Влюблённый Дурак (Щенок)

— Тишина... Надо же, как нежен и глубок город в ночи. Казалось, я слышу свои мысли и они слышат меня. Поэтому они говорили в моей голове ещё тише, чем днём, почти шёпотом. Тшш... , — приложив палец к губам произнёс Владимир и соседский кот посмотрел на поэта.

— Не наше сейчас время, нет, не наше. Сядь рядом со мной помолчи, послушай. Что ты слышишь? Дождь. А вот слышу себя, представляешь? От боли томящей в тоске закричу! Когда человечность мою отнимут?! Закричу...

***

Так сладко воздух не пах в холода,

пьянящие ноты парили по ветру.

Хоть пьяным не был, клянусь, никогда,

усладой позволь насытиться клерку.

В бреду впервые разглядел свечу,

комод освещала каждую зиму.

От боли томящей в тоске закричу:

«Когда человечность мою отнимут?»

О, годы прозрения, вы ковали узды!

Глаза одуряли священною пылью.

Дорогой одной с утра час, два езды,

начал порой забывать своё имя.

В закрытом окне обитала печаль,

порода моя её не принимала.

А сердце моё заводило скандал,

и только душа на чай зазывала.

Не отводя взгляда от слушателя Владимир усмотрел как кот внимательно слушал поэзию, будто что-то да понимая. Он то кивал головой, то водил носом по воздуху, выпрыгивая из ритма строк и вновь садился на ступеньку.

— Небось, если б не кошачья жизнь, так стал бы Академиком! Учил студентов в институте, с лекциями по городам выступал. Умные, очень умные глаза! — поглаживая мягкую шёрстку кота восхищался Владимир, — Сколько же сейчас время? Дождь прошёл, мне пора идти.

Я открываю глаза и вижу люстру, стрелки настенных часов в комнате показывают семь пятнадцать утра.

— Вот так дела.. — подумал поэт.

Не поднимая головы с подушки я разглядывал телесного цвета потолок, который освещало летнее яркое солнце. Сердце заходилось от тревоги и я останавливал его рукой, прижимая ладонь к груди, стараясь отдышаться. В сонной неге я всё же встал с кровати, промокнул лицо в холодной воде, привёл себя в порядок и оделся. Открывая входную дверь квартиры я услышал скрежет, будто несмазанные петли оповещали весь подъезд о невнимательном и скупом хозяине. Дверь упёрлась в какой-то неизвестный предмет, я заглянул за неё и увидел стоящего на задних лапах кота, который изрядно старательно царапал её острыми когтями.

— Академик! — вскрикнул Владимир.

Кот как-будто не замечая прохожего настойчиво продолжал своё дело. Демонстрируя острое упорство он хмурил брови и прижимая уши разъярённо раздирал толстыми острыми когтями деревянную преграду.

— И чей же ты? — шёпотом я вопросил бездомного собеседника, — Шерсть вычесанная и чистая, значит, кто-то ухаживает за тобой. Может, ухаживал?... Ладно, если к моему приходу тебя не будет, значит, ушёл домой.

И Владимир спешным шагом помчал по расстеленному красному ковру на лестнице парадной. Солнце необыкновенно ярко освещало любимые улицы Петербурга. Малая Морская не имела просветов между домов, однако, в окнах одного светло жёлтого здания солнечные лучи отражались так усердно, что пронзали весельем, казалось, весь город и даже моего знакомого поэта. С опущенным на ботинки взглядом он медленно шёл и вдыхал свежий утренний воздух. Но на его губах была лёгкая игривая улыбка, а глаза чуть щурились от взглядов удивлённых прохожих. Дела то его в гору шли и сборники стихотворений с лихвою распродавались. Владимир приостановился и сняв пиджак перекинул его через плечо, так и шёл поэт дальше держа его одним указательным пальцем.

С Сенатской уж было видно воду и я чувствовал приближение дома Лили. Необычайное волнение затрепетало у меня внутри. Оно началось в животе, затем поднялось в грудною клетку и ушло в ноги. Они стали ватными и не слушались моих приказов, но делать то нечего, я стоял посреди дороги и нужно было её перейти. В помутнении я дошёл до заветного дома и поднялся по широкой лестнице парадной. Ключи от квартиры звенели в руке и я с лёгкостью открыл дверь, словно хожу сюда каждый день. На паркете всё так же лежали газеты и пыль покрыла добрую часть пустых шкафов. Не снимая ботинок я прошёл в спальню, на заправленной кровати больше не лежало платьев всевозможных цветов, изящных украшений и даже какого-нибудь зонта от дождя...

Опустив голову Владимир вышел из спальни и прошёл в комнату по соседству. Там стоял большой письменный стол, за которым работал О. Ну как работал? Он попеременно то сидел в раздумьях смотря в потолок, пока чернила на ручке вытекали прямо на листы. А затем бросая всё уходил гулять на набережную Дворцовую набережную смотреть на мосты. То чаёвничал и заедал тоску по всё тем же мостам бутербродами с колбасой. Так стол и жил. Изредка сюда заходила Лили и принося с собой маленький резной стул ручной работы, который подарил ей Владимир, садилась проверять тексты поэта. И всё же, основную часть листов она смотрела на кухне. А затем тонкими пальцами аккуратно складывала листы в толстую стопку и убирала в какой-нибудь ящик. А чаще всего, не говоря об этом даже любимому другу О. запирала в последнем ящике на ключ, который прятался где-нибудь в потайной части стола. И всё же она оберегала его рукописи. Так почему же чувства питала всё ещё к своему О.? Ну что ж, не будем отвлекаться. Да знаю я, что ты мой друг устал. И что ж за имя такое О.? Ты восклицаешь безустанно, хоть уже и привык. Я буду дальше называть его Осип, а если быть точнее Осипом Михайловичем.

Я открыл первый ящик стола и не увидел пьесы! Боже мой, ни одной рукописи! Куда же они могли деться? Неужели Лили переложила бумаги в тот последний день? В последние минуты?.. Я поочерёдно открывал ящики и сначала щупая рукой отдалённые углы, а затем просматривая, закрывал его и открывал следующий. Последний ящик не отпирался и имел маленький, но прочный замочек. Тогда я поднялся и начал искать глазами заветный ключ. Его нигде не было.

— Что ж, предстоят долгие поиски, — на выдохе поморщив брови сказал Владимир и начал снимать пиджак. Его он бросил на стул, а не как подобает джентльмену на стальную вешалку, которая стояла в прихожей Лили.

Шёл первый и второй час поиска, он осматривал стол и стены, кровати и шкафы. Прикроватные тумбы так же пустовали, как и вся квартира, только в одной из них лежали очки Осипа, да новенькая пустая таблетница. От летней знойной духоты Владимир открыл окна на кухне, в которые ворвался свежий влажный ветер Невы. Он выглянул в окно и увидел как соседский мальчишка нёс целый пакет зелёных яблок в руках. Близился час обеда и в пустой живот, который остался без завтрака совсем скрутило. Поэт причесал влажные волосы и закатал рукава рубашки, смотря в окно.

— Не знаю на сколько я здесь ещё останусь, думаю, можно купить продукты и приготовить обед здесь, — размышлял Владимир. Он вышел из кухни, подобрал ключи на тумбочке в прихожей и спустился по лестнице. Пиджак так и остался лежать на стуле в рабочем кабинете.

Я выскочил из подъезда и встретил того мальца с пакетом яблок. За щедрую плату он отдал мне пару сочных плодов, которые были размером с дамскую ладонь. Одно я съел по дороге в магазин, а второе на обратном пути. И вот уже подымаясь с пакетом продуктов я не в силах всё это употребить бросил его в холодильник, который включил на сегодня. Делать было нечего, ключ не находился, а звонить Лилик я не хотел. Не слишком рознятся наши часовые пояса, однако, беспокоить её ради такой мелочи я не считаю нужным. Проведя на кухне час, я пошёл на террасу и расселся на тёплых стульях, закинув одну ногу на другую. Чайки кружили над водой и я чувствовал их отчаянные попытки выловить рыбу. Словно вас от чего то разделяет только маленькая преграда, однако, она такая неприступная и прочная, что выламывает руки даже не соприкасаясь с телом. Только уже в разуме рисуются самые тяжёлые картины труда, приступать к которому после этого не появляется желания. Шёл третий час дня, я вспомнил про рукописи, хоть признаюсь, все это время и не забывал. Но нужно было что-то делать.

Владимир кинул взгляд на наручные часы и набравшись смелости вновь пошёл в ту комнату. Измятый пиджак так и лежал на стуле.

— Равзе я его не убрал? — заметил поэт.

Тогда подхватив вещь он направился в прихожую. Владимир начал вешать пиджак и его взгляд привлёк единственный предмет жизни в прихожей. На одном крючке стальной вешалки он заметил небольшой кожаный чехол, который висел на такой же кожаной ручке. Он снял предмет и тот выскочил у него из рук. Молодой человек наклонился, чтобы поднять его и увидел среди затёршихся и мечтами выцветших газет сложенный вдвое листок. Это была небольшая записка. Поэт поднял весточку из прошлого и не решаясь открыть всё крутил в руках.

— Должно быть именно её Лилик писала в комнате перед уходом и потому задержалась... — переминаниясь произнёс он. Владимир открыл записку, в которой написано рукой Лили всего одно предложение:

«Возьми его себе, даже если подолгу не будешь приходить в квартиру.

Лили»

Владимир открыл чехол, в нём лежал ключ. В изматывающем жарком дне он наконец нашёл удовлетворение от радости. Как если бы блуждающего среди пустыни верблюда вам напоить ведром прохладной воды. Он побежал в комнату открыть ящик. Он вставил ключ, тот подошёл и прокрутив его два раза, Владимир услышал заветный щелчок, замок открылся.

— И всё таки, моя Лили любит меня, я надеюсь на это, питаю надежду... — произнёс Владимир, доставая из нижнего ящика стола папку с отредактированной пьесой. Пометки чернилами в которой начинались сразу же с первой страницы. Взяв «Каприз» в руки, он открыл пьесу и с первой страницы перечитывал всё произведение. Изредка останавливаясь и перечёркивая исправления Лили он вновь бродил по комнате от одной стены к другой. Не замечая шума за окном поэт усердно зачитывался собственным творением, не смеясь над шутками и пропуская даже скупую слезу от печальной сюжетной линии. К вечеру он перебрался на кухню и зажёг люстру, которая была настолько яркой, что осветила хоть чуть, но почти каждую комнату квартиры.

К шестому часу я закончил читать и внёс все правки. У меня оставался телефон Нервина, который я взял на всякий случай ещё в первое посещенние театра, чтобы не звонить через помощничу. Он и так был в своём кабинете непродолжительное время, а летом наверняка там почти не появлялся. Я набрал номер и услышал гудок, никто не отвечал. Первый звонок, второй, третий, никто не брал.

— Если и на пятый не будет, на сегодня закончу, — условился Владимир. И тут гудки прекратились, подняли телефон.

— Добрый вечер, Михаил Михайлович! Это Владимир, у меня к вам просьба, я бы хотел прочитать новое произведение. Оно даже лучше преж...

— Здравствуйте, Владимир. Приятно! , — речь поэта прервал до боли знакомый голос, однако, не Нервина.

— Здравствуйте? — вопросил поэт.

— Приятно слышать, что в нашем театре добавится новый репертуар. Надеюсь, вы не отступите от вашей привычной лирически резкой нотки? Если вас примут, я буду рад помочь!

— Извините, я не узнаю. Как вас зовут?

— Ох, извините, я же не представился. В нашу первую встречу всё прошло так сумбурно и туманно, что моего имени вы наверно и не знаете. Меня зовут Алексей Николаевич, я художественный руководитель театра.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич! С прошедшим юбилеем!

— Ох, благодарю.

— Мне нужно поговорить с Михаилом Михайловичем Нервиным. Я хочу в следующие несколько дней посетить театр и показать «Каприз».

— Что показать?

— «Каприз»! Это название новой пьесы, которую я написал.

— А как же «Влюблённый дурак»? Он волне неплох.

— С ним повременю, история ещё не закончена, нет. Всё не так должно окончиться.

— Хмм, — затянул Алексей Николаевич, — я взял трубку только потому, что телефон разрывался от долгих звонков. А секретарша уж молила кого-нибудь позвать, поскольку Нервин не доверяет заходить в кабинет кому попало, ну то есть, почти всем.

— Мне повезло?

— Вам очень повезло. Ведь Нервин скоро уезжает в командировку. Приходите завтра, я уведомлю его перед вашим приходом.

— Можно ли сказать ему сегодня? Если сообщить прямо перед моим появлением, он может разозлиться моей наглости и не принять вовсе.

— Ничего страшного, ему полезно. Пусть обозлится, а вы нагло откройте дверь и сидите до тех пор, пока настойчивость ваша не победит его самолюбие, Уж поверьте мне, мы - люди искусства эгоистичны до мозга гостей, — Алексей Николаевич сделал паузу, — Таковыми или рождаются или становятся в стенах университетов и рабочих мест. И как правило, чем духовнее и возвышеннее искусством место, тем эгоцентричнее в нём люди. Нет, нас винить в том не стоит. Когда давят на вас со всех сторон и машут красной тряпкой о бездарности и увольнении, хочешь не хочешь, а своё место под солнцем защищать будешь.

— Что же, получается, и вам махали? — в грустью в голосе спросил Владимир.

— Я своё отмахал руками и честью, меня уважают. И вы сделайте так, чтобы вас уважали за ваш исключительный и непревзойдённый талант!

— Я буду завтра.

— Во сколько? Я запишу в ежедневник, — поправляя очки он открыл толстую книгу и уже приготовил ручку.

— Пусть это будет тайной.

— Что ж, удивите меня! — восторженно сказал художественный руководитель и положил трубку.

Вечер настиг яркий Невский проспект. Машины неслись в обе стороны, а по тротуару как бы вторили быстрым шагом толпы людей. Ни на миг он не замирал. Я знал, что всё это происходит в паре домов от меня, рукой подать.

Хочу сказать, что руки у нашего поэта весьма крупные, а потому его рукой и город можно измерить как деревню. И чтобы быть предельно честным, конечно, пройти придётся. Однако ж, наш поэт направился другим путём.

Шёл девятый час вечера, поэт выключил на кухне свет. В холодильнике так и забыв пакет, он собрался и надел пиджак. Рукописи Владимир оставил на том же кухонном столе, желая прогуляться завтра перед театром и освежить голову. Он вышел из дома и пошёл вдоль набережной, сначала по Английской, которая мягко перетекала в Адмиралтейскую и вышел наконец на главную жемчужину среди остальных: Дворцовую. Владимир остановился и расслабив спину оперся логтями на ограду набережной. Закрыв глаза он вдохнул первый и не последний почти морской порыв ветра.

— Звёзды светят ярко, — сказал он пол голоса. И тут же в его освежённом мозгу зародились строки. Он вытащил из карманов брюк маленький блокнот в темно-коричневой кожаной обложке, излюбленный карандаш и начал писать, чувствуя ветер на красных от труда щеках. Они часто краснели то от напряжённой деятельности, от бега, в общем-то, от всего.