Влюблённый Дурак (Щенок)

И Владимир спешным шагом помчал по расстеленному красному ковру на лестнице парадной. Солнце необыкновенно ярко освещало любимые улицы Петербурга. Малая Морская не имела просветов между домов, однако, в окнах одного светло жёлтого здания солнечные лучи отражались так усердно, что пронзали весельем, казалось, весь город и даже моего знакомого поэта. С опущенным на ботинки взглядом  он медленно шёл и вдыхал свежий утренний воздух. Но на его губах была лёгкая игривая улыбка, а глаза чуть щурились от взглядов удивлённых прохожих. Дела то его в гору шли и сборники стихотворений с лихвою распродавались. Владимир приостановился и сняв пиджак перекинул его через плечо, так и шёл поэт дальше держа его одним указательным пальцем.

С Сенатской уж было видно воду и я чувствовал приближение дома Лили. Необычайное волнение затрепетало у меня внутри. Оно началось в животе, затем поднялось в грудною клетку и ушло в ноги. Они стали ватными и не слушались моих приказов, но делать то нечего, я стоял посреди дороги и нужно было её перейти. В помутнении я дошёл до заветного дома и поднялся по широкой лестнице парадной. Ключи от квартиры звенели в руке и я с лёгкостью открыл дверь, словно хожу сюда каждый день. На паркете всё так же лежали газеты и пыль покрыла добрую часть пустых шкафов. Не снимая ботинок я прошёл в спальню, на заправленной кровати больше не лежало платьев всевозможных цветов, изящных украшений и даже какого-нибудь зонта от дождя…

Опустив голову Владимир вышел из спальни и прошёл в комнату по соседству. Там стоял большой письменный стол, за которым работал О. Ну как работал? Он попеременно то сидел в раздумьях смотря в потолок, пока чернила на ручке вытекали прямо на листы. А затем бросая всё уходил гулять на набережную Дворцовую набережную смотреть на мосты. То чаёвничал и заедал тоску по всё тем же мостам бутербродами с колбасой. Так стол и жил. Изредка сюда заходила Лили и принося с собой маленький резной стул ручной работы, который подарил ей Владимир, садилась проверять тексты поэта. И всё же, основную часть листов она смотрела на кухне. А затем тонкими пальцами аккуратно складывала листы в толстую стопку и убирала в какой-нибудь ящик. А чаще всего, не говоря об этом даже любимому другу О. запирала в последнем ящике на ключ, который прятался где-нибудь в потайной части стола. И всё же она оберегала его рукописи. Так почему же чувства питала всё ещё к своему О.? Ну что ж, не будем отвлекаться. Да знаю я, что ты мой друг устал. И что ж за имя такое О.? Ты восклицаешь безустанно, хоть уже и привык. Я буду дальше называть его Осип, а если быть точнее Осипом Михайловичем.

Я открыл первый ящик стола и не увидел пьесы! Боже мой, ни одной рукописи! Куда же они могли деться? Неужели Лили переложила бумаги в тот последний день? В последние минуты?.. Я поочерёдно открывал ящики и сначала щупая рукой отдалённые углы, а затем просматривая, закрывал его и открывал следующий. Последний ящик не отпирался и имел маленький, но прочный замочек. Тогда я поднялся и начал искать глазами заветный ключ. Его нигде не было.

– Что ж, предстоят долгие поиски, – на выдохе поморщив брови сказал Владимир и начал снимать пиджак. Его он бросил на стул, а не как подобает джентльмену на стальную вешалку, которая стояла в прихожей Лили.

Шёл первый и второй час поиска, он осматривал стол и стены, кровати и шкафы. Прикроватные тумбы так же пустовали, как и вся квартира, только в одной из них лежали очки Осипа, да новенькая пустая таблетница. От летней знойной духоты Владимир открыл окна на кухне, в которые ворвался свежий влажный ветер Невы. Он выглянул в окно и увидел как соседский мальчишка нёс целый пакет зелёных яблок в руках. Близился час обеда и в пустой живот, который остался без завтрака совсем скрутило. Поэт причесал влажные волосы и закатал рукава рубашки, смотря в окно.

– Не знаю на сколько я здесь ещё останусь, думаю, можно купить продукты и приготовить обед здесь, – размышлял Владимир. Он вышел из кухни, подобрал ключи на тумбочке в прихожей и спустился по лестнице. Пиджак так и остался лежать на стуле в рабочем кабинете.

Я выскочил из подъезда и встретил того мальца с пакетом яблок. За щедрую плату он отдал мне пару сочных плодов, которые были размером с дамскую ладонь. Одно я съел по дороге в магазин, а второе на обратном пути. И вот уже подымаясь с пакетом продуктов я не в силах всё это употребить бросил его в холодильник, который включил на сегодня. Делать было нечего, ключ не находился, а звонить Лилик я не хотел. Не слишком рознятся наши часовые пояса, однако, беспокоить её ради такой мелочи я не считаю нужным. Проведя на кухне час, я пошёл на террасу и расселся на тёплых стульях, закинув одну ногу на другую. Чайки кружили над водой и я чувствовал их отчаянные попытки выловить рыбу. Словно вас от чего то разделяет только маленькая преграда, однако, она такая неприступная и прочная, что выламывает руки даже не соприкасаясь с телом. Только уже в разуме рисуются самые тяжёлые картины труда, приступать к которому после этого не появляется желания. Шёл третий час дня, я вспомнил про рукописи, хоть признаюсь, все это время и не забывал. Но нужно было что-то делать.

Владимир кинул взгляд на наручные часы и набравшись смелости вновь пошёл в ту комнату. Измятый пиджак так и лежал на стуле.

– Равзе я его не убрал? – заметил поэт.

Тогда подхватив вещь он направился в прихожую. Владимир начал вешать пиджак и его взгляд привлёк единственный предмет жизни в прихожей. На одном крючке стальной вешалки он заметил небольшой кожаный чехол, который висел на такой же кожаной ручке. Он снял предмет и тот выскочил у него из рук. Молодой человек наклонился, чтобы поднять его и увидел среди затёршихся и мечтами выцветших газет сложенный вдвое листок. Это была небольшая записка. Поэт поднял весточку из прошлого и не решаясь открыть всё крутил в руках.

– Должно быть именно её Лилик писала в комнате перед уходом и потому задержалась… – переминаниясь произнёс он. Владимир открыл записку, в которой написано рукой Лили всего одно предложение:

«Возьми его себе, даже если подолгу не будешь приходить в квартиру.

Лили»

Владимир открыл чехол, в нём лежал ключ. В изматывающем жарком дне он наконец нашёл удовлетворение от радости. Как если бы блуждающего среди пустыни верблюда вам напоить ведром прохладной воды. Он побежал в комнату открыть ящик. Он вставил ключ, тот подошёл и прокрутив его два раза, Владимир услышал заветный щелчок, замок открылся.

– И всё таки, моя Лили любит меня, я надеюсь на это, питаю надежду… – произнёс Владимир, доставая из нижнего ящика стола папку с отредактированной пьесой. Пометки чернилами в которой начинались сразу же с первой страницы. Взяв «Каприз» в руки, он открыл пьесу и с первой страницы перечитывал всё произведение. Изредка останавливаясь и перечёркивая исправления Лили он вновь бродил по комнате от одной стены к другой. Не замечая шума за окном поэт усердно зачитывался собственным творением, не смеясь над шутками и пропуская даже скупую слезу от печальной сюжетной линии. К вечеру он перебрался на кухню и зажёг люстру, которая была настолько яркой, что осветила хоть чуть, но почти каждую комнату квартиры.

К шестому часу я закончил читать и внёс все правки. У меня оставался телефон Нервина, который я взял на всякий случай ещё в первое посещенние театра, чтобы не звонить через помощничу. Он и так был в своём кабинете непродолжительное время, а летом наверняка  там почти не появлялся. Я набрал номер и услышал гудок, никто не отвечал. Первый звонок, второй, третий, никто не брал.

– Если и на пятый не будет, на сегодня закончу, – условился Владимир. И тут гудки прекратились, подняли телефон.

– Добрый вечер, Михаил Михайлович! Это Владимир, у меня к вам просьба, я бы хотел прочитать новое произведение. Оно даже лучше преж…

– Здравствуйте, Владимир. Приятно! , – речь поэта прервал до боли знакомый голос, однако, не Нервина.

– Здравствуйте? – вопросил поэт.

– Приятно слышать, что в нашем театре добавится новый репертуар. Надеюсь, вы не отступите от вашей привычной лирически резкой нотки? Если вас примут, я буду рад помочь!

– Извините, я не узнаю. Как вас зовут?

– Ох, извините, я же не представился. В нашу первую встречу всё прошло так сумбурно и туманно, что моего имени вы наверно и не знаете. Меня зовут Алексей Николаевич, я художественный руководитель театра.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич! С прошедшим юбилеем!

– Ох, благодарю.

– Мне нужно поговорить с Михаилом Михайловичем Нервиным. Я хочу в следующие несколько дней посетить театр и показать «Каприз».

– Что показать?

– «Каприз»! Это название новой пьесы, которую я написал.

– А как же «Влюблённый дурак»? Он волне неплох.

– С ним повременю, история ещё не закончена, нет. Всё не так должно окончиться.

– Хмм, – затянул Алексей Николаевич, – я взял трубку только потому, что телефон разрывался от долгих звонков. А секретарша уж молила кого-нибудь позвать, поскольку Нервин не доверяет заходить в кабинет кому попало, ну то есть, почти всем.

– Мне повезло?

– Вам очень повезло. Ведь Нервин скоро уезжает в командировку. Приходите завтра, я уведомлю его перед вашим приходом.

– Можно ли сказать ему сегодня? Если сообщить прямо перед моим появлением, он может разозлиться моей наглости и не принять вовсе.

– Ничего страшного, ему полезно. Пусть обозлится, а вы нагло откройте дверь и сидите до тех пор, пока настойчивость ваша не победит его самолюбие, Уж поверьте мне, мы – люди искусства эгоистичны до мозга гостей, – Алексей Николаевич сделал паузу, – Таковыми или рождаются или становятся в стенах университетов и рабочих мест. И как правило, чем духовнее и возвышеннее искусством место, тем эгоцентричнее в нём люди. Нет, нас винить в том не стоит. Когда давят на вас со всех сторон и машут красной тряпкой о бездарности и увольнении, хочешь не хочешь, а своё место под солнцем защищать будешь.

– Что же, получается, и вам махали? – в грустью в голосе спросил Владимир.

– Я своё отмахал руками и честью, меня уважают. И вы сделайте так, чтобы вас уважали за ваш исключительный и непревзойдённый талант!

– Я буду завтра.

– Во сколько? Я запишу в ежедневник, – поправляя очки он открыл толстую книгу и уже приготовил ручку.

– Пусть это будет тайной.

– Что ж, удивите меня! – восторженно сказал художественный руководитель и положил трубку.

Вечер настиг яркий Невский проспект. Машины неслись в обе стороны, а по тротуару как бы вторили быстрым шагом толпы людей. Ни на миг он не замирал. Я знал, что всё это происходит в паре домов от меня, рукой подать.

Хочу сказать, что руки у нашего поэта весьма крупные, а потому его рукой и город можно измерить как деревню. И чтобы быть предельно честным, конечно, пройти придётся. Однако ж, наш поэт направился другим путём.

Шёл девятый час вечера, поэт выключил на кухне свет. В холодильнике так и забыв пакет, он собрался и надел пиджак.  Рукописи Владимир оставил на том же кухонном столе, желая прогуляться завтра перед театром и освежить голову. Он вышел из дома и пошёл вдоль набережной, сначала по Английской, которая мягко перетекала в Адмиралтейскую и вышел наконец на главную жемчужину среди остальных: Дворцовую. Владимир остановился и расслабив спину оперся логтями на ограду набережной. Закрыв глаза он вдохнул первый и не последний почти морской порыв ветра.

– Звёзды светят ярко, – сказал он пол голоса. И тут же в его освежённом мозгу зародились строки. Он вытащил из карманов брюк маленький блокнот в темно-коричневой кожаной обложке, излюбленный карандаш и начал писать, чувствуя ветер на красных от труда щеках. Они часто краснели то от напряжённой деятельности, от бега, в общем-то, от всего.

"Счастье не терпит пустоту"

И светят звёзды ярко,

В нежном омуте ночей,

И смотрят в окна зорко,

Их тысячи очей.

Рукою не задену пряди,

Как жаль, что нет…

С судьбой в прятки,

Играем двадцать лет!

И кто, зачем, люд создал,

Творение-дитя?

Раскинув руки порознь,

Как ветви от огня!

И раскидали души-пазлы,

Рассохлись в пути края,

Но свечи не погасли,

Дыханье затая.

Счастье не терпит пустоту,

И ходим мы по миру,

Ища тем пазлам по зонту

Вторую половину.

Кажется, я начал понимать Оську. Что-то в них есть, в этих мостах. В древней мифологи мосты считались символом перехода в другой мир или на следующий берег, как в моём случае. Вот такая своеобразная дверь. Другой берег мне не нужен, я хочу стоять посередине. Как бы стать причастным к таинству обряда, который люди совершают каждый день по несколько раз, не замечая этого. Из машин то и дело выглядывали знакомые лица, я их знал, они меня нет. Впрочем, и перед незнакомцем можно вежливо склонить голову, выразив уважение не произнося и слова. Так я познакомился с половиной города, кого там только ни было. Что ж, и вот когда они меня забудут через минуту после нашей встречи, я спокойно отправлюсь дальше. Постояв немного я ушёл в глубь города и пройдя между домами, наконец открыл дверь уже родной парадной. Медленно поднимаясь уставшими ногами я шоркал ботинками о ковёр, а он медленно сползал. Только две маленькие ручки посередине каждой ступеньки держали красное толстое полотно. Удивительно измождённые глаза закрывались.

– Почему удивительно? Так ведь потому, что я толком ничего сегодня не делал. Но скажу, умственная работа не слабже физической. Прибавь к тому изнуряющий знойный день, переполненный чувствами волнения о потере важной части жизни. И конечно, подарок от Лили, – улыбаясь сел на ступеньку своего этажа Владимир рассказывая коту о своём дне.

Поэт гладил его по голове, то вороша, то укладывая светлую пушистую шёрстку кота приговаривая, – Надо же, нет, какие умные глаза! Я назову тебя Академик или сокращённо Академ. Пойдёшь ко мне жить? – ещё поглаживая вопрошал поэт, Академ одобрительно два раза мяукнул в ответ.

Они встали с лестницы, Владимир отряхнул штанину, а кот вторя хозяину вытирал о ковёр задние лапы и они пошли к двери. Молодой человек открыл её ключом и услужливо пропустил нового жильца. Показывая руками своё почтение он указал коту на прихожую и тот гордо подняв голову и хвост вошёл в квартиру.  Так и заканчивался день поэта. В квартире слышался стук стеклянной бутылки, это Владимир хозяйничая на кухне наливал Академу молоко в маленьую железную миску. А тот не раздумывая побежал ужинать, вероятно, он весь день ждал своего нового хозяина в подъезде.

Владимир зажёг яркую лампу и уселся за кухонный, теперь уже рабочий стол. На нём валялись карандаши и расписанные черновые бумаги. В этом беспорядке казалось образовалась своя собственная система, ведь с левой стороны лежали бездарные, по его мнению стишки и проза, по правую же руку что-то, что можно отослать Лили. Поэт вытащил блокнот и карандаш из штанин, уже витая мыслями в собственном поэтическом мире. Он то водил глазами по бумагам на столе, то поднимал их потолок, словно высматривая муху на обоях. И навостря и сжав карандаш, он улавливал какую-то мысль, которая летала и всё выскальзывала из вида. Вдруг Академ, вероятно, закончив всю миску молока на ужин, вскочил поэту на колени и лёг, согревая его ноги как пушистый белый плед.

– Вот та мысль, которую я ищу. Она сама пришла ко мне. Точнее пришёл, – смотря на Академа сказал поэт, а тот смотрел ему в ответ. Владимир ухватил карандаш и согнувшись над столом начал писать.

"Кот Академ"

Вечером тихим, вечером душным,

Смело распахнуты шторы окон.

Шесть фонарей в прозрачной луже

Мерцают ночами там, где мой дом.

В квартире моей, на этаже первом,

Что под номером, кажется, семь,

Говорил телевизор, и на подоконник

Забрался кот Академ!

У Академа изысканные вкусы:

Белая шёрстка и пятен серых пять.

Фортепианным этюдам он – муза,

И книжных историй любимец писак.

В конце дня выпьем чёрного чаю,

Под музыку старых, любимых столиц.

Как он ждал, ох, как он скучал,

Ища меня среди сотен прохожих лиц.

Утром, ослушавшись Алексея Николаевича я всё же позвонил в театр. Нервин был как всегда непонятен мне. Он выслушивал, делал долгие паузы, то ли думая, то ли отвлекаясь на кого-нибудь ещё. На вопрос могу ли я прийти, он не ответил, переспрашивая о новой костюмерше.

– Простите, что? – удивился я.

– Да, да, вот этот будет как раз, – многозначительно ответил Нервин.

Михаил Михайлович может и не плохой человек, но иногда весьма рассеян и упрям. По его словам и тону речи почти никогда не понятно зол он или просто не в настроении. Мягким изыском и торопливостью везде и всё успеть он напоминал мне одного князя девятнадцатого-двадцатого веков. Поэтому за глаза я начал называть его Миш-миш. Вот так просто и непринуждённо директор театра стал моим забавным Миш-миш. Он что-то протараторил мне в конце и закончил таким образом разговор. Я тут же припомнил себе слова худ.рука и попёрся в театр! Прихватив папку у Лили, по дороге я поправил галстук и решительным настроем уже мысленно читал пьесу.