рычал на неё, отгоняя от меня.

– Чего должно быть обидного? Я и рада, что хотя бы лето, а не каждый день запара с этими уроками. – Я пожала плечами, улыбаясь и поднимая свою голову, смотря ей в затылок.

– Тебе будто бы в радость, мне нет.

– Мне в радость денег заработать в июле, максимум моя радость, а гулять, ну гулять меня не будут отпускать.

Мои родители никогда в жизни не отпускали меня одну гулять, поэтому я не гуляла, потому что мне не было ни с кем почти. Мать не доверяла моей подруге, которую она видела, говоря, что все равно не отпустит погулять, и поэтому я общалась с ней, только если выйду гулять с псом. Я с самого детства почти сидела дома, даже не выходя на улицу, из-за того, что мать боялась, что на каждом углу есть маньяки или насильники, которые убьют, и даже глазом не моргнешь.

Я много раз просилась погулять, хотя бы тогда с ними, на что получала ответ, что все выходные и так заняты, а выделять время на какие-то гулянки они не собирались. На самом деле в выходные они просто спали и ничего не хотели делать. Это расстраивало.

– Что? Опять задумалась? – из мыслей меня вывел голос подруги, которая остановилась, оборачиваясь на меня.

– Да, снова в голову просто пришли мысли о том, что это лето я буду гнить почти дома и опять проседать в интернете вместо того, чтобы гулять. – Ответила я, подав плечами, хоть мой взгляд и наполнился на долю секунды обидой.

– Кхм... – она слегка покашляла, приподнимая свою голову. – Кажись, я отойду тогда в магазин, а вы общайтесь.

– Что? О чем это ты? – я подняла брови, не поняв её слов, и она слегка приподняла руку, и я резко обернулась, ахнув.

Прямо за спиной стояла она. Кажись, из меня вся душа разом вышла, когда я заметила её. Я не понимала, какими судьбами забыла тут Марина Юрьевна, ведь вроде как сколько бы я не гуляла с псом в одну и ту же сторону, не видела её. Подруга будто по щелчку пальцев исчезла, и поэтому я осталась одна, пальцами слегка сжимая поводок сильнее, чтобы Ярик не сорвался и не набросился случайно на неё.

– Интересный пёс, – протянула она, и я невольно опустила голову вниз, когда Ярик, поняв, что угрозы нету от этой женщины, присел на асфальт.

– А... Да, ему уже тринадцать лет почти или четырнадцать.

– Оу, так он уже стар, я думала, ему год.

– В год он выглядел куда ленивее, чем сейчас. – Ответила я в шутку, ощущая на себе её ласковый взгляд и понимая, что я в ловушке, с которой самой не хотелось убегать.

– А я тут проходила просто мимо, заметила знакомый силуэт, не ожидала встретить тебя. – Объяснила она, медленно, будто как хищник, обходя мой бок, останавливая, от чего моя голова повернулась к ней.

– Да я гуляю просто с ним тут почти каждый день, так как мне уже негде.

– Я поняла. – Отрезала Марина Юрьевна, сделав ещё пару шагов прямо, и я уловила запах её прекрасных духов. – Ну, если ты не прочь проводить меня, то я не откажусь от компании.

«Проводить». Что? Мои глаза поднялись к её затылку, когда я замерла. Это было похоже на приглашение на что-то большее, но я не могла отказаться, и мои ноги будто сами пошли, выравнивая с ней шаг и оказывая рядом. Мои глаза опустились на её пальто, но после я отвела его на асфальт, пока пёс шел рядом, даже не глядя на неё. Я же, казалось, не могла оторвать своих глаз, понимая, что каждый раз, когда видела её в каком-то новом наряде или в простой одежде, то это всегда выглядело прекрасно.

– Что насчёт окончания четверти? Извини, хоть и прошла уже середина июня, в любом случае интересно, что у тебя вышло. – Посмеялась она, поворачивая голову ко мне, пока я еле как шла, ощущая, что ноги немеют от одного лишь её прекрасного смеха.

– А? Четверть, да... Снова ничего интересного, я не стараюсь учиться на последний месяц, так как уже становиться просто лень.

– И зря, тебе ли не обидно, когда выходят двойки? Мне кажется, я бы устала исправлять их.

– Я и не исправляла, мне всё само вышло хорошо, и я рада этому, обидно, что снова математика подвела, не люблю этот предмет.

– Я надеюсь, что потом у тебя наладятся оценки по нему. – Марина Юрьевна снова посмеялась, улыбаясь мне, и я улыбнулась ей в ответ, отводя свой взгляд в сторону.

– Я рада, что изо у меня вышло хотя бы четыре.

– Почему же?

– Да... На последние недели учительница, Марина Витальевна, завалила так сильно меня. У меня не хватало одной оценки, чтобы вышла оценка, и она попросила меня нарисовать на свободную тему, ну, я и решила нарисовать что-то вроде своего персонажа, на что она... Можно сказать, высмеяла меня перед старшеклассниками, что сидели в классе.

– Высмеяла? В каком смысле? – Марина Юрьевна остановилась, от чего резко остановилась и я, не ожидав такой резкости.

– Когда я принесла ей рисунок, она мне ответила, что просила нарисовать на другую тему, хотя я отчётливо слышала свободную, поэтому ей не понравилось, и она сказала, что не собирается принимать у меня рисунки, и тот, что я принесла ей рисунок, выглядел не очень хорошо. – Объяснила я как можно понятнее, чтобы не вышло затруднения понятия.

– А, поняла, ну я хоть и не видела этого рисунка, думаю, он у тебя прекрасный.

Я немного покраснела, засмеявшись на этот комплимент, и мы пошли дальше, идя по прямой, пока мой взгляд опускался на стадион, где бегали футболисты.

– И правда интересно? – шутливо спросила Марина Юрьевна, слегка задев пальцами мой локоть, от чего я вздрогнула, поворачиваясь к ней обратно.

– Да, я всегда задумывалась, бегает ли там мой одноклассник, футболист же.

Хоть я и выпалила это, на самом деле мне было неинтересно, кто он и чем себя выставляет на самом деле. Перед учителями он пытался казаться лучше остальных, что даже посмел что-то говорить в мою спину про мои книги. Я не ожидала, что другой мой одноклассник на одном из уроков английского прямо на весь класс спросит о том, можно ли принижать хобби других людей, то, как это сделал мой одноклассник. Я ожидала, что Марина Юрьевна может промолчать об этом или, как другие учителя, не обратить внимание, но она почти пять минут выносила выговор в сторону него, говоря, что он сам же ещё ничего не добился.

Поэтому я стала больше обожать её за то, что она не даёт меня в обиду таким, как мои одноклассники. Конечно, ей я после уроков ничего не сказала, но ощутила на себе взгляд раскаяния о том, что мне пришлось было узнать, что за моей спиной буквально оскорбляют мои книги.

– Навряд ли он там бегает, ему нужны стадионы лучше. – Ответила она, пожимая плечами и снова засмеявшись. – Он же спортсмен, а значит, ему нужно что-то лучшее.

– И правда, он всегда старается выставить себя лучше всех остальных, не понимаю этого. Пытаться получить внимание лишь тем, что он футболист, видимо, как Роналдо хочет стать.

– Ну, Даш, нам не понять.

Я сглотнула, когда услышала свое имя с её уст снова. Не громкий выкрик, не коверканье моего имени, а спокойно, почти ласково, от чего я невольно опустила голову, покраснев. Мне всегда нравилось, когда именно она зовёт меня по имени, от остальных я не воспринимала этого вовсе, либо ощущала, что они говорят моё имя только по делу или если что-то хотят.

– Вы правы, нам не понять. – Ответила я, кивая ей и останавливаясь, когда мой пёс что-то нашел в траве или принюхивался.

Я видела, что на другой стороне шла моя подруга, будто мы были не знакомы, останавливаясь и смотря на нас, быстро идя снова и останавливаясь, заглядывая в свой телефон. Я же, когда мы дошли до угла забора стадиона, Марина Юрьевна остановилась, оборачиваясь ко мне и улыбаясь.

– Ну, дальше я сама, удачи тебе погулять с своим другом. – Она засмеялась, разворачиваясь и начав уходить, пока я не отрывала взгляда от неё.

Мое зрение было не самым лучшим, и когда она отошла подальше, то я уже мутно видела её, но не выпускала из виду, пока она окончательно не исчезла из поля зрения, и меня кто-то ударил по плечу. Повернув голову, я подумала, это опять велосипедисты, которым, казалось, не хватало места проехать. Я не любила лето только из-за них и то, как они гонят, особенно подростки на самокатах, но поняв, что это была подруга, то я выдохнула, прижав свою руку к лицу.

– Ну и как? О чем вы говорили?! Ну же, говори мне! Интересно же! – просила она, пока её глаза сияли. – Ты выглядишь так, будто тебя терзали одним взглядом! Она сказала тебе что-то плохое?! Ну же!

– Меньше знаешь, крепче спать будешь, тебе будто так интересно. – Я ещё раз обернулась, глядя в то место, где она ушла, и повернула голову обратно. – Просто поговорили.

– Ага, просто, просто бы у тебя не были щеки красные, как у помидора.

– Холодно просто.

– Да ну!

– Это правда, я что-то замёрзла уже.

Июнь и правда был плачевным. Дожди и холод ещё не собирались уходить, поэтому даже из дому не хотелось выходить в эту слякоть и грязь, которая была повсюду. Я так уже хотела немного жары, чтобы хоть лето заявило о себе здесь, но эти дожди только портили всю картину, но пройтись под дождем я была не прочь, посмотреть, как тускнеет погода.

– Мне всегда интересно, чем у тебя все кончится, а ты тут молчишь! Мне, может, интересно, о чем вы говорили, я же спрашиваю, потому что хочу услышать ответ. – Бубнила подруга, идя рядом со мной, убрав свои руки в карманы своей куртки.

– Это уже сталкерство какое-то, тебе не кажется? Дай волю, ты будешь вместо меня с ней ходить.

– Неа, у меня своя любовь, заняться мне нечем. – Подруга засмеялась нервно, отводя свои глаза в сторону. – Я за вас переживаю, особенно за тебя, ты же вовсе перестала подпускать к себе кого-то, ну, если ты поняла, в каком я ключе.

– Другие просто недостойны.

– Даже я, что ли?

– Да ну тебя, мы не в отношениях, чтобы ты так мне говорила.

Она лишь фыркнула, отвечая, что хотела бы как лучше. Попрощавшись с ней у подъезда, я зашла домой, как обычно прицепив Ярика на цепочку на кухне, погладив и садясь устало на стул. Меня даже никто не предупреждал, что все выйдет так резко, да и я не ожидала увидеть Марину Юрьевну в этих краях.

Бабушка сидела в комнате, и я, увидев, что погода изменилась на плохую, решила сегодня никуда не выходить, да и мой пёс бы тоже отказался, ведь один раз я вывела его в начале июня в самый ливень, от чего мне потом пришлось было давать ему немного колбасы, пока никто не видел, чтобы получить прощение за такое.