Моя учительница

Даша Садчикова

Моя учительница

Глава I

Она для меня не просто поддержка. Кажется, она пока не понимает, что эта книга будет наполнена множеством вещей о ней, и я могу показаться каким-то странным человеком. Но я не смогу оставить свою глубокую любовь за пределами этой истории. О чем я говорю? Вы поймете позже, когда я погружу вас в сюжет и покажу, что любовь — это не просто слово «люблю!». Это нечто большее, и я буду проявлять это без стыда.

– А ну, иди сюда. – Теплая ладонь легла мне на спину, когда мне пришлось было оторваться с своего места, слегка зевая сонно и прижимаясь ближе к человеку, когда она поставила меня перед собой, едва ладонью касаясь моей щеки, опуская её вниз. – Давно ли ты стала следить за мной?

– Следить? Я ж вроде ничего не сделала. – Я отвела свой взгляд, слегка топчась на одном месте, не понимая, за что на меня идёт выговор.

– Ладно, возможно, я переборщила...

– Это была шутка, мне послышалось, как вы сказали это с шуткой. – Я подавила свою улыбку, заламывая пальцы за спиной.

Марина Юрьевна засмеялась, пальцами прижимая меня ближе, обнимая крепко.

Такие встречи были редкими. Я никогда не позволяла себе отнимать её время, но и не смогла здраво знать, злиться ли она или нет. Она, когда всегда видела меня, старалась подозвать ближе, посадить рядом, даже если это был урок. Я не была против быть только рядом, а после уходить от неё радостной, зная, что мне досталось её драгоценное время, хоть я даже его и не отнимала слишком сильно.

На улице уже во всю в свои права вступил май, солнце ярко светило на улицы, освящая людям окна, которые они открывали, чтобы впустить в дома свежий воздух и проветрить квартиры. Небо было чистым, облаков было немного, которые проплывали так медленно и вяло, что, казалось, время замедлялось вовсе.

Гулять со своим любимым псом Яриком стало куда проще, днём уже не так сильно темнело, как, к примеру, осенью и зимой. Он же был рад мне, всегда вилял своим рыжим хвостом или гавкал, радостно убегая на улицу.

Он разделял мою любовь к гулянию, поэтому не возражал, когда я брала его или мы уходили гулять на целый час или даже больше, только подальше от всех забот и жизни.

Он был стар, но всё ещё бегал и защищал меня, скаля свои острые зубы на чужаков, что пожелали бы подойти ко мне ближе или погладить его. Я гуляла с ним даже больной или уставшей, совсем не заботясь о своем здоровье, но только чтобы он был рад и, прибегая домой, устало бы ложился в свою кроватку. Он вырос со мной, как сторожевой пёс.

Мама рассказывала пару раз, что в детстве еле как вырвала его из клыков большой собаки, спасая, и после чего он стал злее на всех и будто ненавидел весь мир и презирал его. Я же ничего не отвечала на такие рассказы. Чем-то он был похож на меня. Я тоже ненавидела почти всех, кто ко мне прикасался или заводил разговор, я презирала также каждого, кто осмеливался что-то сказать в мою сторону или оскорбить мою любовь к чему-то.

В последнее время я стала больше проводить времени над разработкой новых книг. Сюжеты не очень шли в голову, а родители лишь мешали мне, не давая сосредоточиться.

Если завести разговор про родителей, то их я тоже ненавидела. Ненависть была оправдана, пусть мне пару раз и говорили, что их незачем ненавидеть.

Отца у меня не было. Он был наркоманом, что давно скололся, употребляя и вовсе продавая всё из семьи. Мать тогда долго с ним сражалась, даже не представляла, что делать, видя своими глазами, как её квартира просто пустеет, а он продаёт всё, что возможно и нельзя.

Я же росла, не понимая этого, либо младенцем ещё ничего толком нельзя было сообразить. Я лишь в десять лет узнала о том, что мой настоящий отец продавал и употреблял, а также чуть не убил меня один раз, накормив порошком, а после таблетками.

Конечно, в семье после него появился другой мужчина, но я не назвала его отчимом, как бы это было приятно для других семей. Я просто звала его отцом, но не ему в лицо, в его лицо я его звала лишь «дядя Серёжа», не более того, потому что я не считала нужным называть его чем-то родным.

Он же тоже потрепал мне много нервов в детстве, что, кажется, порой, вспоминая весь этот ужас, я задумываюсь, как осталась ещё жива.

Мать я ненавижу по своим причинам. Она никогда не говорила мне что-то ласковое или, как подобает для матерей, не давала какой-то хорошей защиты. Все мои таланты были опущены, а на самое главное она ставила, чтобы я хоть раз в жизни в четверти получила хотя бы по алгебре четыре. Для неё на первом месте была учёба. Для меня — творчество.

Я с шести лет сама уже управляла ножами, сама готовила себе еду, пока она была на работе допоздна. Я всегда училась самостоятельности, потому что не любила просить помощи у старших.

Я умею, кажется, почти всё, что можно было взять в творчестве. Я научилась делать фигурки из бумаги, которые выставляла на полки и любовалась своим творчеством, пока родители называли это «трата времени». В пятом классе я погрузилась ближе в литературу и начала писать книги, в которых закладывала весь тот ужас, что испытывала в своей жизни.

Кровь, насилие, издевательства. Всё это я описывала спокойно. Для моих лет это было очень страшно и как-то странно, что ребёнок пишет такое. Но так я лишь выражала свою жизнь. Я превращала книги из простых романтик, которых писала мне подруга, в ужасы, которые, кажется, никто бы не осилил прочитать.

Я ненавижу то время, когда я не спала ночами напролет. Мои все тетради были исписаны книгой, а родители лишь насмехались, пожимая плечами и говоря, что это всё бестолку.

Я научилась даже рисовать, тоже чем любила заниматься в свободное для себя время, чтобы скоротать его. Но рисунки я никому не показывала, потому что не видела смысла и мне было бы стыдно их показывать кому-то.

Всё, чем бы я ни занялась, мои родители осмеивали и говорили, что это просто бред и я лишь сама себе трачу время.

Но когда я сама же опубликовала книгу, а после получила её в руки за свои же деньги, родители не очень обрадовались этому, лишь мать немного порадовалась, но мне не принесло это облегчение. И я стала его искать в другом месте.

Я сама лично, пересилив себя, пришла к ней. После уроков. Вот так незванно, как простой будто гость. Я всё ещё помню свои дрожащие пальцы и свой сбитый язык, который непонятно что плел, лишь бы получить похвалу.

Я помню. Помню, как она хвалила меня за простые зарисовки книги. Я помню, как она сама же после хвалила меня и другим учителям, преподнося мои простые ничтожные зарисовки во что-то немыслимое, будто это было чем-то лучшим, чем описание одного персонажа в перьях.

Я не ожидала тогда увидеть и учительницу русского языка. Не ожидала настолько сильно, что я не знала, что мне сказать.

Та похвала, отданная мне, лишь дала мне больше сил. Я, кажется, не знаю, что сделала бы за неё, чтобы получить её снова.

Вообразить не могу лишь её красоты, которую мне даруется видеть. Её глаза. Эти белые локоны волос, которые она постоянно поправляет или заправляет за ухо. Её один силуэт лишь будоражит меня, и я не могу оторвать от неё своего взгляда, который, кажется, ни на одном человеке так не задержится долго.

Её голос. Он настолько прекрасный, что просто сидя на скучном уроке я могу вспомнить его. Простые вопросы во время урока адресованы мне, чтобы я ответила что-то на английском. Простые взгляды, которые...

– Марина Юрьевна, а вы будете проверять наше домашнее задание?

Из мыслей меня резко вырвал голос одноклассника, когда я проморгалась, поняв, что задумалась слишком резко для самой себя. Подняв взгляд, я посмотрела только на доску. Силы бы воли не хватило взглянуть на неё.

– Нет, не буду проверять, у вас и так достаточно оценок. – Она отложила учебник в сторону, снова опуская взгляд на телефон, и только тогда я подняла свой взор на неё.

Мне всегда нравилось, как она обращается именно к ученикам. Мне всегда нравилось, когда она так могла пошутить во время урока или рассказать что-то о себе, чтобы разбавить интерес.

Но я ненавидела тех, кто позволял прерывать её урок. Я всегда бросала взгляды на своих одноклассников, которые позволяли это себе. Почему их не распределят во вторую группу? Там такие же оторвы безмозглые сидят, компанию им составят хотя бы.

Я всегда, казалось, думала о том, чтобы убрать почти всю группу во вторую, оставляя лишь меня и двух одноклассниц, которые не были слишком шумны. Возможно бы это показалось, что я хочу лишь на себе ощущать её внимание, то это не кажется.

Мне его в принципе не хватало. Но я была слишком стеснительна, чтобы позволить себе просто так подойти и начать разговор. Я никогда бы не подумала, что я сама, сама же подойду и что-то спрошу или попрошу разговора. Ну да, семиклассник, который молча думает о своем, а в итоге молчит, классика для таких.

Я опустила свои глаза на тетрадь, пролистав её на конец. Я почти уже года два на уроках английского писала какие-то маленькие зарисовки книг, зарисовки персонажей. И сейчас мои пальцы коснулись страниц, на которых черной ручкой были написан маленький сюжетный переворот между моими двумя любимыми персонажами. Пегги и Юн Мико.

Я вовсе была рада добавить их в свою книгу, и когда я продумывала третий том, то мне показалось лучшим будет добавить больше арки с ними, потому что мне нравились их характеры. Я всегда задавалась вопросом, смотрел ли кто-то ещё конец моей тетради? Но я не боялась писать там что-то своё, поэтому казалось, я играю с огнем. Но все тетради, начиная с пятого класса, у меня сохранились только по английскому. Потому что я уважаю только предмет английского, как и саму его владыку, которая ведёт его у нас.

Марина Юрьевна. Именно тот человек, который меня зацепил, кажись, с третьего класса и не отпускал. Я лишь молчаливо смотрела на неё, слушала, всегда все впитывала и молчала на её уроках, лишь бы послушать только её голос. Она была для меня чем-то... Чем-то слишком хрупким. Я всегда продумывала каждое слово, которое бы хотела сказать ей, подойдя для вопроса, потому что не всегда бы хотела огорчать её.

К седьмому классу моя привязанность к ней лишь росла. Для меня было осознано понимать, что невозможно так резко и глупо привязаться к кому-то, просто сидя на её уроках. Но для меня она выражала как материнское плечо и не более того, конечно, как думала я.

Моя подруга шутила пару раз в нашем чате: «Тебе дьявол просто дал выбор: отдать душу или влюбиться в женщин, что годятся в матери».

Я не давала дьяволу вроде ответа, но он выбрал за меня. Сначала я не заметила, как ближе к пятому классу я начала ненавидеть мужское внимание. Я влюбилась в женского персонажа игры, которая для меня казалась чем-то превосходным.

Всегда слыша слова матери о том, что я обязана выйти замуж и родить ей внука или внучку, я кусаю язык. Меня ничего не связывает с этим, поэтому я отвратно относилась к этому. Поэтому я погрузилась в свои книги с головой, но я делала в них всё, что возможно, возглавляя только силу женщин.

В этих книгах я строго-настрого вычёркивала любой мужской пол, который был бы у меня главным героем. Все женские героини были по-своему сильны и не нуждались в мужском плече. Особенно я стала ближе оглядывать своего персонажа, которого она тогда похвалила.

Женщина в перьях... Конечно, я ненавидела этого персонажа и ставила его в отрицательном ключе, ведь в сюжетах она всегда давила на Альсину, а также думала о своей лишь дочери, но после того, как она восхвалила этого персонажа, сказав, что я прекрасно описываю его... Я полюбила персонажа и даже пару думала над тем, чтобы переписать его в хорошую сторону.

Марина Юрьевна для других детей покажется простым учителем английского, но не для меня.

В один из учебных дней, поняв, что ошиблась с расписанием, я решила скоротать время на чердаке нашей школы, но когда моя нога занеслась над последующей ступеньки наверх, я замерла, поняв, что кто-то смотрит мне прямо в спину. Я испугалась, что это наша учительница русского, Ольга Евгеньевна, небось застукала меня и сейчас отчитает за это, но взгляд мне казался не был строгим.

– И куда мы?

– А?! – я обернулась, поняв, что это была Марина Юрьевна, которая вышла из своего кабинета, заметив, что я единственная, кто побеспокоил тишину коридора, пока у всех шли уроки. – А, так я оставила вещи на чердаке ещё на перемене, вот решила забрать.

– Разве? На перемене я тебя тут не видела. – Она сомнительно оглядела меня, заметив, что вещей со мной и правда не было.

– Ну... Я их оставила ещё на той перемене.

– А как ты тогда училась без учебников? – она немного сделала шаги вперёд, и стук её каблуков ударил мне по вискам, от чего я отвела свой взгляд в сторону, делая вид, что мне интересна стена.

– Ну... – я вздохнула наконец, сдаваясь под её взглядом. – Я пришла просто раньше нужного, у нас всего сегодня три урока, а я пришла чуть ли не к первому, хотя они у нас пятым.

– Ну, понятно, тогда пошли за мной. – Она развернулась, и я подняла свою голову, опасаясь, что она отведет меня к директору.

Для меня слово «директор» значило что-то смешное. Мне кажется, у нас вовсе не было такого, либо я не замечала, чтобы отводили к директрисе или угрожали отвести к ней. Успев схватить свою сумку с учебниками с чердака, я спустилась быстро с ступеней, поспевая за ней, когда она завела меня внутрь своего класса, подталкивая сесть на последнюю парту, где не было занято.

Я осмотрела маленьких детей, что подняли на меня головы, рассматривая. Точно класс второй сидел, но спрашивать я не стала. Пройдя на последнюю парту, я опустилась молча, отводя свои глаза хоть куда-нибудь, но не на неё.

– Так, продолжаем нашу тему урока, я надеюсь, вы уже всё записали, и мы можем идти дальше.

Я повернула голову к доске, заметив, что они изучали только буквы, и, опустив голову на парту, я стала разглядывать пол. Мне хотелось достать какой-нибудь листочек и почеркать там какой-нибудь сюжет, но я просто не двигалась, боясь даже нарушить эту идиллию. Её голос был спокойный и настолько бархатный, что я чуть не уснула, услышав звонок на перемену, и думала, что также незаметно проскользну с детьми из её класса, но, к сожалению, так не вышло.

– А куда это ты? – поинтересовалась Марина Юрьевна, нанося себе крем на руку, растирая его.

– А, так я это... – я повернула голову к ней, останавливаясь. – Пойду что ли, подожду остальные уроки в коридоре.

– Нет уж, оставайся на своем месте, пока твои уроки не начнутся. Или хочешь бед потом и криков от других учителей, которые тебя как оборванку увидят, сидящую на скамейках?

Спорить с ней я не могла, либо всегда считала её слово законом, и, медленно отойдя обратно к последней парте, опустилась на стул, не сводя с неё взгляда, как и она своего, будто держала на мушке.

После второклассников пришли пятиклассники, и, вздохнув, я поняла, что у них будет тоже неинтересная тема, и почти весь урок я пролежала на парте, думая что-то о своем, когда в конце урока не ощутила руку на плече и как меня немного дёрнули, приподняв свою голову, я сначала взглянула на Марину Юрьевну, которая двинула голову к двери, где стояла уже моя классная руководительница.

По одному лишь испепеляющему взгляду классной я поняла, что, кажись, разговор будет долгим. Но спорить опять же не могла и, взяв свою сумку, едва не улыбнулась от теплой руки Марины Юрьевны на своем плече, и, когда я вышла из её кабинета, коснулась едва пальцами своей рубашки, где было ее касание. Казалось, я не буду стирать эту вещь, пока на ней будет ее запах...

– И ты мне объяснишь, что ты делаешь тут?

– Ну, я расписание перепутала.

– Как можно было перепутать расписание? Оно у вас везде почти одинаково, как можно? Ты мне скажи? – Светлана Анатольевна лишь взмахнула руками, качая головой.

– Ну... Одинаково же, а по понедельникам мы всегда к первому приходим. – Пошутила я, успев слегка наклониться назад, чтобы не получить по шее.

Остальное время я коротала только в кабинете классной, пока уже не пришли и остальные из моего класса. У нас было всего три урока, и я была рада, что мы окончим даже раньше, чем нужно было, либо после школы мне стоило идти в больницу, чтобы подать документы на обследование.

Да, мне как золотой билет выдался шанс поработать на заводе матери, в который пускали детей только от четырнадцати лет, и подзаработать денег я была не против. В любом случае деньги всегда бы пригодились мне, либо я копила на новый ноутбук, ведь мой старый уже еле как тянул какие-то игры от нехватки гигабайт. Сколько бы я не разбиралась в том, чтобы почистить его, то ничего не получалось, поэтому я приняла решение копить деньги.

Эти три урока я почти не была зациклена на учебе. Да и оставалось всего последняя неделя до летних каникул, которых я, казалось, ждала как последний выживший. Последним была биология, и просидев её еле как от скуки, я собралась, спускаясь вниз, и, прождав, когда мой класс заберёт свои куртки, я забрала свою, сменив обувь и накидывая её поверх своей белой рубашки.

Выйдя из школы, я достала из кармана джинс свои наушники, чтобы одеть их и пойти спокойно до дому, где был неподалеку, но я остановилась, услышав окрик своего имени. Сначала я подумала, что это кто-то зовёт мою одноклассницу с таким же именем, но голос бы не походил ни на одну из моих одноклассников, и, повернув голову ради интереса, я поняла, что это было адресовано именно мне. Марина Юрьевна подошла ко мне медленно, останавливая от действия надевания наушников, от чего моя рука медленно опустилась назад, закрывая корпус наушников и убирая их в карман.

– Да? Что-то случилось? Мне казалось... У вас больше уроков.

– Все уроки укоротили из-за выпускного. Я хотела спросить у тебя. Не держишь ли ты на меня зло на то, что я почти что сама лично сдала тебя Светлане Анатольевне?

– А... – я замерла, не зная, что и ответить. Я пыталась подобрать хоть пару слов, ведь это было очень неожиданно для меня. – Конечно не держу, вы правильно сделали, что сказали моей классной, что я скитаюсь так.

– Точно? Мне показалось, ты была немного огорчена этим.

– Совсем нет, не подумайте, что сделали что-то плохое, я не держу зла.

Она улыбнулась мне, кивая и прощаясь, уходя ближе к своей машине, и я отошла от школы, не отрывая взгляда от неё. Отвернув голову в сторону, я наконец зашагала, приходя в себя и ощущая, что ноги перестали быть ватными. Весь этот день для меня был каким-то... Слишком насыщенным, как мне казалось.

Домой идти не хотелось, зная, что там ждёт отец, который обязан был повести меня в больницу, но мне все же удалось пересилить себя, и, ускорив шаг, я подошла к дому, открывая подъездную дверь ключом и заходя внутрь, медленно перебирая своими ногами, поднимаясь по парам ступенькам, подходя к двери, открывая и её, наконец входя в квартиру. Мой пёс Ярик, учуяв, что я вернулась, выглянул ко мне, замахав своим хвостом радостно.

Да, он почти всю свою жизнь сидел на цепи на кухне, потому что мы опасались, что он может сгрызть что-то или же нагадить в комнате, поэтому мать специально купила цепочку, а ошейник у него и вовсе был старый уже, наверное, его сменили ему в два года, так он и был с ним.

– Наконец, а то не дождешься. – Буркнул отец, фыркая в мою сторону, будто недоволен чем-то, когда я разделась, чтобы сменить одежду с рубашки на футболку.

Накинув футболку, я слегка скрипнула своими зубами, бросая сумку на кровать. Все вещи были мне велики на несколько размеров не потому, что так было выгодно покупать на вырост, а потому что я сама питала страсть носить все на несколько размеров больше моего.

Ещё во втором классе надо мной все в классе насмехались, называя жирной и огромной, от чего у меня появился свой собственный комплекс к телу, а я сама же перестала носить что-то обтягивающее. Комплекс был больше к моим ногам, поэтому джинсы я всегда брала больше, насколько могла.

Я садилась на жестокие диеты, не ела сладкое месяцами, питалась водой, но это ничего не помогало. Когда я наплевала на мнение людей, перестала сдерживать себя и, по сути, ела все, что хотела и могла. Конечно, комплекс остался и до сих пор как огромная рана на груди, ведь родители и в школе ещё позволяли оскорбить меня по поводу веса. Я ненавидела в своем классе одноклассника Ярика, который позволял себе оскорблять всех и называть «жирной», но ему попросту нельзя было ответить! Либо что бы ни проскальзывало ему в ответ, обязательно слышали учителя и кричали именно на тебя.

Раздражало то, как учителя опускали глаза и закрывали уши, будто не слушая, как он позволяет себе оскорбить достоинство человека и его тело. Им было, кажется, вообще наплевать на это, либо он постоянно пользовался этим словом, обращаясь ко всем. Я ненавидела свой класс, что сводил меня с ним, а когда я пыталась вставить свое слово, сводя их с кем-то, они сразу обижались и обзывали. Тонкое эго.

Я ненавидела своих одноклассников, когда мы перешли во второй класс. Именно с этого класса на мне встало будто клеймо. Обзывательства и все что угодно было на мне. Меня обзывали просто так, и я не могла ответить, потому что не умела и боялась. Когда к нам перевели какого-то новенького мальчика, я думала, что смогу поладить с ним, но он связался со всем классом, став против меня. Я помню те удары его ногами по своим ногам или же когда он ткнул мне прямо в висок палкой лыжной. Та самая острая часть, которая после отозвалась адской болью. Ещё бы немного, и он проткнул мне глаз, но мне просто повезло.

Из моего класса никто не избивал меня, кроме него. Меня лишь словесно оскорбляли и ненавидели все. Да и я сама не связывала с ними хоть слово, но очень было обидно, что в старших классах они стали оставлять на мне клеймо.

Из плохих привычек своего настоящего отца я приняла лишь воровство. Этим занималась я на протяжении 4 классов, пока в один из дней мать, поняв, что угрозы и удары по рукам не помогают, заключила со мной контракт о том, что будет давать мне денег, а я перестану это делать. Это помогло, а мои деньги лишь копились.

Но мне становилось удушливо и жутко, когда на мне оставлял мой же класс клеймо, всегда оборачиваясь ко мне и говоря, что я же воровала, так значит я и взяла что-то снова. В старших классах я даже пару раз имела проблемы с этим, пока меня шмонали, я просто стояла рядом с победой в глазах, видя, как мой же класс унывает, понимая, что не смогли подставить меня снова.

– Местные шлюхи, я их не назову по-другому. – В один из вечеров майского вечера я стояла у магазина, пока рядом со мной стояла подруга, смотря куда-то в сторону.

– Фу, как можно курить в свои тринадцать, я бы вырвала себе лёгкие.

– Я тоже не понимаю. Когда нам перевели этот бездарный класс, так и весь мой стал курить. Я так хочу рассказать учителям об этом, язык чешется. Я ощущаю, как задыхаюсь на переменах, пока эти твари позволяют себе курить эти приблуды рядом со мной.

– Фу! Что прямо так всё плохо?! – её голова дёрнулась ко мне, а она сморщилась, будто это я сейчас прямо рядом с ней курила, пуская табак ей в лицо.

– Ага, я один раз рассказала учительнице физики о том, что они курили на её уроке, но не знаю, что было дальше.

Я обожала ощущать себя тварью и лицемерной. Я обожала палить каждую сволочь этого класса учителям. Списывают — я записывала каждого на листок и после уроков оставляла на учительском столе. Курят — я также делала. Я обожала это, пусть и делала это гадко. Я хотела сделать всё, чтобы им жизнь показалась не такой уж и сладкой, какую они описывают.

– Слушай, не удивлюсь, если они ещё и этого. – Моя подруга слегка покашляла, дав мне понять, о чём она.

– Я не удивлюсь. У одной из класса вон парней хоть пересчитать по пальцам не сумеешь. Противно от них становится, когда я вхожу в класс.

– Я перевестись не думала? Лучший вариант, чем терпеть это всё.

– Не буду я. – Я засмеялась, убирая руки в карманы своей куртки. – Куда же я уйду? Когда меня держат.

– Держат? – она повернула голову ко мне, подняв брови в удивлении. – О чём это ты?

– Поздно уже, я пойду. – Я развернулась, начав идти к своему дому, пряча свое лицо в воротнике куртки, сдерживая свою улыбку. Лишь глаза сияли ярко.