Читать книгу Янтарь в болоте (Дарья Андреевна Кузнецова) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Янтарь в болоте
Янтарь в болоте
Оценить:

5

Полная версия:

Янтарь в болоте

— Ясно. Спасибо, — пробормотала Алёна. Вот тебе и дурочка малахольная… Поболтать она любит, да только ума от этого не теряет. — Значит, нам остаётся поскорее выйти замуж. У тебя есть кто на примете? — спросила без задней мысли, но Ульяна вдруг смешалась и даже как будто испугалась вопроса.

— Нет, что ты, какое там! Кому я интересна, когда рядом такие красавицы!

Говорила она будто по писаному, но именно потому Алёна не очень-то поверила. Точно имелась какая-то сердечная тайна!

Она было собралась спросить, но одёрнула себя. Зачем в чужую душу без приглашения лезть? Самой бы небось не понравилось, если бы её расспрашивать начали? То-то же!

Алатырница опять замолкла, опять уткнулась в книгу. Только буквы вновь разбегались перед глазами, а мысли вернулись к воеводе Рубцову.

Отчего-то в голове крепко засели, а теперь вдруг вспомнились слова Светланы о русалках. И вроде умом понимала, что ничего с Янтарноглазым не случится, коли не случилось за минувшие годы, но с каждой минутой тревога крепла. А ну как именно сегодня беда стрясётся? И Алёна никак не могла понять, не то впрямь янтарь в крови чует неладное, не то она придумывает сгоряча, потому что очень хочет опять увидеть воеводу.

Алатырница прекрасно знала, что речные девы бывают разные. Вблизи Топи в чудовищ превращались не только те мертвецы, что остались без последнего благословения Матушки и достойного погребения, но зачастую и похороненные по всем правилам, так что покойников там было заведено сжигать. В бесчисленных реках и озёрах Мохового уезда водилась сплошь злая на весь свет нежить — утопленницы, самоубийцы, жертвы нашествий болотников. Сколько их сгинуло с малыми сёлами и хуторами! Южные русалки заманивали, зачаровывали, душили, топили и жрали. Власти над взрослыми женщинами и девушками почти не имели, только девочкам могли навредить, а вот мужчину при встрече с русалками очень мало что могло спасти.

Им ещё в алатырной школе рассказывали, что северные русалки куда чаще иные. Не вставшие покойницы, а водные духи, внучки Матушки и жёны водяных. Они гораздо спокойней и добрее, спасают тонущих, особенно детей, охраняют посевы от засухи и могут разве что подшутить.

По-хорошему, возле самого Светлояра нежити вообще неоткуда было взяться, не позволило бы такого ни озеро, ни его хранительница. Но Алёна за годы учёбы и время службы слишком привыкла беречься от нежити и защищать окружающих, и сейчас мысль о возможной угрозе, да ещё не абы кому, грызла её изнутри.

В конце концов молодая княгиня поняла, что так просто успокоиться не сумеет. Даже если она сейчас уйдёт в свои покои, всё равно не уснёт и, пока не увидит Рубцова живым и здоровым, от мысли этой не избавится, так что решила хотя бы попытаться всё проверить. Она не станет никому мешать, она просто глянет одним глазком на берег озера, и если всё окажется спокойно — тихонько, незаметно уйдёт. Так что она распрощалась и отправилась к себе, чтобы оставить рукоделие с книгой и взять платок: лето хоть и вступило в свои права, и днём было тепло, но ночью, тем более у воды, наверняка было ещё зябко. Да и не чета здешнее лето привычному, южному.

Степаниды в покоях не оказалось, так что объясняться не пришлось, и Алёна сочла это хорошим знаком. Идти одна она не боялась. С явными опасностями легко справится жёлтый янтарь, а неявных у озера куда меньше, чем во дворце: там никто ни гадости говорить, ни козни строить, ни травить не станет.

Дворец в темноте не затих, как деревенские дома, но жизнь тут в это время не кипела, а едва теплилась. В основном на пути попадались спешащие по своим делам слуги, один из которых без лишних вопросов объяснил девушке, как выбраться к озеру. Благо княжеские палаты стояли почти на самом берегу, идти было недалеко.

Заднее крыльцо вывело в небольшой сад, где оказалось не так темно, как могло бы: под деревьями горели светцы. Совсем немного, но достаточно, чтобы по очень точным и подробным объяснениям слуги найти выложенную крупными камнями дорожку, ведущую к воде. В нескольких саженях от крыльца светцы заканчивались и под деревьями смыкалась густая чернота, но Алёну это не беспокоило, здесь она позволила себе привычные лёгкие чары светлого взора.

У крошечной беседки вымощенная окатными камнями часть дорожки закончилась, между деревьями и густыми кустами запетляла обычная протоптанная тропа. Алёна встретила эту перемену с удовольствием, ступать по земле было гораздо приятнее. Сделала с десяток шагов и замерла, прикрыла глаза, прислушиваясь к ночи. На несколько мгновений дала себе поверить, что она сейчас где-то недалеко от дома, в родной станице, вышла за околицу вечером. Душно стрекотали бессонные кузнечики, в траве кто-то шуршал, перекрикивались птицы. Да, холоднее, и пахнет иначе, и птицы не те, но… Как же тут было хорошо!

Собачий лай заставил Алёну вздрогнуть. Точнее, не лай, отдельный басовитый гав — глухой, раскатистый, явно крупной собаки. Наверняка того неделянца, который лежал у ног воеводы, вряд ли здесь так вольно гуляли княжеские псы или нашёлся ещё один чудак, способный всюду таскать за собой охотничьего пса и приглашать его в покои.

Напомнив себе, зачем вообще вышла из дворца, Алёна неуверенно двинулась дальше, туда, где слышала собаку. Рассуждая о русалках, она совсем забыла про пса, а такой за хозяина и против нечисти пошёл бы, порода славилась храбростью, так что опасности не было вовсе. Но отчего не взглянуть ближе? Одним глазочком, издалека. И совсем не потому, что хочется ещё раз его увидеть, а потому, что нужно убедиться, что всё в порядке. И…

Ох, да кого она обманывает! Благослови Матушка, хочется увидеть, до смерти хочется! Вот и нашла повод, и никаких русалок она на самом деле не боялась. Просто до сих пор не верит, что он вправду тут!

***

Берег в этом месте был крутым, ива росла высоко над водой, но причудливо изгибалась в середине, чтобы макнуть длинные ветки в озеро. Лунный свет серебрился на спокойной глади, и та казалась бескрайней, словно море.

На изгибе дерева, купаясь в лунном свете и расчёсывая серебряным гребнем длинные белые волосы, сидела молодая девушка, одетая в одну лишь нательную рубаху до колен. Она лениво болтала ногой и, вытянув носочек, порой разбивала пальцами спокойное отражение.

Воевода сидел спиной к ней прямо на земле, у комля. Рубаха ярко белела в жидком сумраке, а тёмные штаны и сапоги — терялись, и на беглый взгляд могло почудиться, что есть только половина человека. Рядом была воткнута в сырую землю потёртая шашка, подле лежали ножны. Косматый огромный пёс сидел перед хозяином, вывалив язык и блаженно щурясь от ласки — он всегда был не против хорошо почесаться.

Устав теребить тяжёлую шкуру, мужчина взял ножны и швырнул куда-то в темноту. Силы в руке было более чем достаточно, так что снаряд только обиженно свистнул в воздухе и почти беззвучно исчез где-то в кустах.

— Шарик, апорт! Ну! Принеси!

Пёс укоризненно глянул на хозяина, но всё-таки поднялся и вяло потрусил в темноту. Невзирая на рост и массу, под кустами он пробирался бесшумно.

— Что ты, милый друг, не весел, что головушку повесил? — пропела девушка.

Голос — нежный, как звон серебряных колокольчиков. Нечеловеческий голос.

— Издеваешься? — мрачно спросил Рубцов. Грубый мужской голос в сравнении с девичьим прозвучал хриплым простуженным карканьем, и воевода недовольно поморщился. Стоило промолчать.

— Отчего же? — мягко возразила она, легко соскользнула с древесного ствола.

Гребень разбился о воду лунным бликом, с шелестом опали до того приподнятые ветки дерева и занавесили луну. Вода под узкой стопой не дрогнула, застыла, давая опору, потом поднялась мягкой тугой волной, вынесла девицу на берег. Приблизившись, она прислонилась бедром к дереву, провела ладонью по коротким волосам мужчины, совлекла ленту-повязку. От прикосновения воевода поморщился, но уворачиваться не стал.

— Грустно смотреть на тебя, Олежка.

— Не смотри, — огрызнулся он.

Девица на грубость не обиделась, только вздохнула и принялась развязывать узел ленты. Невдалеке победно гавкнул пёс, отыскав ножны, и шумно затрещал ветвями на обратном пути.

— Я же не глазами смотрю, сердцем. А его не зажмуришь.

— И после этого ты спрашиваешь, зачем я повязку ношу? — ворчливо спросил Олег. — Так хоть немного легче.

— Мне не тяжело, — возразила она. — Мне грустно. Зря я тебя, что ли, спасла?

— Выходит, зря.

Тонкие пальцы опять пробежались по коротким волосам, но на этот раз мужчина выразительно отклонился, а потом и вовсе встал. Подошёл к кстати подбежавшему псу, потрепал по широкому затылку, почесал за ушами, забрал поноску.

— Дурень упрямый, — пробормотала себе под нос девица и добавила громче, твёрдо, повелительно: — Подойди ко мне!

Олег вздохнул и обернулся. Она не злилась всерьёз, скорее ворчала, он вообще ни разу не видел её разгневанной и не знал пределов терпения. Но испытывать их не хотелось: остатки здравого смысла подсказывали, что зрелище это не для простых смертных. И тем более не для него. Кто жизнь дал, тот и обратно забрать может, наверное, так?

А пожить, что бы он ни говорил, всё же хотелось. Олег плохо понимал зачем и для чего, если каждый новый день всё серее и тоскливей предыдущего, но пока ещё держался. То ли надеялся на что-то, то ли упрямство выручало, а то ли нежелание проявлять трусость. Поэтому спорить не стал, вознамерился исполнить повеление.

Только не успел и шага сделать. На берег откуда-то из кустов сбоку, роняя на ходу шаль, выскочила девица — обычная, в сарафане, с тёмной длинной косой, а лучше в темноте не разобрать. Платок зацепился за куст и там остался.

В первое мгновение все замерли от неожиданности, даже пёс, а потом оказалось, что девица не так проста. В ладони полыхнуло яркое, жгучее, почти белое пламя, и всю девицу очертил слабый огненный ореол.

— А ну отойди, нечисть! — зло выцедила пришелица. Левая рука метнулась к поясу, впустую скользнула по узорам дорогого сарафана. Ругнулась девица так, как не пристало боярышне, и загородила воеводу собой. Во второй ладони тоже полыхнуло. — Не трожь его!

Алёна твёрдо думала поступить, как собиралась изначально: глянуть издалека да уйти. Но как услышала резкий, колдовской приказ — так и поняла, что мешкать нельзя, и бросилась на помощь. Русалки Алёна не боялась совсем, пусть и была эта русалка какой-то неправильной.

Только дальше всё пошло не так, странно. Воевода и к нечисти не пошёл, ослушался, но и назад с места не двинулся, как будто не до конца очнулся. А русалка и вовсе продолжала стоять на прежнем месте, смотрела на алатырницу со странной улыбкой и пальцами медленно расчёсывала длинные белоснежные волосы.

— Да уйди, дурень, что ты встал?! — бросила Алёна через плечо.

А русалка в ответ рассмеялась. Звонко, радостно, и алатырница, растеряв боевой задор, чуть опустила руки, да и пламя на ладонях заметно опало, хотя и не исчезло совсем.

— Вот видишь, Олежка, не я одна о тебе так думаю! — радостно заявила русалка, перебросила волосы за спину и небрежно взмахнула руками. — Убери, слепит.

Алёна ощутила сырость на коже, как будто шагнула в густой туман, и огонь на ладонях вдруг сам собой потух. Алатырница испуганно отпрянула.

— И что ты мне по этому поводу предлагаешь? — угрюмо спросил воевода, поймав едва не налетевшую на него девушку за плечи. — Да не шарахайся ты, что ей твой огонь? Эй, буратина! Ты живая? — он слегка встряхнул замершую под его ладонями девушку, развернул к себе.

Алёна ещё успела увидеть лукавую улыбку на губах странной русалки, как будто та легко поняла причину замешательства алатырницы, а после уткнулась взглядом в ворот рубахи.

Надо было встряхнуться, отступить, что-то сказать. Но твёрдые ладони на плечах жгли огнём сквозь тонкий лён, и такая робость одолела, что Алёна никак не могла поднять на воеводу взгляд. Только пробормотала растерянно:

— Бура... что?

— У меня на родине так алатырников огненных называют, — с непонятным выражением ответил мужчина, а русалка рядом опять звонко рассмеялась. — Оззи, ну что ты ржёшь? Девчонку вон совсем перепугала…

— Эту девчонку сложно напугать, — возразила та, посерьёзнев. — А я просила не называть меня этим глупым именем.

— Ты же не русалка? — тихо спросила Алёна у ворота мужской рубахи.

Обернуться бы, стряхнуть чужие ладони, снова огонь призвать, но сердце торопливо колотилось аж под ключицами, и слова давались с большим трудом.

— Не русалка, — согласилась за спиной беловолосая дева. — Озерица я, Алёнушка.

— Простите, я… — пробормотала алатырница, обмирая от стыда. Подумать только, на озёрную деву едва не кинулась!

— Эй, так это опять ты, что ли? Хорунжий пятой Моховой заставы, — сообразил воевода, попытался поймать её за подбородок, но тут Алёна стряхнула оцепенение. Рыбкой ловко выскользнула из его рук, бросила на ходу новое извинение и метнулась под деревья.

— Стой, куда тебя… — окликнул её Олег, бессознательно шагнул следом. Лежавший в стороне пёс, который на появление алатырницы и всю возню людей и внимания не обратил, на этот раз насторожённо поднял голову, двинул вислыми ушами, ожидая команды.

— Пусти, — дева озера поймала воеводу за локоть, второй ладонью махнула псу, и тот послушно расплющил морду на лапах. — Нечего за незамужней девицей по ночам по саду да по палатам гоняться, люди невесть что подумают.

— Да плевать…

— Я не о тебе, о ней беспокоюсь, — оборвала его Озерица, но локоть выпустила. — Тем более ты её узнал, и вон шаль висит, возьми, вернёшь. И ленту свою забери. Или так девица понравилась, что на минутку из глаз не выпустить?

— Ага, вроде того, — отмахнулся от подначки воевода. Но послушно подошёл к кусту, аккуратно освободил от веток платок. — Боярышень же чарам не учат, разве нет?

— Вот у неё и спросишь.

— Ладно, пойду, ночь уже. — Он махнул Озерице рукой, поднял ножны, вытер рукавом лезвие шашки, свистнул псу и зашагал в сторону дворца.

— Сладких снов, Олежек! — с весёлой улыбкой напутствовала его дева озера. — Сладких, сладких, — пропела себе под нос. — Уж я о том позабочусь.

Озерица не имела дара предвидения, над судьбами людскими не властвовала, а уж над чувствами — тем более. Алатырь хранила, озером своим повелевала, а это сила была немалая, но — иная. Над дождями и плодородными землями тоже владычествовала, но как помощница братьев — Мокролива и Пашича. Исцелить кого-то порой могла, это верно, но так редко, что каждого из таких людей старалась беречь и опекать дальше, приглядывать, как судьба сложится.

Олег был из таких, Озерица вернула ему здоровье и жизнь. Вот только душу врачевать она не умела вовсе, словами помочь не могла, и лишь с горечью наблюдала, как один из её названых сыновей губит себя по дури. Сколько она с ним говорить пыталась, занять, как дитятю малого, делом каким — всё без толку.

А тут смотри, какой подарок своими ногами прибежал! У девицы сердце горит так — глядеть больно от жара и света, и воевода явно это почуял. Вон как потянулся к ней сразу! Несколько мгновений, и кручину как рукой сняло, подобрался, нос по ветру, что волк на охоте.

Упустить такую возможность решить давнюю проблему Озерица не могла. Да, выйдет из этого что-то хорошее или нет, она наперёд не знала и знать не могла. Однако дошло до того, что любая перемена казалась к лучшему, и дева озера без сомнений решила подтолкнуть своего подопечного.

Чуть-чуть, в меру собственного разумения и возможностей, просто немного помочь Олежке не потерять интерес. Всерьёз туманить рассудок и морочить Озерица тоже не умела, чистая вода — честная вода, только правду показать может, а обманом сестрица Тумара ведала, с которой по такому пустяку путаться не хотелось. Но один маленький, крошечный сон, который совсем не нужно мешать с явью, — тут много таланта не требуется, поймать да зачаровать дрёму и слабый алатырник сумеет. Ну а подослать кому надо… зря, что ли, с ним всегда её подарок?

А вот если бы кто-то спросил Озерицу, отчего сон она выбрала именно такой, зачем решила подразнить Олежку и почему нельзя было придумать что-то иное, озёрная дева легко бы ответила: можно, но не нужно. Так ей надоело нянчиться с этим мальчишкой, за которого чувствовала себя ответственной, что если бы не жалела так — то непременно рассердилась бы. И отчего бы не отыграться на нём малой шалостью?


Глава 5. Княжеская дружина


До своих покоев Алёна долетела на одном дыхании, не заметив дороги, и платка потерянного хватилась только в конце пути. Огляделась, не видит ли кто, прижалась лбом к прохладному дереву двери, силясь остудить разгорячённую голову. Можно было бы войти, но вдруг Степанида вернулась? Точно ведь спросит, что случилось, а ответить спокойно и неправду алатырница сейчас не могла.

Совершённая глупость жгла стыдом. Ну как можно было саму Озерицу с обыкновенной русалкой спутать? Ведь не похожа совсем! Испугалась за воеводу, и все наказы Вьюжина из головы вылетели. Да как тут в стороне остаться, когда он в опасности?! Благо озёрная дева не рассердилась...

Колола изнутри ежом глупая ревность. О чём воевода с Озерицей говорил? Для чего пришёл на берег? Уж не любовь ли к деве озера заставляет его так тосковать? Говорят же, порой духи снисходят до простых людей, но радость та коротка и горечью кончается… И от этих мыслей становилось нестерпимо стыдно — и перед ним, и перед ней.

Но сильнее прочего душу бередило согревшее через рубашку тепло чужих рук. Он ведь почти обнял её, и сердце от этого воспоминания сладко замирало в груди.

Алёна обхватила себя руками за плечи, сжала, глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться и унять торопливый стук в груди. Сердце, глупое, так трепетало, словно возлюбленный в ответных чувствах признался, а не чужой человек чуть придержал для своего удобства. Сердцу было не объяснить.

Постояв у двери, алатырница немного взяла себя в руки и заставила шагнуть через порог, а то не хватало, чтобы её кто-то посторонний такой встрёпанной увидел! Лучше уж пусть Степанида.

Та нашлась в покое. Спросила, поверх книги глядя на молодую княгиню, где пропадала, но удовлетворилась коротким ответом, мол, свежим воздухом вышла подышать, всё хорошо. Не поверила, кажется, но смолчала, проводила взглядом в опочивальню.

Только там, оставшись в одиночестве, Алёна смогла окончательно перевести дух.

Если подумать, она почти и не соврала Стеше: ничего не произошло. Во всяком случае, такого, что могло бы навредить порученному Вьюжиным делу. Ну узнал Рубцов, что она алатырница, так и что? Она ему и про службу свою сболтнуть успела, тайной больше, тайной меньше… Языком чесать воевода не станет, это она знала твёрдо, Озерица тем более всё про всех ведает, от неё пытаться дар прятать — верх глупости и самонадеянности.

А вот то, что произошло с нею самой и никого постороннего не касалось, так просто выкинуть из головы не выходило. И вроде не девица, не боярышня скромная, парней не сторонилась, но вот так замирать и млеть от одного простого прикосновения ей прежде не доводилось.

Кажется, за минувшие годы её чувства только окрепли. Затихли внутри и, когда Рубцова не было рядом, почти не напоминали о себе, отдавались лишь светлой грустью воспоминаний. Да только влюбиться вновь не позволяли: она всё сравнивала парней с воеводой, и всё не в их пользу. Умом она и тогда, и сейчас понимала, как глупо влюбляться в того, кого видела своими глазами всего раз, кого себе без малого придумала. Только это не мешало сердцу трепетать и обмирать, стоило вспомнить встречу на берегу озера.

Алёна прежде не задумывалась, а Олег, оказывается, очень высокий, она ему и до подбородка макушкой не доставала. И плечи широкие. И ладони твёрдые, горячие. Может, глупости всё, что про него говорят? Преувеличивают по злобе, и не так уж он…

На этом месте мысль запнулась, потому что Алёна вспомнила то, на что поначалу и внимания не обратила: шашка, воткнутая в землю, и ножны в зубах пса. Никогда воин такого не допустит, ни за что на свете! Но руки-то верные, сила в них есть… Как же так?

Запоздало вспомнилось, что воевода был без повязки на лице, и она отругала себя, что не разглядела. Стояла совсем рядом, но так и не решилась посмотреть ему в лицо. Заметила только мельком, что глаз точно целый, но зачем его закрывать? Может, просто незрячий, с бельмом?..

Алатырница заставила себя переодеться ко сну и лечь в постель, но уснуть никак не получалось. Она перебирала в голове мысли и переживания, а перед глазами въяве стояла простая белая рубаха без шитья по вороту, обрисовавшая широкие плечи. Всё сильнее Алёна корила себя за нерешительность — не посмела коснуться, поднять взгляд, да даже заговорить толком не смогла! Мямлила едва слышно, отчаянно стеснялась, а теперь лишь в воображении дорисовывала то, что могло бы быть.

Сначала в мыслях, а потом и во сне, потому что, когда она забылась, почти ничего не изменилось. Только во сне она не сбегала, а зажмуривалась, когда он поднимал её лицо за подбородок, чтобы поцеловать. Но и поцелуя не следовало, сон смешивался, и то воевода куда-то пропадал, то сама она вдруг бежала по какому-то дикому лесу и ветки стегали по лицу, то хохотали вокруг русалки, увлекая её в свой хоровод.

От мутного сна Алёна просыпалась несколько раз за ночь, и до рассвета ещё открыла глаза с пониманием, что выспаться не выйдет. Да и не только выспаться: сердце вновь трепетало так, словно она только-только сбежала с берега.

Алатырница выбралась из постели, прошлась босиком по остывшему за ночь полу. Сна не осталось ни в одном глазу, да ещё сила внутри била ключом и искала выхода: жёлтый янтарь не любит неволи, ему надо свободно пылать, ему воздух нужен, иначе задыхается и злится. И так было маетно, а из-за того, что силу никак не выходило успокоить, ещё и буквально нехорошо — поташнивало, голова кружилась.

Такое своё состояние всерьёз встревожило Алёну, и она решила обратиться за помощью, выглянула в смежную комнату.

— Стеша, ты спишь? — позвала тихо.

— Уже нет, — ворчливо откликнулась та. Рыжая уместилась на лавке, кажется, вполне удобно, так что ни вставать не спешила, ни даже глаза открывать. — Чего тебе, горемычная, понадобилось? Ещё первые петухи не пропели.

— Маетно, — честно ответила Алёна, прошла в комнату и забралась с ногами на ближайший стул. — Огонь внутри злится. Я боюсь, что не смогу его больше прятать.

На этих словах Степанида всё-таки села на своей постели, окинула Алёну цепким взглядом, нахмурилась.

— И впрямь. Беда с тобой…

— Прости, — повинилась та. — Как теперь быть?

— Да мы тоже хороши! — вздохнула Стеша. — Не подумали. Молодая, горячая кровь, какие уж тут прятки… Вот что, надо тебе жар немного остудить, видать засиделась ты в четырёх стенах. У старухи княгини небось тоже не выходила? Так и сидела подле её юбки?

— Да. Велели же учиться. А как его остудить? Пойти к озеру да просто огонь выплеснуть?

— Ну да, чтобы вся стража на твои чары набежала, злодея ловить, который на князя и покой дворцовый покушается, — недовольно проворчала Степанида. — Нет. Тут не обязательно живому огню выход давать, разные способы есть. Например, любовника можно найти надёжного, проверенного, чтобы не болтал, но ты ж небось не согласишься? — усмехнулась она хитро, как будто проверяла.

— А какие ещё есть способы? — поспешно спросила Алёна, надеясь, что торопливость эту спишут на гордость и упрямство, а не на то, что слишком легко ей вспомнился один такой, желанный да надёжный.

— Разные, — вздохнула Стеша, кинула взгляд на окно, за которым серели сумерки, рассеянно потеребила хвост косы. — Ладно. Раз ты росла в деревне, привольнее городских барышень, может у тебя и слабость быть. Ты же хорошо в седле держишься?

— С трёх лет! — не без обиды заверила Алёна.

— И впрямь, кого я спрашиваю! И сегодня как раз среда, оно и к лучшему будет... Одевайся. Штаны, сапоги, рубаху короткую, небось не забыла? — усмехнулась она. — И сарафан поверх надень, нечего по дворцу шататься в мужском!

— Я мигом! — Алатырница соскочила со своего места, кинулась к двери в опочивальню, где лежала её сумка, но на пороге обернулась. — А отчего к лучшему, что сегодня среда?

— Одевайся, кому сказала! — Степанида, которая уже выбралась из-под одеяла, топнула ногой, и Алёна послушно юркнула в спальню. Вдруг Стеша разозлится и передумает?

А вскоре она и вовсе выкинула лишние вопросы из головы, предвкушая хорошее утро. Отчего Степанида вдруг смилостивилась, её не очень беспокоило, главное, что решение нашла, да какое!

Одеться много времени не заняло, дольше алатырница провозилась, укладывая косу вокруг головы. Под платком всё одно особо не видно, а в седло с вольной косой лезть — без головы остаться можно.

Идти в этот раз пришлось далеко, да ещё вкруг: по дворцу Стеша свою подопечную не повела, девушки выбрались наружу через узкий проход для слуг и чёрную лестницу. Сад просыпался и чирикал на разные лады птичьими трелями, но его обошли по краю и двинулись дальше. Мимо непонятных сараев и каменных построек, мимо птичника и скотного двора, расположенного от дворца поодаль, мимо конюшен — к большому открытому загону, засыпанному песком. Земля там была неровной: где-то зияли широкие пологие ямы, где-то на низких столбах держались перекладины, вдоль дальней части тянулся ряд соломенных чучел.

bannerbanner