Влюблённый Дурак (Щенок)

Искусный макияж, высокая причёска и белое платье было на ней, которое обрамлял голубой пояс. Фотографы увидев Анну и восторженно воскликнули.

– Анастасия! Анастасия!

Могу предположить они узнали в ней известную девочку. Но, не тут то было, никто не узнавал. Она сама хотела выдавать себя за другую личность, поскольку своей, как я полагаю, не имела. Есть такие люди, которые извечно притворяются кем-то, но стоит лишь задать вопрос мимо выдуманного сценария, как глаза их теряются. Взгляд ищет куда-бы уткнуться. Как у двоечника около доски, который выпытывает жалостливым взглядом ответы у одноклассников, пока учитель не видит.

Оркестр наполнил зал музыкой. Мужчину, который её радостно встретил и поцеловал левую руку звали Лепницкий П.В. Я помню это имя от того, что узнал о нём только сегодня. А все уже толком и забыли как его звали. А чёрт вспомнишь! – тихонько вслух говорили встречавшие его на пути. А потому, давно прослыл он в кругах "Господином, Голубчиком, Родным и любимым гостем. Впрочем, никто так и не произнёс их искренне. Что более пугающе, не осмеливаются имени даже узнать. Всё лгут и лгут… Должно быть, он имел высокий чин и поскольку его встречали, значит, какое то уважение, хотя бы за должность он имел. Но я так и не понял кто он. Да и признаюсь, совершенно не интересовался.

Они застыли около столов и шептались так, что было слышно в соседнем углу. А затем начали танцевать прямо там же, где стояли.

Подойдя на пару шагов ближе, как бы протягивая руку за бокалом, я подслушал их разговор.

– Вчера вы интересовались, в чём ваша главная особенность. За вами никто не поспевает. Даже я, – с лёгкой усмешкой произнёс Лепницкий. Стремление нестись вперёд и уводить, уносить за собой. Мало ли вам этого? – в лести он ещё раз поцеловал левую руку.

Мелодия подошла к концу. Они остановились, ещё держа руки, хоть мысленно никто из них и не хотел танцевать. Они разошлись быстро и холодно, словно, это был жесть любезности. Впрочем, так и было, чего таить. Она увидела меня и взглядом схватив меня за руку подбежала.

– Вы читали свежую газету? – и не дав времени на ответ продолжила, – А ведь Киньшев то прогулялся по мосту и «того»! Ой дурак! Ой дурак! – рассмеялась Анна.

Виктор Георгиевич Киньшев работал главным редактором газеты «Честный четверг», в которой на первой странице напечатали  о нём же теперь некролог. Слабый, и как казалось, Кшесинской бесхребетный человек. Он бросился с моста. Я знал его пусть и не долго, и всё же его можно называть добряком и порядочным человеком. И всё же она права, дурак он, порядочным людям тяжелее живётся. Киньшева я называл хлебосольным человеком. От того он дурак, что душа его ранимая на распашку. Сожалею о его потере… И всё же сохраняя холодный вид я продолжил пусть и не самый приятный, но разговор.

– В какой газете вы прочитали?

– Ох, да кто их упомнит! Что-то очень жёлтое, пёстрое, яркое как объявление посреди стекла на проспекте.

– Грязные мысли портят впечатление о всех людях. Я не занимаюсь чтением этой пошлой литературы.

– То ли дело ваши стишки, да? От чего вы сожалеете ушедшему дураку? От того, что сами дурак?

В воздухе застыла тишина. Я не отрывая взгляда смотрел ей прямо в глаза, ища хоть каплю здравой мысли о её деяниях. Я всё понял, и тут же сказал.

– Вы как бы сама хотите видеть себя со стороны, чтобы избежать ошибок. Поэтому общаетесь с безликим и лживым, как же его? Лепницкий? Да! И всё же в нём больше души, чем вам могло показаться. А случилась его холодность от того, что вы и сами как зимнее окно холодны. Анна, вы стараетесь поражать взгляды захожих гостей и сохранять ясность ума, просчитывать шаги наперёд. Чего вам не удаётся, и что не плохо. Это значит лишь то, что вы не оракул, который видит будущее. Но в вас много лжи, не расплескайте её на по-прежнему чистых людей.

Анна хотела произнести на ухо ответ, и вдруг поняла, что слова в воздухе потеряют всякий смысл. Что они будут значить? Что нового услышит от меня тот, кто объяснил мою суть? Вздор? Всякий вздор! Вдруг, ни единого слова не вставало в предложение. И что же делать? Смотреть в глаза? Сегодня уже и так достаточно глупых улыбок. Вспомнить о немолодой Р., которая оступилась в дверях зала и закричала бранными словами. Так из напускного волнения я пожелала ей сегодня беречь платье и туфли. А так подняв голову ушла.

Немедля она поднесла губы к щеке и оставила благодарственный поцелуй В. С лёгкая улыбкой вежливой радости она сделала шаг назад. И поклонившись, не опуская глаз, слегка повернулась боком от него и быстро ушла.

Я думаю, она лгала и сейчас. В ней есть доля правды и жизни, ведь так же как и Лепницкому, ей кто-то, когда-то соврал и враньё это нарастало как снежный ком.

Тут же Лили подбежала ко мне с обеспокоенным видом.

– Не разговаривай с Кшесинской! Анну здесь не любят, впрочем, как и везде.

– Они нас слышали? – в недоумении спросил Владимир.

– Да, обманывать не имеет смысла, растерянный вид может выдать беспокойство. Куда она ушла? Больше не говори с ней.

И тут в конце зала раздался крик. Это Кшесинская уже успела пожаловаться директору театра и хозяину вечера господину М.М. Нервину. Невзирая на столь говорящую фамилию Михаил Михаилович довольно терпим к проступкам. Он подозвал к середине сцены молодого человека. Однако ж, не пустил Владимира и тот остался на приступке.

– Ну что, голубчик вы наш, чем удивить собираетесь?

– Поэзией, – без доли сомнения, не пошатнувшись произнёс Владимир.

Однако ж, по глазам был теперь уже заметен критический настрой Михаила Михайловича. Он оглядывал молодого человека с верху до низу, хоть ростом был и ниже него. И подозрительно щурил глаза и уже было сомневался в юном даровании. Интересно стало и мне, скажу тебе откровенно, мой дорогой читатель, кто ему также укорительно впервые посмотрел в глаза и окинул невежественным взглядом с головы до пят? С кого же началась трагедия и в его жизни? Ах, бедный, несчастный и недоверчивый человек. Его просто никто не поддержал, когда так нужно было. И могу предположить, что случилось это трагическое событие в столь юном возрасте, что он и сам не успел понять всю боль.

Лили подошла к краю невысокой сцены, затем присела и, охватив руками его плечи, прошептала на ухо Владимиру.

– Вы проиграли поединок. Но не проиграли бой. Боритесь!

– Но я не умею!

– Но ты же можешь! Слово – есть сила. А слово впечатанное в бумагу – Великая сила. Держи это голове и вперёд!

Лили отпустила плечи Владимира и мягко подтолкнула поэта вперёд так, чтобы сделав всего он один шаг, он не вступил в толпу.

И здесь же, на этом месте началась череда бесконечных строк, которые то и дело изливались с бумаги и пролетали над головами зрителей, и кружась обворожили, заколдовали их. Лишь изумлённые взгляды он изредка успевал ловить в увлечённом прочтении, которое Владимиру давал всё лучше и лучше.

"Обещание"

Я утоплю в горячем чае,

Прохладно-лживую тоску.

И ничего не обещаю:

Не утону, так пропаду.

За одним стихотворением тут же следовало второе, третье, четвёртое!

***

Позволь писать тебе стихи,

По часу в день, по вдохновению.

Под золотым пером тоски,

Мой станет стих стихотворением.

И я раздену белый лист,

И все поймут его прозрачность.

Среди зачёркнутых страниц,

Одно лишь слово: радость.

"Не было возможности влюбиться"

(И не скажу, что не люблю…)

В сентябре заместо винных листьев,

Повалил белёсый снегопад.

И мороз мне тёмной ночью снился,

А сердце грело под одеялом наугад.

Не люблю я осени бордовую огласку,

Её не видел, скажу вам, никогда.

Чтобы дожди в нежных ласках,

Землю уставшую поили в холода.

И фонарей не видел, и отблесков в тех лужах,

Что сливались в синий океан.

И тёплый шарф, он мне так нужен!

И зонт в руках, а не в кармане.

Из пекарен аромат и сладкий шлейф,

Пусть пролетит по новому проспекту.

И утончённый собеседник, он же шеф,

Пригласит на чашечку чего-нибудь к обеду.

Что забыл я на этой части света?

И мир вокруг, по правде, не изменить.

И кто жалеет об ушедшем лете,

А я об осени стал бы молить.

Хочу пальто в порыве счастья сбросить,

И под дождями ночными веселиться!

И не скажу, что не люблю я осень,

Только не было возможности влюбиться.

На последнее же он ставил самое сокровенную поэзию, которую посвятил самой что ни на есть Лили.

***

Я помню, у твоих очей,

Бурлили волны океана.

Тонули корабли в ручье,

А я прошёл весь океан.

И не спасётся даже ясень,

И дуб покажется травинкой.

Хрустальным звоном прекрасна

Волнующая улыбка.

Стоит ли говорить, что заворожённые гости почти не отрывая взгляда слушали Владимира. Вкрадчиво и тихо, словно змеи слушаются дудку и вторя звукам исполняют чарующий танец. И также спокойно разошлись, всё же подчиняясь Михаилу Михаиловичу.

К позднему часу зал постепенно пустел и от оркестра остался всего то пианист, да скрипач, они продолжали заполнять блаженством низких нот комнату. Теперь, купаясь в этой неге, поэт пригласил Лили на танец, он подал руку и она её приняла.

– Если они этого хотят, так дам им это, – сказала Лили в пол голоса.

– Но это уже буду не я… – с грустью в голосе ответил Владимир, так же тихо, как и она.

– Послушай, дай людям то, что они хотят, а затем делай что нужно тебе.

– Я не могу так, горделивая честность возобладала мною с самого рождения.

– Во всём соглашайся, кивай головой, а делай по своему. Понимаешь?

– Теперь, да.

– Но, не обманывай людей, будь предельно откровенен перед скульптором, и не обманывай себя. Тем более что себя не обмануть. Если только сама сущность человека такова, что гнилое яблоко не спасёт даже червь.

Она поучала Владмира словно дитя, пусть и так. Хоть и из её уст все мысли звучали свежее, чем когда либо раньше он слышал. Всё самое сложное она говорила простыми словами, оставляя иногда загадку с пустым ответом. Он сам должен понять.

– Вы не знаете, но ваше главное оружие сейчас – это юность. Потом будет дело. , – продолжила Лили.

– Значит, талант поэта ещё не раскрыт?

– Нет.

– Так объясните, как?

– Нет.

Теперь, все те, кто видел меня впервые, думали и даже говорили мне прямо в глаза, что я жизнерадостный человек с приятным шармом. И лишь одна она понимала меня… – думал Владимир.

– У тебя приятный взгляд, милый и исподлобья как у щенка, – вглядываясь в лоб и черты лица внезапно произнесла она, – Ну что ты обижаешься? Слова мои не в обиду тебе, – ещё более возложенным голосом сказала девушка.

Часы пробили полночь и чары, казалось, только начали действовать. Они прогулявшись по набережной, наполненной свежим ветром, разошлись каждый по своим домам. В кватирах зажегся свет. Она занималась своими делами. Владимир зашёл на порог и заперев дверь, кинул все бумаги на пустую обувницу в прихожей. Теперь выдохнув, он закрыл глаза и с пустой головой прошёл в спальню. По дороге поэт прихватил одну из книг большого открытого шкафа и ринулся на постель.

Большие перемены пугают. Не дочитав, я останавливаюсь на середине страницы. И ложусь спать, – произнёс он захлопнув книгу, и закрыл глаза.

День окончен, спокойной ночи.

В последующие встречи она называла его щенком. Болезненным и милым, с большими грустными глазами, что задором наполнялись, глядя только на неё. А правда ли было то? Здоров он, мама не горюй, и бровью в сторону раз поведёт, – так грусти нет во взгляде. А про задор? А что его? Вот тут права, а кто не прав ли? Когда общается он с ней лишь и людей других давно уж не видал. И видно, оттого других видеть и не хочет, что сам влюблённым оказался.

– Ах, влюбленный мой дурак, – ласково называла его Лили, а он и ластился, словно кот. Писал стихи, писал, волнуясь, что не прочтёт их в урне среди писем. И не читала ведь! Оставляла на столах, спеша на вечерние прогулки с любимым О., что давно уж забывался в своих мыслях, устремив взгляд на мосты, сочинял планы и чертежи. Нет, он не инженер, а все же я могу сказать тебе, дорогой друг, что за неимением технического образования мыслил он весьма последовательно и глядел в глубь. И если б к высшему обществу он не примкнул, то оказался бы прекрасным инженером или архитектором. А впрочем, кто мешает ему и сейчас? Сам себе мешает, не хочет вдаваться в суть и, поглядев то на Литейный, то на Дворцовый, вообразит себя его создателем и, гордо голову подняв в мечтах легкомысленных, дальше пойдёт. Владимир же дней не замечая и делая важный вид, глаза закрывал на мимолётные скандалы и прогулки под луной Лили с другом, а не с ним.

Мастер трудится с удовольствием, с радостью, он знает, что он дарит себя миру, что он гениален, в каком-то смысле.

– Оттачивай мастерство, не отвлекайся и обращай внимание только на дело, – всё повторяла поэту Лили сегодняшним утром, – Ведь если направляешь на что-то внимание, оно обязательно растёт, как цветок в горшке. Пока не уделяешь внимания, не поливаешь, не пересажаешь, он расти не будет и даже зачахнет. И вот посеешь и польёшь, и обовьёт зелёными ветвями весь балкон, тогда в конце концов ты обретёшь счастье от последствий своего труда.

– Доходы растут! Вам бы в пору порадовать себя, – похлопав по плечу сказал О.

– Как и вам соплеменник, как и вам… – со вздохом поэт проговорил слова и упёрся взглядом в пол, затем в стену и наконец, нашёл окно. Небо? Небесно-голубое. Не как иначе в голову не приходило описать этот чистый, прозрачный цвет и его тепло.

И вот после очередного удачного вечера он пригласил друзей на ужин в ресторан отеля тот, где знакомый наш поэт Сергей Александрович Е. кутил когда-то. Владимир с неделю назад и сам там выступал, декламируя миру все сны и рассказы, что пишет по ночам. А днём, гуляя по проспектам водил в престижные рестораны Лили и её друга О. И в роскоши купаясь, он щедро осыпал подарками Лили: то колье с ярким камнем, что под цвет глаз подбирали на заказ, то серьги длинные обрамляли лебединую шею и в свете люстр освещали наполненный зрителями зал. А трепетным подарком от поэта стало золотое кольцо, которое не было покрыто ни одним камнем или узором, даже инициалы не красовались на нём – оно безлико, словно адресат ещё не определён или сам не знает о подарке. Лили желал надеть украшение завтра вечером. В театре у Екатерининского сада на большой сцене будет проходить балет, а часом позже Владимир представит театральному миру свою первую пьесу. Некое творение, которое писал последние месяцы под руководством О., который наставлял молодого, теперь уже и писателя.

Владимир снял для Лили и её старшей сестры Э. квартиру на длинной набережной вдоль Невы, и сам поселился недалеко от них же. Друг О. жил на самом центральном проспекте, поэтому ему нужды добираться теперь не было и вовсе. Однако ж, единогласно все собирались дома у Лили, сестры Э. почти никогда нельзя было застать в квартире, а потому все дискуссии и собрания они проводили втроём.

– Михаил Михайлович не отвечает на звонки. И дома его нет! – скидывая пальто бросилась в комнату к Владимиру Лили.

– Он мог куда-нибудь уехать?.. – задумался поэт.

– В предпремьерный день ? Если только нарочно прячется в кабинете под столом, чтобы не видеть вашу рож… лицо, Владимир., – издеваясь прищурился О.

– Не горячись, друг! Он действительно тебя невзлюбил, Вава́, с той встречи на балу, и всё же в театр пустил и даже сам организовал встречу, нужно ли было терять ему времени зря?

– Я сам пойду к нему.

На улице разразилась настоящая пурга и по ветру развевался перемотанный в несколько слоёв шарф поэта. Вечерело, сцены то и дело заполнялись труппами артистов, одни сменяли других и так по кругу. Владимир оглядел огромный бордовый зал в потёмках которого сидел лишь художественный руководитель, который то размахивал руками и ругался, то безмолвно сидел, подпирая левой рукой подбородок.

– Добрый вечер, – обратился Владимир к нему, – Вы не знаете, на месте ли директор театра Михаил Михайлович Нервин?

– Что? – прокричал мужчина.

– Я говорю, в театре ли Нервин?

– Ах, да чёрт знает! Никого нет, сижу один весь день. Все репетиции на себе тащу, понимаете? – повышая тон с недоумением в голосе он встал и опрокинул большую, надо сказать, толстую почти как термос чашку на пол, – Премьера завтра! Ни репетиторов, ни балетмейстеров, начальства и того нет! И все молчат! Ужас!

Владимир распрощался с одиноким работником и решился пройти вглубь загадочных жёлтых коридоров театра. Они даже не жёлтые, нет, бледно-бежевые! Яркие люстры то ослепляли глаза, то приглушённый свет в пролётах лестниц чуть ли нарочно заставлял оступиться. И тишина. Оступившись скажешь слово, а оно пролетит до верхнего этажа. Он поднялся и увидел за столом женщину средних лет, которая усердно печатала текст. Она бросила равнодушный взгляд в его сторону и продолжила печатать.

– Мда, пусто как в моей квартире вечерами, да и днями, утрами тоже. Чтож, пойду…  – сказал он небольшое заключение вслух и спустившись по лестнице вышел из здания театра.

– Есть? – выпытала Лили.

– Нет.

– Но хотят увидеть?

Владимир промолчал, поскольку ответа хоть бы на один собственный вопрос не получил.

– И не хотят?!

Девушка бродила по комнате наматывая круги в раздумьях что-же делать дальше.

– Мы придумаем план! – вскликнула Лили.

– Но план всегда может пойти не по плану., – холодно вставил пару слов О. и продолжил.

– Нас там не ждут, – твердил О.

– А мы их тоже не ждём! – возразил Владимир.

Утром проснувшись и собравшись с духом он сел за стол и перечитал сырые листы пьесы. Поэт ступал широким шагом из комнаты в комнату держа в одной руке листы, второй же вырисовал картины сцен, водя ладонью по влажному Петербургскому воздуху. Лили и друг её провели часы наедине в ресторане, ожидая поэта, тот не торопился.  Обед прошёл без него. В ужин же к восьми часам, он не сказав и слова направился один в театр и распахнув дверь и повернув голову вправо, увидел занимательную картину.

Тот мужчина, что сидел вчера один, теперь стоял посреди лестницы с восторгом принимая поздравления. На разноцветном плакате красовалась раскрашенная цифра пятьдесят. И запах свежей выпечки доносился с верхнего этажа, наверняка торт с чаем на застолье ждал юбиляра.

Владимир увидел среди толпы Михаила Михайловича и устремился к нему. Тот, кривя рот, всё же согласился выслушать писателя-поэта среди праздничного торжества. В зале сошлись театральные деятели, актёры, критики. На сцену вышел он и немедля ни минуты, с первого же шага начал читать громко и выразительно, как те ораторы, дару убеждения которых не воспротивится ни один человек.

Вечер закончился. Он вернулся в квартиру и, открыв дверь, впервые потерялся среди стен. Будто сама определённость настигла его, и пелена восторга спала. Осталось ждать, что скажут ему трезвоня в телефон. Так прошёл весь последующий день. Владимир не выходил из квартиры, телефон молчал, в дверь никто не стучал, не навещал. К вечеру он вышел из дома и, заметив косые взгляды и присмотревшись к витринам, увидел свежую партию газет. И кто же на первой полосе? Он! Поэт, торопясь и запинаясь, купил свежую газету и по дороге до Лили прочитал статью.

– У меня ничего не получилось. Газетные критики разнесли пьесу в пух и прах! – ворвался он в квартиру, как только О. открыл дверь.

– А как? А как аплодировали в зале! Ах, этот полёт! Быть может, ей суждено оказаться на сцене в виде спектакля?

– Значит, вы всё делаете правильно, – произнёс О., теперь уже гордясь творением, к которому и сам приложил руку.

– Я могу быть дураком, но не в этот раз. Благодарю, мой дорогой друг! Благодарю, Лили…

Она равнодушно посмотрела в его сторону, словно ничуть и не волновалась за дела друга.

– Вероятно, что-то случилось, раз О. так радостен сейчас. Обычно он и бровью не поведёт. , – подумал Владимир.

Снег вновь растаял. И густая пелена сошла с Петербурга, небо оказалось ясным как никогда.

***

И те бывают дни порою,

Когда лучи печали из рук

Твоих неспешно выпадают,

И слышен звук, об пол их стук.

Второй месяц подряд они сидели вечером на террасе квартиры и разговаривали. Лили отпив глоток и поморщив брови поставила бокал на стол. А затем, вылила его за перила крыши. Более с интересом, чем недоумением, он смотрел, как напиток лился с козырька. Лили подошла ближе, и счастье всё более покрывало её лицо. Как у ребёнка, нашкодившего в первый раз. И тут же пронеслась мысль: а что, если там прохожие?! Радость и страх перемешивались одной бурей чувств. И вдруг под козырьком крыши послышались тихие, но звонкие крики. Это сосед попал под «удивительное явление», которым Владимир оправдывал произошедшее, произнеся слова извинения перед мужчиной, испугавшись за Лили. Прохожий отошёл несколько шагов назад и, рассмотрев обидчика, в лице не изменился, но и бросаться не надумал. Куда ж ему силами ровняться! И, не желая вступать в конфликт, он сделал вид непонимания и, нехотя, продолжил уходить.

Весёлым нравом наполня ясь, как сосуд, она побежала вслед за прохожим, с азартом отпуская шутку о том, что его теперь могут найти по спине. А тот, улыбнувшись, продолжал идти, его силуэт растаял за углом, и больше мы его не видели. И хоть бы поцелуя всего-то одного дождаться от неё!

– Такова наша доля – любить, несмотря… Несмотря, – сказал он улетевшему ветру, который вечно странствовал по городу и слышал все его размышления.

Они поднялись в квартиру и провели там остаток ночи, изредка выходя на террасу. В приятной неге покоя и тишины дожидаясь рассвета, в окнах сияли люстры. Кажется, всё наконец закончилось, и теперь он будет счастлив.

***

Когда на душе валится снег,

Без причины, без потери.

За рассветом придёт рассвет,

Я расскажу ему про это время.

Снег уйдёт, распрощавшись,

Придут на смену пурге дожди.

Талой воды наглотавшись,

Я прогоню их из груди.

И вновь снегами всё завалит,

И, восседая на троне снежном,

Душе теплее, чем весною, станет,

И нежно, нежно, нежно.

Глава 3

Гутаперчивый мальчик

За очарованием следует

разочарование.

Ваш В.Д.

(Твой Щенок)

"Кто-то будет. Но не ты."

Если горят фонари, кто-то будет гулять.

Кто-то будет. Но не ты.

Если говорят о тебе, кто-то будет страдать.

Кто-то будет. Но не ты.

В просветах домов видно солнце моё,

Кому-то видно. Тебе.

Может быть, и сердце бьётся моё,

Не кому-то. А тебе.

Это была осеняя неделя, одна из тех, когда на улице теплее, чем обычно, и сердце оттаивает вместе с инеем на сухой траве. Когда кажется, что снег никогда не вернётся в наши края. Так называемое затишье после изматывающего, сбивающего с палубы корабля шторма.

Каждый вечер поэт погружался в листы исписанной чернилами бумаги. Черновики разбросаны в беспорядке то на подоконнике, то на застеленной кровати, то в кухне и даже прихожей. И в одном окне зала безустанно горела яркая тёплого жёлтого цвета настольная лампа.

– Их труды оценят тихо… Первый лист черновика, – бубнил Владимир себе под нос, пока записывал строки на листе, – Зачернован навека!

Закончив три листа поэт тут же бежал отправлять их Лили. Не дожидаясь её дома, он бросал сложенные листы в почтовый ящик и уходил обратно. Девушка, каждый вечер возвращаясь домой проверяла почту и находила исписанные ровным подчерком листы. На обратной же стороне, иногда красовались те самые черновики, кривые и перечёркнутые, с забавными пляшущими по строкам буквами. Видя их Лиля тут же улыбалась прикрывая рукой добрый смех, и поднимаясь по лестнице начинала читать стихотворения одно за другим. Затем звонила ему и критикуя не понавившиеся строки, просила переписать заново. Одни стихотворения девушка и вовсе мысленно вычёркивала с листа, а поэт на той стороне телефона чернилами ставил тонкий крестик. И так вечер за вечером собиралась отборная поэзия Вава́, которой девушка сулила успех. Более всего он доверял Лили, её мысли находили отклик в его строках. Поэтому с большим любопытсвом он слушал что она чувствует. Пройдя закалку чувствами стихотворения попадали в руки друга О., чья деятельная мысль исправляла ошибки и структурировала столь чувственную поэзию.

К концу недели всё было готово. Свежие, только выложенные сборники стояли на витринах книжных магазинов, готовясь явить миру чувства поэта. Утром он пошёл к Лили со своей первой книгой, купленной по дороге к ней. В магазине книжку заботливо обернули подарочной бумагой и перевязав красной лентой под цвет обложки завязали бант. Владимир хотел сделать Лили подарок и пригласить на  шоу воздушных гимнастов, которое шло только этим вечером. В радости предвкушения он ещё раз проверил билеты и сунул их в карман.