Влюблённый Дурак (Щенок)

Придя к ней в гости и он открыв ключом дверь, он замер прямо на пороге. Владимир видит чемоданы… Пройдя по длинному коридору до гостиной, дома поэт никого не застал. Комнаты пусты и даже знакомая Э. и по совместительству сестра Лили давно здесь не появлялась. В потрясении от одной только мысли о её отъезде, его ноги подкосились. Опустившись на низкий шкаф для обуви в прихожей, он убрал руки в карманы и нащупал два билета.

– Шоу Акробатов только сегодня! – прочитал он вслух. Владимир ушёл также стихийно и молча, как и нагрянул, закрыв дверь на замок.

Дома на звонки никто не отвечал, он бродил по комнате из угла в угол, не зная что и подумать.

– Пустые ли чемоданы? Полные? Ах, дурак, я ведь не поднял, не проверил! – он закричал, ударив ладонью по лбу, – Может быть, им не понравилась квартира? Может быть, Лили хочет вернуться в свою на Литейном?

Вечерело, приближалось выступление, а Лили всё более отрезвляла поэта холодным, леденящим молчанием. Он кинул взгляд на пальто в прихожей и вспомнил про билеты. Решение пришло само собой.

– Страдалец будет несчастным в любое время и в любом месте, – холодной рукой писал он в дневнике, – Я не из тех людей. Теперь сталь закалена, булат имеет цвет и свойственную окраску, те узоры, которые приобретаются только под натиском.  Всем сердцем благодарю за эту грубую закалку, Лили!

Он собрался и хлопнув дверью пошёл на праздник без Лили. Не забыв о втором билете Владимир пригласил знакомую однокурсницу Лизавету, которая имея резвый нрав и быстрый шаг, уже ждала поэта у входных дверей. Раздался звонок, застучали барабаны и восторженная музыка приветствовала артистов. В зрительном зале воцарила тишина. Изумлённая публика наблюдала за ловкими движениями акробатов, среди которых Владимир разглядел мальчишку с расшибленной губой. В потёмках сцены тот передавал обручи, булавы и прочий инвентарь.

И тут Владимир глубоко задумался. Поэт вдруг начал представлять, что могло случиться с юным акробатом и как тот гордо снова и снова выходил на сцену. Он ещё не выступал и находился лишь на подмостках. Однако же, губа выдавала старательный труд, который никогда не увидит обычный зритель и поэт. Как жаль ему было видеть хрупкое дитя, побитое трудом. Эта сцена тронула Владимира до глубины души. Но, поэт верил, что тот сумеет.

– Он дорастёт до купола, он взойдёт на сцену и покажет нам великую силу, которую нарабатывал годами! Он сможет, он всё сможет, – думал поэт. Время прошло незаметно, распрощавшись с Лизой он вернулся домой.

Я завёл привычку записывать все идеи. Не то чтобы это была необходимость. Но теперь я видел и наблюдал за линией мыслей и как росли они изо дня в день.

"Гутаперчивый мальчик"

Гутаперчивый мальчик свалился с каната,

Разбил губу и нос.

И хрупкая стопа юного акробата

Изгибалась знаком вопроса.

Гутаперчивый мальчик, слезу поддевая,

Привстал с натянутого ковра.

Лишь красные губы тихо шептали:

«Ещё не дорос до тебя.»

Гутаперчивый мальчик на босую ногу

Вновь надевает туфлю.

С тех пор прошёл трудную дорогу,

Дабы легко изогнуться в дугу.

Всю ночь из головы моей не выходил тот мальчик, и более всего меня пугало то, что видел я в нём себя. На утро, когда за окном ещё тёмное небо укрывало головы спящих  и даже птицы молчали в тишине, в моей квартире раздался звонок. Я протянул мягкую сонную руку к телефону и услышал беспокойный  и размеренный голос.

– Не пишите никому стихов, Вава́, – говорила Лили.

– Но как же..? Я ведь пишу.. Я не могу..

– Вы любите ещё кого-то кроме меня?

– Нет, конечно, нет!

– Тогда не пишите!

– Хорошо…

Разговор меня напугал, он оборвался также резко, как и начался. Я открыл глаза и дотянулся до будильника. Боже мой, четыре четырнадцать. Несмотря на раннее утро я более не мог уснуть и сложив руки на животе смотрел в потолок, пока первый луч ни проскользнул по стене. Что же, если мне нельзя более ни одной строки написать о ком-то ещё, то о себе то я могу. И пусть в этой лжи зародятся новые мысли как птица феникс из пепла, если можно таковой поступок называть ложью. В соседних комнатах, то сверху, то снизу попеременно зазвонили будильники.

Доброе утро. Всем пора на работу, – безразлично подумал поэт.

Эта неделя будет абсолютно свободной от выступлений. И о пьесе в театре пока молчат. Жизнью друга О. я не слишком уж интересовался, да и он моей шибко не дорожил. Хоть и признаюсь критик и редактор он от бога. Лили вероятно уже успела отдохнуть от нашего общения и я решился пойти сегодня к ним. Во мне теплится надежда о том, что те чемоданы уже вывезены в старую квартиру и я смогу найти более приятую и вероятно, без протекающих потолков где-нибудь в уютном светском уголочке центра.

К обеду Владимир вышел из дома. На пустых улочках изредка встречались один, два прохожих. Обычно они шли в кафе или пекарню, чтобы выпить чашечку кофе и съесть то, чем славится заведение. Поэт следуя их шагам пришёл к ресторану.

Так вот где были люди всё это время ? , – подумал он, войдя в заведение, почти все столы которого были заняты.

И казалось бы, когда нужно бежать на встречу, ноги шли самым медленным шагом и глаза спокойнее обычного искали куда-бы сесть. Он нашёл свободный стол и размеренно пил одну порцию эспрессо, словно это была маленькая условность, которую нужно соблюсти, чтобы остаться в тёплом зале. Его мысли вновь вернулись к Лили. И что-то неожиданно подорвало его с места, поэт вскочил со стула и ринулся через двери на улицу. Добежав до дома Лили он поднялся по лестнице, выискивая глазами заветный номер квартиры. Он остановился и сделал вдох, чтобы успокоить стучащее от нервов и длительной пробежки сердце. И не успев прикоснуться к звонку Владимир вдруг услышал:

– Не обещали не изменять себе. Значит, можно врать? – раздался голос друга О. за дверью.

Что-то вновь повторялось, ведь Лили было нехорошо в прошлый раз. О. портит ей настроение. Собираясь с мыслями и настраиваясь на серьёзный разговор думал поэт. Он решительно постучал в дверь, готовый услышать её голос и увидеть улыбку. Однако же, его ждало разочарование…

– Езжай с нами!

– Зачем? Я не узник, не гонимый. И вашего беспокойства мне надоели пантомимы. Куда сбегаете, зачем? От нас людей или от себя же? А я скажу, что знаю зачем. Но пусть вам кто-нибудь иной расскажет. Кто вы, где вы и для чего, а мне не нужно иного кино, чем то, что я вижу. А вижу я одно.

– И что же ты видишь, Вава?

– Лили, не бегайте за автобусом и мужчинами.

– Хватит!

Хоть и признаюсь, литературный труд у меня получается, безусловно, хорошо, но здесь я же я не мог подобрать слов на ответ и лишь одно вырвалось из моих уст.

– Застрелиться и не встать! – вымолвил последнюю фразу Владимир.

Что-то безудержно пламенное, изматывающее и болезненное вырывалось изнутри, прямо из грудной клетки моей, ломило кости и выкручивало руки. Гнев ли это или подобное ему чувство? Когда не слышат и не слушают, словно бы стоишь за стеклом, которое нельзя разбить. Или можно? Просто я не пытался даже постучаться. Ревность!

Строки зародились само собою и крысой я чувствую я себя, чтобы не клеветать, скажу прямо. Не о себе я пишу, но вижу теперь себя в этих горящих и холодных строках.

"Как крыса под пол, в темноте без свечей"

Он непреклонен молитвами к Богу,

Но тайно, от людей всех уходя,

Падает коленями на землю голую,

Чёрные кудри перед ним склоня.

О, странно! О Боже, это как странно!

Не Ты ли даровал мне свет очей?

Зачем ухожу? Зачем убегаю?

Как крыса под пол, в темноте без свечей!

Они не поймут: их воля – преклонение.

Воля – преклонение? Греховным делам!

Я буду верить, буду верен,

Тому, Кто мне свет очей даровал.

(Разговор с Богом верующего, который, как и каждый из нас, нашёл свой смысл жизни, интерес и истину.)

И знаешь, мой друг, а ведь самое страшное для писателя, поэта, когда в собственных страшных строках видишь себя! И пусть сгорит один том, я напишу следующих, его мне не жаль, как не жаль и себя. Да только моя рука остановится перед пламенем и положит книгу на стол, а кто остановится меня? И не век таков, а люди таковы, думать о себе каждый горазд, а ты подумай о другом человеке. А потом сделай самое благородное из того, на что способна твоя натура.

Когда-нибудь она поймёт, я был верен в своих догадках. Лишь бы поздно не стало тогда. Я ушёл и долго думал и думал расхаживая по людным улицам. К вечеру на огни Невского как на солнце слетался люд и парочки бродили вдоль каналов. Кто-то войдёт на улицу и улыбка появится на его лице, другие пропадут растворяясь за углом жёлтого дома с колоннами. Они не знают меня, я не знаю их и так должно быть, всё так и должно быть. Смирение пришло ко мне быстрее отчаяния и я пришёл к своему дому и к выводу о том, что если любишь, нужно позволить человеку делать то, что он хочет. И Владимир с лёгкой мыслью тут же сделал вдох свежего ночного воздуха и отпустил Лили.

– Кого-то ожидает жёлтый дом!, – послышалось среди голосов из соседнего окна.

– Не меня, – ответил Владимир.

Пар вознёсся к верхним этажам и растворился в чёрном небе среди тёплого света фонарей. Он неспешно открыл потёртую дверь и вошёл в парадную. В кармане звенели три ключа: один от квартиры и второй запасной. Третий был самый важный. Это ключ от машины, которую Владимир вот-вот собирался подарить Лили. Её только привезли из-за границы в Москву, а из златоглавой столицы доставили в Петербург. Машина стояла около его дома. Поскольку прав на вождение поэт не имел, да и любви к вождению не питал, машина стояла под северным ночным небом и ждала свою обладательницу. Идти было от Лили до поэта недалеко, всего два дома. Теперь же что?

Владимир зашёл домой, небрежно снял ботинки на толстой подошве и скинув пальто на полку для обуви отправился на кухню. Он включил лампу с тёплым почти оранжевым светом на столе и  сел писать. Он писал и писал и карандаш скрипел в его руке. И корпус его склонился над столом от того, что на белом листе бумаге лежала фотография любимой Лилик.

И вот всматриваясь всё дольше в её лицо и улыбаясь от волнения скользил карандаш по листу и перечёркивал все стихотворения. Кроме одного:

***

Любым взглядом ловлю

твоих волос цветную усталь.

И говорят: «Нет любви!»

Но почему же мне так грустно?

Этим подарком мне удалось хоть немного отсрочить поездку Лилик с нашим общим другом О. теперь рвавшимся заграницу. Его идеи были новы и непонятны даже мне. Он то бился в истериках создавая новые литературные жанры, то изобретал в своих фантазиях невероятные чертежи, которые не переносил более на бумагу. И чем гениальнее казалась его идея, тем сложнее стало выносить самого творца. Вероятно, своим гением он изводил Лили, однако же, она им восхищена, ничего с тем не сделать. Полгода Лилик изучала автодело, с чем справлялась вполне успешно, ведь белоручкой точно не была и сама лезла на рожон, помогать чинить машины на уроках.

Однажды январским вечером она пригласила ко мне домой несколько известных писателей и поэтесс, которые особо увлечённо разглядывали меня, подперев одну щеку рукой. Я прочитал несколько произведений и последнюю пьесу «Дурак». Поморщив лоб и сжав губы Лилик тихонько отвела меня в строну от публики и попросила написать что-то большее, настоящее и убедительное.

– Что может быть более убедительным, как ни подлинная история? – задумался Владимир.

И всё же, поцеловав её в щеку, он отправился за кухонны стол скрипеть карандашом. Более всего поэт любил писать карандашами и разбросанные огрызки под стулом и столом напоминали зрителю о скрытом от чужих взоров писательском труде.

Сначала Владимир написал рассказ, который сам величал как «Дядя Петя в Домике». Представив прозу февральским вечером дома у Лили, он величаво подняв руку словно Петр Великий, громогласно читая рассказ. Лилик была в восхищении, но потребовала, чтобы поэт доработал занимательное произведение и превратил его пьесу, которую увидит весь мир!

Это произведение стало её маленьким капризом, который я выполнил. Однако, меня мучило название, я никак не мог подобрать что-то более изящное, чем есть. И тут в моей голове возникла одна глупая и светлая мысль, пусть это будет её «Каприз»!

И вот к концу месяца Владимир отправил ей, как полагается, пешком на своих ногах, прямиком в почтовый ящик большой жёлтый конверт с исписанными листами новой пьесы. Вечерами  Лили читала взахлёб его произведение, разгуливая из стороны в сторону по холодному полу террасы. Среди ночи раздался телефонный звон и Владимир подскочив с кровати услышал в трубке одобрительный возглас девушки. Пьеса так и осталась лежать в её в квартире.

Получив права к середине весны Лилик лихо возила меня по светскому Петербургу. И всё более на щенка я походил, не отрывая взгляда от неё и улыбался как дурак, подчёркиваю, дурак, но от счастья! И в прочем, длилось оно не долго.

В первые майские дни стояла тёплая и, на удивление, ясная погода. И лишь в душе моей была слезливая промозглая осень. И с приближением летней поры мир вокруг становился всё более и более оранжевым, затем жёлтым – пока вовсе ни превратился в серый. Чёрно-белое кино без музыки, в холодном влажном помещении с открытыми окнами, вот что я чувствовал сейчас. Вечерами мы с Лилик и О. приезжали к ней в квартиру. Она неспешно складывала вещи в большой раскрытый чемодан в своей спальне. То любимую фиолетовую кофту, то платье или брюки, и делала это настолько неумышленно и незаметно, что к концу месяца я и сам не заметил, как два саквояжа наполнились доверху, а полки опустели.

Последним вечером мая она уехала.

Глава 4

Фимиам исступления

(Ты? Вы.)

И с неизлечимою болезнью

Я уйду с грустью домой…

Лишь сердца нет, да и не нужно.

Неизлечимо болен он и мной.

В.Д.

"Ты? Вы."

Хотели – ты, а стали – вы,

На пристани холодной.

Не беспокойтесь, у Невы

Секрет в засове плотном.

Тридцать первого мая в семь вечера окна квартиры Лили были распахнуты настежь. Запах свежей зелени на деревьях заполонил пустой зал, спальню и кухню. В прихожей ютились мы с О. и тремя чемоданами, один из которых я держал в руке, а на двух сидел мой друг. Лилик всё ещё бегала по квартире выискивая что-то по углам, хоть за окном уже и стемнело, а водитель в ожидании с горяча подавал сигналы, которые впрочем было почти не слышно. У неё в голове была суета и радостное предзнаменование новых встреч, О. видимо уже хотел спать и подпирал рукой подбородок, а я сквозь туман в глазах пытался отчётливо разглядеть и услышать хоть  каплю разума, которые пылился на дальних полках в огромном мире моих чувств.

Я вновь услышал сигнал и он разбудил О., я понял, что время поджимает, нет, оно подходит к концу, остались последние секунды вместе. И я поспешив вытащил из широких штанин маленький сборник стихотворений, от самых первых, тех, что я читал на первом вечере Лили и до последнего, написанного сегодня ранним утром под лампой на кухне. Согнувшись в три погибели, чтобы написать как можно аккуратнее, аккуратным подчерком я выводил на первой странице после обложки надпись:

« Значимее этого, у меня более ничего нет. Вспоминайте обо мне.

Ваш Щенок. »

Я кинул книжку в карман её пальто, которое висело рядом со мной на крючке шкафа.

– Ну что, ты готова? – уставший голос О. звучал особенно глухо и почти не слышно.

Звонкое, – Да! –  послышалось в другой комнате.

Лили вышла из кухни и подбегая ко мне захватила в одну руку пальто, в другой же у неё лежали какие-то бумажки. О. взял два чемодана, я так же один, мы спустились по лестнице парадной и вмиг оказались у машины на улице. Я сложил чемоданы, пока они усаживались, водитель сел за руль, всё было готово к отъезду. Эту машину затем переправят им в другой город, другую страну, ведь это всё таки подарок Лили. Пусть мне и менее всего хотелось, чтобы в ней так же много времени как и Лили проводил О. Да бог с ним, пусть сидит! Но без неё!

Не осмелившись распрощаться я подошёл к машине пожать руку О., пожелав удачной дороги и посмотреть в глаза Лили. Друзья обнялись и машина тронулась. Смотря вслед последним отблескам её силуэта, я почти распрощался со всеми воспоминаниями и людьми. Убрав руки в карманы, которые теперь были пусты, я ушёл домой.

***

Забыть людей – нести обет.

И если я тебя забуду,

Я сотни томных силуэтов

И пируэтов раздобуду.

Я перекрою ими скатерть,

Их не сотрут здесь никогда.

Не уходи, оставь на память

Фимиам исступления, затая.

Маменьки в квартире не было, как не было в общем то никого. Каким-то нелепым образом я вновь остался один, сам отправив людей в путь. Никто более не ждёт и не скучает, не справит телеграммы о здоровье. Я стоял как дурак один в пустой и пыльной прихожей, устланной газетам «Правды», дабы не попортить старинный паркет.

"Беспробудная лень"

Я закрываю двери и ложусь спать.

Невероятно удобная сегодня кровать.

И небо белее, и вечер столь бледен,

Ах, эта усталость от беспробудной лени.

Я не написал ни одной строки с их отъезда. Уже неделю, или больше, не могу за этим наблюдать. Счёт времени останавливается, когда властен над телом Морфей. Тем и прекрасен сон, что в нём не чувствуется боли, однако же, мне снится один и тот же сон. Его действия как в театре немного меняются из раза в раз. Раскрывая слабость моего существа, мои желания и мысли. Порой, когда сюжет доходит до кульминации, страхи то и дело превращаются в кошмары.

Сегодня я видел конец. О нет! И вновь начало! Как представление самого Морфея в огромном театральном зале с Царской ложей и четырьмя ярусами. Почти во мраке зала со стенами бордового цвета и золотой окантовкой блистала люстра. Зал оказался переполнен, Морфей спустился со сцены и вошёл в ряды зрительских кресел. Глаз одного зрителя он увидел открытым, следящим за неизвестной магией. И обругав его, теперь, на уже закрытые глаза он накинул одеяло, словно это туринская  плащаница! И я разглядел лицо того зрителя, это была Лили! Пошатываясь я с ужасом наблюдал как Морфей подошёл к ней и, приоткрыв занавесу одеяла, сказал:

– Дальше наш закат! О, ближе наш рассвет. Имя твоё…   Больше терпеть эти оковы страха, выкручивающие руки не могу. Когда закрываешься одеялом, когда прячешься, а вокруг кто-то витает. Я должен что-то с ним сделать, сказать ему, подойти, не закрыться от страха под одеяло! И я просыпаюсь. Наконец…

Проснувшись посреди ночи в холодном поту я вспомнил о готовой пьесе, которую когда то отдал Лили. Она наверняка лежала где-то у неё дома. Вскочив с кровати я побежал к шкафу. На улице моросил противный мелкий дождь, который при невнимательном взгляде из окна даже и не заметишь. Я и не заметил. Поэтому накинув первую попавшуюся под руку рубашку и схватив брюки я побежал к порогу за ботинками. Вспомнив о том, что бросил ключи от квартиры Лилик на стол в кухне, я вернулся и не мог их схватить. Они будто сами не давались мне, выпрыгивали из рук.

– А чёрт знает, что происходит! – порываясь выкрикнул поэт.

Я выбежал из дверей, только и успевая закрыть свою квартиру, как вдруг заметил на лестнице большого белого кота, с хвостом, который не иначе как песцовый, нельзя и обозвать. Весь пушистый и чистый он бродил из угла в угол, подметая пусть и порядочный, но грязный от ботинок подъезд.

– Вот дурак! – подумал я и сразу перебил себя же, – Животные, они искренни чисты и грязь на лапах не сравнится с грязью на языках людей, которым они доверяют свою жизнь…

Я аккуратно прошёл мимо него боком, чтобы не потревожить вольные скитания товарища и побежал по широкой лестнице вниз. Стены парадной имели ярко-жёлтый цвет и потому, даже в ночи казалось вполне светло для прогулки без освещения. Только об расстеленный ковёр на ступеньках я эпизодически запинался и почти падал ухватываясь за перила.

Я добежал до первого этажа и ничто меня не тревожило, впрочем, слышал я только себя. Как перебивается ритмичным стуком сердце и краснеют горячие щёки от быстрого бега и звон ключей в карманах брюк заполнял сонную, почти театральную тишину высоких потолков и величественных старинных стен. Упёршись носом прямо в двери из парадной я остановился на десяток секунд, чтобы поправить рубашку, хоть людей на улице наверняка нет и красоваться не перед кем. И тут я услышал неладное, барабанный стук отражался от крыш и звенел по асфальту дороги. Только тёмно-бордовые двери отделяли меня от него, являясь источником покрывающим тайну, которую всем нутром хочется  узнать, а невозможно и никогда не представится возможным. Я притронулся к ручке двери и подержав тут же отпустил.

– Не судьба?… – тихо произнёс поэт и отошёл от дверей, словно от чего-то чуждого.

Поднявшись по лестнице на третий этаж я вновь увидел кота. Тот словно учёный продолжал бродить из стороны в сторону, вероятно, надумывая какие-то занятные мысли. И вдруг в порыве весеннего помешательства пушистый зверь встал на задние лапы, а передними взлез на стенку, уцепившись когтями о жёлтую штукатурку. Истошные вопли пронзили мои уши, казалось, он рычал как лев, которого заточили в маленькое тельце. На улице накатами разразился гром и длинная молния озарила небосвод. В окне промелькнул её укор, осветив интересного зверя сквозь огромное окно подъезда. Кот казался то ли большим животным, то ли человеком. Во всяком случае, в белом луче света его глаза стали большими, словно человечьи. В эту секунду он впился в меня зелёным взглядом, в котором блеснула искра. Молния угасла и кот как ни в чем не бывало уселся на ступеньку, сложив лапы, он сделал самое наивное и доброе выражение. Переругавшись я ущипнул себя за руку, дабы убедиться в реальности происходящего. Все лампы зажглись и вмиг наполнили парадную светом. Из какой то квартиры доносился запах тёплых ранних пирогов, заполнив уютом пустую лестницу, на которой единственными гостями были мы с котом. Выдохнув я сделал пару аккуратных шагов вперёд и уселся рядом и с пушистым зверем.

– Тишина… Надо же, как нежен и глубок город в ночи. Казалось, я слышу свои мысли и они слышат меня. Поэтому они говорили в моей голове ещё тише, чем днём, почти шёпотом. Тшш… , – приложив палец к губам произнёс Владимир и соседский кот посмотрел на поэта.

– Не наше сейчас время, нет, не наше. Сядь рядом со мной  помолчи, послушай. Что ты слышишь? Дождь. А вот слышу себя, представляешь? От боли томящей в тоске закричу! Когда человечность мою отнимут?! Закричу…

***

Так сладко воздух не пах в холода,

пьянящие ноты парили по ветру.

Хоть пьяным не был, клянусь, никогда,

усладой позволь насытиться клерку.

В бреду впервые разглядел свечу,

комод освещала каждую зиму.

От боли томящей в тоске закричу:

«Когда человечность мою отнимут?»

О, годы прозрения, вы ковали узды!

Глаза одуряли священною пылью.

Дорогой одной с утра час, два езды,

начал порой забывать своё имя.

В закрытом окне обитала печаль,

порода моя её не принимала.

А сердце моё заводило скандал,

и только душа на чай зазывала.

Не отводя взгляда от слушателя Владимир усмотрел как кот внимательно слушал поэзию, будто что-то да понимая. Он то кивал головой, то водил носом по воздуху, выпрыгивая из ритма строк и вновь садился на ступеньку.

– Небось, если б не кошачья жизнь, так стал бы Академиком! Учил студентов в институте, с лекциями по городам выступал. Умные, очень умные глаза! – поглаживая мягкую шёрстку кота восхищался Владимир, – Сколько же сейчас время? Дождь прошёл, мне пора идти.

Я открываю глаза и вижу люстру, стрелки настенных часов в комнате показывают семь пятнадцать утра.

– Вот так дела.. – подумал поэт.

Не поднимая головы с подушки я разглядывал телесного цвета потолок, который освещало летнее яркое солнце. Сердце заходилось от тревоги и я останавливал его рукой, прижимая ладонь к груди, стараясь отдышаться. В сонной неге я всё же встал с кровати, промокнул лицо в холодной воде, привёл себя в порядок и оделся. Открывая входную дверь квартиры я услышал скрежет, будто несмазанные петли оповещали весь подъезд о невнимательном и скупом хозяине. Дверь упёрлась в какой-то неизвестный предмет, я заглянул за неё и увидел стоящего на задних лапах кота, который изрядно старательно царапал её острыми когтями.

– Академик! – вскрикнул Владимир.

Кот как-будто не замечая прохожего настойчиво продолжал своё дело. Демонстрируя острое упорство он хмурил брови и прижимая уши разъярённо раздирал толстыми острыми когтями деревянную преграду.

– И чей же ты?  – шёпотом я вопросил бездомного собеседника, – Шерсть вычесанная и чистая, значит, кто-то ухаживает за тобой. Может, ухаживал?… Ладно, если к моему приходу тебя не будет, значит, ушёл домой.