
Полная версия:
Янтарь в болоте
— До власти жадная была, не хотела княжество передавать, задумала Ивана с ума свести, чтобы от его имени править. Ярослав его спас, тогда ещё наследник. Заметил, что с дружком верным неладное было перед отъездом в поместье, встревожился, видно, почуял что-то. Лекаря княжеского привёз, Вьюжина тоже, ну и вскрылось. С тех пор княгиня во вдовьем доме и кукует. Может, и стоило её куда подальше сослать, а то и вовсе казнить, но старый князь мудрым был. Для такой, как она, безвестность в глуши страшнее казни и застенков. Ты чего так скривилась? Не люба родня? — усмехнулась Степанида.
— Жила без такой родни двадцать лет, и ещё бы прожила, — честно ответила алатырница. — В голове не укладывается… Своего сына, первенца! Всякое в народе случалось, в голодные годы детей в лес относили, когда прокормить не могли. Колотят, бывает, кто без ума или пьёт без меры. Но вот так, чтобы холодным рассудком, своею волей, не от голода и безысходности… Никогда такого не пойму! Стеша, давай мы поскорее этого убийцу найдём, хорошо?
Рыжая в ответ рассмеялась, но обещать лишнего не стала.
К счастью, до вечера больше никого к новоявленной княгине не принесло. Посоветовавшись с помощницей, Алёна решила тратить время на посиделках не совсем уж попусту и кроме шитья взять ещё книгу. Библиотека в княжеских палатах была, и была она хороша и огромна, и сложнее всего оказалось не выдать себя и не спросить какой-то редкий том, о которых в алатырской школе рассказывали, но каких там не водилось. Но даже среди приличного для молодой княгини нашлось из чего выбрать. Сошлись в конце на сказаниях о начале времён, такого полного собрания Алёна прежде не встречала.
Рыжая потешалась над подопечной из-за размера книги, которая в корзинку для рукоделия не влезала, но всерьёз не спорила. Тем более, на счастье Алёны, над этим огромным трудом поработали и алатырники, так что весила книга много меньше, чем могла бы. И, видно, благодаря чарам же ценную старую книгу разрешили взять к себе: те защищали не только от порчи и грязи, но и от кражи, вынести её за пределы княжеских палат было нельзя.
Степанида тоже взяла себе что-то для чтения и провожать подопечную не пошла. Точнее, она предложила, но Алёна отказалась: не всегда же рядом будет нянька, надо и самой учиться. Язык, говорят, и до Китежа доведёт, а ей так далеко не надо, она уже тут.
Глава 4. Княжеский воевода
Молодой парень, совсем ещё мальчишка, который попался Алёне на пути и у которого она узнавала дорогу, вопросу очень удивился. Два раза переспросил, точно ли нужен Моховой покой, и под его изумлённым взглядом Алёна всерьёз засомневалась. А потом рассердилась и на себя, и на мальчишку. Есть такой покой? Есть. Значит, веди, нечего глупые вопросы задавать!
К удивлению алатырницы, повели её прочь из княгининого терема. От этого она ещё сильнее засомневалась, потому что посиделки как будто планировались в женском кругу, почему здесь? Но тут же себя успокоила: если окажется, что что-то не так поняла или запомнила, извинится и выйдет. Не к голодным же волкам её в клетку втолкнут!
— Вот, — шмыгнув носом, парнишка ткнул пальцем в высокую тёмную окованную дверь в хмуром тупике. Вот уж действительно — Моховой! Сразу с порога. И ведь как забавно совпало, практически по месту службы.
Алёна окинула дверь уважительным взглядом — не всякий таран возьмёт. Интересно, что же за такой прятали? Не казну, конечно, большие ценности всегда в подклети без окон хранят, но не просто же так эту дверь посреди терема поставили! Да и с посиделками явно какая-то путаница вышла, вряд ли тут найдётся тихая светлая горница.
Алатырница запоздало решила расспросить проводника подробнее, оглянулась — а мальчишки и след простыл. Осталось только пожать плечами и рискнуть.
Стучать она не стала, — тут колотушка нужна, чтобы внутри услышали! — просто потянула за ручку. Если никого нет и входить нельзя, то будет заперто, верно?
Дверь поддалась, и поддалась неожиданно легко, без подспудно ожидавшегося скрипа. Тяжёлое полотно мягко повернулось на петлях, впуская девушку в сумрачную комнату. Сразу стало ясно, отчего покой Моховой: пол выложен немного пористым, шершавым зелёным камнем, и стены зелёные с тонкими золотыми узорами. И мебель не то из болотного дерева, не то ловко под него сделана. А впрочем, уж в великокняжеских палатах вряд ли найдётся место подделке!
Но обстановку полупустой комнаты Алёна отметила мельком, взгляд прочно зацепился за единственного человека, находившегося здесь. Нестарый, плечистый мужчина без бороды, с короткими рыжими волосами, с закрытым чёрной повязкой глазом, одетый по-простому — рубаха, штаны тёмные, кабы не сапоги высокие — за слугу сошёл бы. Он вольготно расселся в кресле, согнув одну ногу и упираясь пяткой в сиденье, прямо на столе лежал кусок окорока и ополовиненная краюха хлеба, стояла тёмная бутылка. На глазах Алёны мужчина кинжалом — точно ведь кинжалом, не просто ножом! — отхватил от окорока шмат и бросил лежащему у ног огромному псу.
Тот гостью как раз заметил, но волнения не проявил и охотно отвлёкся на подачку, а там и человек поднял взгляд.
Алёна столько раз рисовала в воображении это мгновение, что напрочь забыла, где находится. Сделала шаг вперёд, легко перебросила корзинку с рукоделием в левую руку, правую вскинула к плечу и звонко проговорила затверженные за время службы слова:
— Хорунжий пятой Моховой заставы Алёна… — запнулась, не сообразив, какую фамилию нужно назвать, а потом и вовсе осеклась, понимая, что говорит совсем не то.
— Оригинальный подкат, — пробормотал мужчина.
— Что? — алатырница сказанного не поняла и оттого переспросила — быстро и бездумно, иначе точно не решилась бы рта раскрыть.
— Говорю, это что-то новенькое, — ответил он. — Кто подучил?
— Чему? — совсем растерялась девушка и обеими руками ухватилась за ручку корзинки, словно за спасительную верёвку, которая единственная могла вытащить из трещины.
Наверное, окажись здесь кто-то другой, Алёна бы просто извинилась и вышла. А сейчас стояла, хлопала глазами и не могла отвести взгляд. Потому что напротив сидел {он}.
Рубцов Олег Сергеевич. Первый княжеский воевода, прозванный Янтарноглазым. Чёрный янтарь редкой, удивительной, былинной силы. Не просто земля — то, что называется «соль земли». Он выиграл последнюю войну с болотниками, он поднял Граничный Хребет — скалистую гряду, отделившую Великую Топь от Белогорья надёжнее любых чар. Он подарил приграничным землям и их жителям покой, какого они не знали никогда прежде.
Алёнин дед Иван Никанорович отзывался о нём с таким уважением, какого не питал ни к князьям, ни к кому другому. Пластун из рода пластунов, пестовавший мальчишек, познакомился с Рубцовым, прибывшим под его начало на заставу, четырнадцать лет назад. Дед не раз говорил, что не он учил новобранца, а сам у него многому учился: этот молодой парень в свои двадцать три знал и умел больше, чем опытный седой воин. Шашкой махал что дубиной, Иван Никанорович диву давался, но без оружия хорош был настолько, что впору за ним записывать.
Два года ушло у этого паренька, чтобы дослужиться до воеводы. Да, во многом благодаря удивительно сильному дару, и с появлением Хребта не то что простые крестьяне — ему князья руки целовать должны были!
Двенадцать лет назад Алёна видела его последний и единственный раз, когда приезжал проститься с дедом. Украдкой видела, нечего детям лезть, когда старшие о своём говорят. Даже не подумала за эти дни о том, что он окажется здесь, при княжьем дворце, хотя, казалось бы, где же ему ещё быть — первому воеводе?
И за эти двенадцать лет он совсем…
Нет. Не изменился он там, в её голове, а сейчас перед Алёной сидел и он, и как будто совсем не он. Рыжие волосы всё так же коротко острижены, но теперь в них густая проседь. Откуда, ведь сорока ещё нет! И тогда, после войны, не было. А повязка через правый глаз — всё та же, простая чёрная лента. Алёна долго донимала деда, пытаясь выяснить, что с его глазом. Тот ведь знал, точно знал, но только отмахивался — не твоё дело. А она знала, что это не простая рана, да и рана ли вообще? Ровная кожа вокруг, ни царапинки, ни шрама, и ресницы под тонкой повязкой как будто двигаются…
И одежда эта… Удобная, понятная, привычная, но место ли ей здесь и сейчас? Должна быть другая. Красивая, нарядная, ладно сидящая на крепких плечах. И улыбка должна быть — та самая, живая, которой он улыбался деду и, казалось, ей самой, подглядывающей из-за занавески.
Но улыбки не было. Была косая, недобрая ухмылка, скривившая и словно разрезавшая лицо, крепко засевшее в памяти. Как будто простое, как бабка говорит — пучок на пятачок. Но краше Алёна никогда не видела.
Радужка целого глаза — прежнего цвета, странного, оранжевого. Янтарного, тёплого. За него, говорят, и прозвали. В сумраке Алёна не видела, но точно это знала. А лицо… Лицо всё-таки как чужое. Похудевшее, бледное. Может, он нездоров?
— Эй, чернявая! — резко окликнул воевода, кинжал легко провернулся в ладони и на полвершка ушёл в дерево стола. — Ты меня слышишь вообще?
— Простите, воевода, я… случайно сюда вошла, — отмерла наконец Алёна. — Мне сказали в Моховой покой прийти, на девичьи посиделки, должно быть, попутала что-то. Я тут только первый день.
Она опустила глаза, встретилась с умным и словно печальным взглядом карих собачьих глаз. Неделянская порода. Огромный пёс, какими медведей травили, с широким лбом и вислыми ушами. Серой, волчьей масти, но на волка не похожий совсем.
Пса Алёна тоже знала, воеводе подарили щенка у них. Не дед, его друг, он этих псов для охотников разводил, и были они, поговаривали, лучше великокняжеских.
— Первый день? — переспросил воевода. Сделал несколько глотков из бутылки, утёр губы тыльной стороной ладони — Алёна видела, украдкой вскинула на него взгляд, но тут же опустила вновь. Пёс у ног мужчины шумно, тяжело вздохнул. — Кто бы тебя сюда ни послал, добра он тебе не желал. Поменьше его слушай.
— Почему не желал? — девушка с таким искренним изумлением вскинула на него взгляд, что воевода в первый момент не нашёл, что ответить.
— Ты знаешь ли, кто я такой?
— Конечно, знаю! Первый его княжеской светлости воевода, Рубцов Олег Сергеевич. Янтарноглазый, соль земли. Это благодаря вам Хребет появился, вы нас от болотников закрыли!
Умолкнуть её заставило не то, что закончились слова, а искреннее удивление и недоверие на лице мужчины.
Но продолжить разговор не получилось, за спиной Алёны прошелестела, открываясь, дверь. Взгляд воеводы опять сделался колючим и недобрым, как в самом начале, когда алатырница нарушила его уединение, а потом повисшую тишину разбил торопливый голос Светланы:
— Ну куда тебя занесло? — Вдова цепко ухватила Алёну за локоть. — Простите нас, пожалуйста, она всё перепутала! Не Моховой покой, а Малахитовый! Не сердитесь, мы уже уходим!
Алатырница бросила ещё один взгляд через плечо, но прочитать выражение лица воеводы не успела, дверь захлопнулась.
— Ух! Алёна, ну как же ты так? Все же знают, что в Моховой покой соваться нельзя, там же этот! — возмущённо говорила вдова, таща спутницу за локоть прочь. — Он тебя обидеть не успел?
— Как обидеть? — растерянно переспросила Алёна и недовольно отдёрнула руку. — Пусти меня, что ты вцепилась?!
— Ох, извини, я так испугалась! Нагрубить, а то и кинуть чем или пса своего жуткого натравить, вот же чудовище! Да оба хороши, — ворчала Светлана. — А Улька дура, надо же было перепутать! Благо сейчас вспомнила, куда тебя отправила.
— Но это же воевода Рубцов! — пробормотала Алёна. — Это же он последнюю войну с болотниками выиграл…
— Что бы он там ни выиграл, а сейчас от него лучше подальше держаться, — вдова наморщила нос. — Пьяный, грубый и неотёсанный, вот уж вояка! И зачем ему великий князь дворянство только пожаловал!
— Но он же всех нас защитил!
— Да вот ещё, всех! — недовольно отмахнулась Светлана. — Они к Китежу на полёт стрелы не подойдут, болотники эти, Светлояр не позволит.
Алёна искоса зло глянула на вдову, собралась возразить, но в последнее мгновение передумала. Не о чем с ней говорить, и спорить тоже. Пустое. Не разговор — сердце пустое. И теперь, прежде чем верить этой родственнице хоть в чём-то, стоило крепко подумать. Если она и в самом деле не желает зла, то не обязательно ведь хочет добра. Да и надо ли Алёне такое добро?
Светлана ещё говорила, и спрашивала, и ворчала на Алёну за то, что та не дала ещё указания перешить свои вещи. Алатырница и здесь не спорила — она почти не слушала, думая о недавней встрече. И чем больше думала, тем горше становилось на душе.
Как бы ни злилась она сейчас на Светлану, но кое в чём та была права. Воевода и впрямь переменился в сравнении с тем, каким она его помнила. И не в лучшую сторону. И стыдно уже было за свою детскую ревность, которую всегда питала, вспоминая этого мужчину. Да пусть бы он был женат, пусть орава детишек, но счастлив, а не… вот так. Да разве ж это воин? Кинжалом, своим кинжалом, верным защитником и другом — кромсать окорок?!
Некстати подумалось, что, не будь он пластуном, зарос бы серо-бурой бородой и выглядел ещё грязнее. Если иные мужчины отпускали бороды и считали своей гордостью, то пластуны всегда начисто выводили лишние волосы специальным зельем, да и головы часто брили. Они если и сталкивались с врагом впрямую, то только лицом к лицу, вплотную, а в такой сшибке лишние волосья — возможность для врага. Схватить за бороду, взмахнуть кривым острым ножом — и нет пластуна.
Нет, не случайно подумалось. Вспомнился один. Бирюком у них в станице жил, на окраине. Тихий был, но пил беспробудно и всё по окрестным лесам шатался. Так и сгинул по зиме, искали, но куда там! Говорили, бадзула привязалась — злобный дух, сводивший людей с ума, заставлявший опускаться и бродяжничать.
Глупость, конечно. И без чужого вмешательства люди оступаются. Был у них алый янтарь в станице, который духов и нечисть усмирял, так он бы заметил. И во дворце бы тем более заметили, если бы к воеводе этакая нечисть прицепилась. Сам он, точно сам.
Думать о том, что Янтарноглазый закончит жизнь так же, как тот пьяница, было невыносимо.
— Скажи, и давно он… вот так? — спросила Алёна наконец.
— Кто?
— Воевода.
— Ой, ты спросила! Да сколько его помню. Шатается по дворцу что леший по полю, — неприязненно отмахнулась она. — Изредка вон только к князю является по приказанию да по берегу, говорят, бродит ночами. Сейчас небось наберётся и пойдёт.
— Зачем? — не поняла Алёна.
— Да пойди узнай, что у него на уме! К русалкам ходит, живые-то бабы от него бегают, — рассмеялась она. — Да что тебе до него за дело?
— Жаль его. Воин славный, алатырник могучий, и вот…
— Нашла тоже, кого жалеть! Или тебе наш медведь-шатун по сердцу пришёлся? — хитро, искоса глянула вдова.
Тут Алёна без труда сумела сдержаться. Она родным-то свою сердечную тайну не поверяла, что о случайных людях говорить! И давно научилась отвечать на такие вопросы ровно, не вызывая подозрений. Неопределённо повела плечами, слегка качнула головой.
— Откуда, я же и не знаю его! Так только, слышала. Нянюшка моя с приграничных земель была, а там про Янтарноглазого песни поют и детям сказки рассказывают.
Соврала, но за ложь совестно не было. Не говорить же, что девчонкой в него влюбилась, ещё когда не знала, когда дедовы рассказы слушала и остальных стариков. А уж после, когда увидела… Как он смеялся, как глядел — чуть насмешливо, щурясь на солнце.
Алёна никогда не искала с ним встречи. Ну куда там? Он воевода, Янтарноглазый, а она что — простая станичница. Хорунжий. Да она даже на границу пошла не из-за него, честное слово. За неё всё янтарь решил: жгучее злое пламя не греет, оно создано сжигать, и против болотников вернее средства нет, боятся они его. И действительно старалась забыть глупое детское увлечение, найти кого-то рядом, поближе, попроще. Да только в сравнение с ним никто не шёл, ни на кого больше сердце не отзывалось.
И вдруг — эта встреча. Как же она не подумала, что он должен быть тут, при княжеском дворце?..
За разговором они незаметно дошли до нужного места, и обсуждение достоинств и недостатков княжеского воеводы на этом, к облегчению Алёны, прервалось.
В Малахитовом покое было очень светло, сразу видно, что собирались рукоделием заниматься. На высоких подставках ярко горели светцы — созданные алатырниками, они напоминали крупные куски льда и точно так же таяли, только исходили не на воду, а на свет. Делались легко, служили долго и в ходу были не только в великокняжеском дворце, но и в купеческих домах, и у крестьян, у кого хозяйство покрепче.
Резные скамьи вдоль стен, два больших ларя с непонятным содержимым. В дальнем углу стояла изумительной красоты прялка, но к ней никто из девушек не притрагивался. То ли не хотели, то ли вещь эта принадлежала лично княгине.
Рукодельниц набралось немного — все знакомые Алёны по ужину, и ещё две девушки, которых там не было, держались особняком. Оглядевшись, алатырница поспешила занять место на краю. Пусть рядом со странной дочкой Вяткина, но зато и Светлана близко не устроится. Может, Ульяна и чудаковатая, но родственница чем дальше, тем большую вызывала неприязнь.
— Ульяна, ну и глупая же ты! — заявила вдова, остановившись в сажени от них и смерив Алёну недовольным взглядом.
— Но ты сама говорила про Моховой покой! — попыталась возразить та. — Я ещё удивилась, потому что все знают…
— Не выдумывай! — прикрикнула Светлана. — Вот и девушки могут подтвердить, про Малахитовый речь была.
— Про Малахитовый, конечно, — с мягкой улыбкой согласилась Людмила, и Ульяна опять низко опустила голову, почти уткнувшись в своё шитьё.
— Алёна, ну что ты там притулилась с этой малахольной? — всё-таки не выдержала вдова. — Иди к нам!
— Мне и тут удобно, — отмахнулась Алёна, раскрывая на коленях книгу.
— Ой, смотри! А вдруг это заразно?
— Будет не только грязной, но и глупой! — рассмеялась рыжая Яна.
— Зря ты так, — тихо проговорила Ульяна и взялась за иголку, ни на кого не глядя. — Они теперь и тебя заклюют.
— Клювы поломают. — Алёна недобро глянула на боярышень, тихонько, с хихиканьем, шушукавшихся на другом конце комнаты. — Зачем она меня туда вообще отправила?
— Ты не думаешь, что это я напутала? — Ульяна подняла на алатырницу удивлённый взгляд.
— Ты напутала, а она так быстро всполошилась? — Алёна усмехнулась. — Кстати, и впрямь быстро, отчего она так скоро за мной побежала?
— Наверное, не хотела весь шум пропустить, — предположила боярышня задумчиво.
— Шум?
— Воевода сейчас хоть и в унынии, но всё-таки он близкий друг князя, обласкан, одарен богатыми землями — наш князь умеет быть благодарным. — При виде интереса собеседницы Ульяна заметно оживилась и расцвела, ей явно недоставало кого-то, с кем можно спокойно поговорить. Алёна вновь прониклась жалостью к боярской дочке: у неё самой была Степанида, да и ненадолго она здесь, а Ульяне и деться некуда. Малахольная она или нет, но хоть не такая ядовитая, как Светлана с подружками. — Сейчас воевода не так близок к его светлости, как раньше, у великого князя иные интересы, но и не в опале. Его светлость сейчас о кораблях думает, мечтает за море-океан заплыть! Там, говорят, другие земли могут быть, совсем как наша, а может, и другие люди, представляешь?
— Или другие болотники, — поддержала Алёна задумчиво. — Ну а шум при чём?
— Так воевода неженатый. И некоторые девицы, чаще из дворянских дочек, кто победнее, считают его подходящей парой. Ну и пристают. Приставали. Уже, наверное, с год никто не рискует. Он то вроде терпел-терпел, а потом рассердился и девиц этих, говорили, взашей выталкивать начал. Одну даже из собственной спальни, и та девушка кричала, что он её обесчестил, а он только ругался крепко и говорил, что, мол, чести там отродясь не водилось. И не женился, разумеется. Она вроде сама к нему голая в постель залезла, ох он и злой был!
— Погоди, а откуда ты всё это знаешь? — удивилась алатырница. — Если это давно было.
— Мне брат рассказывал, он в княжеской дружине служит. Очень они воеводу Рубцова крепко уважают, но также крепко сердятся на него за то, что сдал в последние годы. Жаль его, чахнет он здесь, а князь от себя не отпускает — первый воевода же, должен быть при князе. А он ведь даже охоту не любит, вот и… — Ульяна грустно вздохнула.
— То есть ты думаешь, Светлана хотела посмотреть, как он меня взашей гнать будет? — переспросила Алёна.
— Ну да. Наверное. А что, не ругался?
— Рассердился поначалу, теперь понимаю отчего. Но я же к нему не липла, извинилась, и я его тоже очень уважаю… Но отчего князь его не отпустит? Нешто не видит, что погибает человек?
— Да может, и не князь это вовсе, может, он и сам никуда идти не хочет! — горячо возразила Ульяна, противореча самой себе. — Может, он и не просился вовсе, всё одно никакой войны нет. Может, он бы и в другом месте так же пропадал бы!
— Твоя правда, — согласилась Алёна.
Вот уж верное слово — пропадает. Действительно. И жаль до слёз, и совсем непонятно, можно ли чем-то помочь? И нужно ли?
Последний вопрос алатырница отсеяла сразу. Нельзя хотя бы не попытаться, нельзя бросить хорошего человека в беде, ясно же, что один он не справится.
А вот со всеми остальными было сложнее. И боязно, и совестно навязываться, да и чем помочь — неясно. И совета спросить негде. С дедом бы поговорить! Вот уж кто мог дельный совет дать и понял бы, как никто другой, — что внучку свою, что воеводу. Сесть с ним у самовара, поговорить не спеша… Он вообще очень умный, и рассудительный, и людей хорошо знает, и жизнь. Или с бабушкой, в ней житейской мудрости ещё побольше будет.
Но до родных далеко, а здесь была только Степанида. Алёна не настолько ей доверяла, чтобы делиться сокровенными тайнами. И в чуткости её очень сомневалась: Стеша резкая, непримиримая, она, кажется, вообще на сочувствие не способна. Коли княгиню без оговорок полагала виноватой в том, что муж с девками блудливыми путается, то и здесь виноват будет сам воевода.
А даже если и так, и если действительно сам он виноват, и проблема в нём, что ж теперь, позволить человеку пропадать?
Можно бы было найти письмовную шкатулку, наверняка у Степаниды что-то такое есть, и отписать деду. Но, подумав, Алёна всё-таки оставила это на крайний случай. В письме всего не скажешь, да и объяснять придётся, как она вообще умудрилась встретиться с Янтарноглазым, как во дворце оказалась, а такого Вьюжин всяко не одобрит.
Некоторое время алатырница и её соседка помолчали, занятые своими делами. Ульяна вышивала бесконечный сложный красно-золотой узор по белому гладкому полотну, Алёна — безуспешно пыталась увлечь себя книгой. Вскоре она обратила внимание, что собственно рукоделием занималась одна только боярышня Вяткина, остальные девушки даже не открывали корзинки. Оживлённо болтали двумя группками, то и дело слышались незнакомые имена и смешки, и собрались девицы на эти посиделки, кажется, только чтобы посплетничать.
Пару раз Алёну попытались втянуть в разговор вроде того, который был за ужином, но она лишь невнятно отмахивалась, не прислушиваясь, и вскоре девицы потеряли интерес.
— Зря ты всё-таки так с ними, житья не дадут, — вдевая новую нитку, заговорила Ульяна.
— Захотят — и без этого не дадут. Тебе же вот не дают. Отчего ты у них на побегушках? Твой отец высокий чин имеет, при князе, и братья старшие есть, не бедная сиротка…
— Матушку расстраивать не хочу, — вздохнула Ульяна. — Она болеет сильно. Я вот для неё шью платок, красиво?
— Очень, — искренне похвалила алатырница. — А что с ней?
— Хворь у неё незаразная, — поспешила заверить девушка. — Но чахнет на глазах. Лекари руками разводят, уж кого только отец не звал! К Озерице самой на поклон ходил — не помогла. Сам не свой потом седмицу целую был, мрачнее тучи. Нам не сказал, но, думаю, дева озёрная велела с ней проститься, — вздохнула Ульяна.
— Сочувствую, — пробормотала Алёна, уже жалея, что затеяла этот разговор.
— Матушка очень переживает, что у меня подруг своего круга нет, да и замужней меня хочет увидеть, счастливой. Вот я и пытаюсь. Подружиться не вышло, но хоть для отца видимость. Это нетрудно, им главное не перечить, тогда злословить быстро надоедает. Не хочется матушку обманывать, но правда её слишком расстроит, пусть так. Ты не думай, они не такие уж плохие. Пока Людмила не появилась, тут спокойно было: мы хоть и не подружились, но и не ссорились. Яна очень из-за веснушек своих переживает, а отец сводить не велит — он из Солёного уезда сам и очень сердится, что здесь люди не понимают красоты солнечных поцелуев. У неё и матушка вся такая в крапинку. А Павлина очень молчаливая и тихая, сама в себе. Странная она, но за Людмилой хвостом начала ходить. Было ещё две девушки, но они замуж вышли, им уже не до наших посиделок. И Светлана вот теперь… Только, мне кажется, она очень ревнует, что Людмила тут надо всеми негласно встала, и злится, а спорить не может.

