
Полная версия:
Янтарь в болоте
Конечно, Степаниде веры было больше, но и в обман со стороны княгини не верилось, поэтому Алёна постаралась расспросить спутницу. По всему выходило, старуха не врала, просто, как алатырница могла бы и сама догадаться, воспитание и семейные порядки в боярских семьях заметно разнились, строгостью и требованиями к дочерям — в том числе.
А вот чем, кроме поисков женихов и рукоделия,занимаются при княгине молодые дворянки, даже Стеша не сумела сказать: выходило — ничем. Только Софья решала, будут у них какие-то обязанности или нет, и пока Софья лишь снисходительно наблюдала за их развлечениями, порой забавляясь устройством свадеб.
А вот для женщин постарше, поопытнее, имелись занятия поважнее. Они были её опорой, помощницами и единомышленницами, и дел — настоящих, нужных, — хватало на всех. Княгиня ведала школами, кроме разве что военных, больницами городскими, уездными и поместными, а также судьбой сирот. Ещё она считалась проводницей воли Храма при князе и в прежние времена, бывало, получала через это немалую власть. Но сейчас жрицы старались держаться в стороне от княжеских дел и в жизнь Белогорья вмешивались только в том, что касалось обрядовых и духовных вопросов.
Когда возок въехал на княжеский двор и остановился, Алёна вдруг поняла, что, помимо ожидаемого волнения перед сложным и опасным делом, испытывает ещё и предвкушение, и нешуточный интерес: когда бы ей ещё довелось поглазеть на жизнь самого великого князя и его дворца! Может, если бы не угроза замужества, потому что до конца поверить Вьюжину не получалось, она бы искренне радовалась такому приключению.
Неразговорчивый Пётр, не дожидаясь местных слуг, сам открыл дверь, помог выбраться наружу, и на несколько мгновений алатырница забыла о всех своих волнениях, зачарованно озираясь.
Алёна понимала, что великокняжеский дворец должен быть огромным, но всё равно оказалась не готовой к увиденному. Сложенные из белого камня хоромы охватывали широкий двор кольцом, и молодая княжна совершенно растерялась, пытаясь угадать, в какую сторону идти.
Высокие, в три, а где и в четыре этажа строения сложной формы. Иные стояли тесно друг к другу, между другими виднелись проёмы разной ширины, и тогда здания связывали крытые переходы. Обычно — поверху, над рядом колонн, за которыми было зелено, там явно таились от посторонних глаз сады или дворики. Лестницы, крутые крыши, бесчисленные окна от узких и маленьких, с частыми переплётами, до широких, с большими ясными просветами. Одних крылец девушка насчитала пять, и это только ярких и украшенных, парадных, которые бросились в глаза.
А сколько здесь было народу! По двору сновали деловитые слуги, стремительно и уверенно шагали какие-то мужчины в расшитых кафтанах и с очень важными лицами, проплывали небольшими стайками лебёдушки... То есть девушки и женщины в нарядных сарафанах. Поодиночке они не ходили вовсе. И, проводив взглядом трёх молодых красавиц, Алёна запоздало поняла, за что именно ругала её старая княгиня. Не умела алатырница так меленько шагать, чтобы почти не задевать колокольчика юбки! Глупо же и неудобно...
Пока она озиралась, к ним быстро, чуть не срываясь на бег, подкатился невысокий круглый человечек. Шёл он пружинисто, и большой живот его, туго обтянутый красным кафтаном, смешно подпрыгивал. За ним шагали двое дюжих молодых парней.
— Ваше сиятельство, радость какая, добралися! — он низко и удивительно ловко поклонился, и живот совсем не помешал. — Боярин Вяткин, Аполлинарий Никитич, его великокняжеской светлости покоевый ключник. Берите сундуки, да глядите, осторожно! — прикрикнул он на парней, которые уже вместе с Петром отвязывали скарб. — Пожалуйте за мной. Притомилися с дороги, голубушка, ну да ничего, сейчас девки сенные ножки омоют, яств сладких откушаете, с дороги вздремнёте, и румянец расцветёт!
Вставить хоть слово он не давал, а вскоре Алёна и думать об этом перестала: круглый боярин Вяткин при недостаточной внешней представительности дело своё знал крепко и говорил вещи нужные. Каковы порядки во дворце, к кому с какими вопросами идти, где покои княгини, где — младших детей. Где светёлки для посиделок с рукоделием, где — залы для вечёрок, куда была открыта дорога не только девушкам, но и парням, и они там совместно проводили время под приглядом старших женщин. Алёна немного порадовалась за дворянских дочек, не сидят они всё же взаперти, как думалось.
Жило в княжеском дворце немало людей, но и не так много, как казалось по виду огромных палат. Бояре из Малой, или Тайной, Думы, ближайшие советники великого князя, их жёны и дочери, часть которых составляла свиту княгини. Жила здесь и личная великокняжеская дружина из родовитых дворян — потомственных, надёжных воинов, и старшие воеводы, тоже с семьями. Целая деревня наберётся, если подумать... Особняком стояла казначейская палата, где жили некоторые старшие чины, а остальные приходили на службу, и иные присутственные места.
— Ну вот и добралися, с Матушкиного благословения, — сообщил Вяткин. — Вещи ваши скоро принесут, а тут всё готовенько — и перина пуховая, и всяко-разно, что душеньке угодно. А прислужницу вашу я к остальным сенным определю, неча ей…
— Я хочу, чтобы она со мной осталась, — опомнилась Алёна, когда Стеша из-за спины боярина замахала руками и сделала ей страшные глаза.
— Да на кой она вам? — опешил ключник — не то само возражение озадачило, не то открывшийся вдруг у княжны дар речи.
— Я к ней привыкла, она и расторопная, и умница!
— Да наши сенные лучше, зачем эту деревенщину-то рябую?
Степанида за спиной боярина опять сделала страшные глаза, скрестила руки на груди, показательно нахмурилась и изобразила, будто топает ногой.
— Я так хочу! — резко заявила Алёна, сообразив, что ей подсказывают. — Рябая, да знакомая!
Не то командный голос помог, не то капризные ноты, но на боярина подействовало, он почти перестал спорить, только спросил неуверенно:
— Но куда ж её тут?
Что Стеша подсказывала теперь, Алёна не поняла, пришлось той самой вмешаться.
— Благодарю вас, ваша милость, за ласку, за заботу, — залебезила она, выскользнув из-за плеча ключника и кланяясь в пол, — да не извольте волноваться, я не привередливая, я вот тут, в светёлке на скамье, зато при княженке нашей. Совсем она одна осталась, в целом свете сирота, — шмыгнула носом, даже пустила слезу, отчего Вяткин неожиданно растерялся, смешался и поспешил распрощаться, пообещав, что сейчас принесут еды — отобедать княгиня изволила раньше, ужин ещё не скоро.
Трапезы с княгиней были не столько обязанностью, сколько привилегией, это ещё старуха Краснова рассказывала. Никто не запрещал вообще их не посещать, и некоторые так и делали — например, те, кто предпочитал жить своей семьёй в отдельных больших покоях. Таких было немного, в основном из служивых дворян, а кто породовитей и побогаче — предпочитали свои столичные дома. Но само их существование Алёну немного приободрило.
Ей странен и неприятен был этот обычай, когда для женщин и мужчин строились отдельные терема, и ладно сам великий князь, но многие из живших здесь бояр следовали примеру, когда муж к жене только изредка заглядывал. Какая радость замуж выходить, коли муж противен, чужой человек, неприятный и совсем не любый? А жениться зачем, если с души воротит?
— Ух! Я уж думала, сейчас меня и отошлют! — проворчала Стеша. — Ты ворон-то не лови, стоит как телок на верёвочке!
— Мне княгиня четыре дня о том говорила, что молчать надо и рта лишний раз не раскрывать, — недовольно возразила Алёна, которая уже понимала, что слепо следовать науке бабки не стоило, но ещё не могла сообразить, как нужно держаться.
— Так молчать-то с умом! — смягчилась рыжая. — При князе, при молодцах, при княгине. А если бы он сундуки нести отказался, тоже смолчала бы? Всё, иди-ка умывайся и запрись обязательно!
— Зачем?
— Любопытствующие сейчас потянутся, — заявила она и бросила вслед: — Косу намочить не забудь! Сушить-то её некому, помни, вдруг кто внимание обратит? На мелочи погореть — легче лёгкого.
Степанида оказалась права. Пока Алёна с удовольствием плескалась в тёплой воде, обернув косу вокруг головы и подвязав платком — вроде дорога недлинная, а всё равно утомила, — слышала, как рыжая с кем-то ругалась. Потом дёргали ручку, но задвижка оказалась крепкой, а потом Стеша вытолкала незваную гостью взашей. Кажется, силой.
Тишина воцарилась через четверть часа, и только тогда алатырница выглянула из мыльни. Помощница сидела на краю постели, беспечно болтала ногами и грызла большое румяное яблоко. Рядом был разложен богатый синий сарафан, рубашка к нему и исподнее. Сама девушка тоже успела переодеться в скромный зелёный сарафан и рубашку получше, башмачки достала — и уже как будто не деревенская девица, а городская, отличимая от прочих дворцовых слуг разве только веснушками.
— Что тут за побоище было? — спросила Алёна, на ходу обтираясь льняным отрезом.
— Родня твоя познакомиться желала, — хмыкнула Степанида. — И я думаю — за косу оттаскать. В лучшем случае.
— И мне в такой момент опять нельзя силу применять? — опешила алатырница.
— Силу — можно, чародейскую — нет. Ты ж из рода пластунов, нешто с бабой буйной не справишься? Одевайся, пойдём есть, там запахи такие — не могу, аж живот подводит. Видишь, дверь закрыла, тебя жду.
— А что за баба-то?
— Тётка твоя, князя покойного старшая сестра Лизавета. Вздорная, спесивая, самолюбивая. Не столько сынок её, сколько она сама могла братца к предкам отправить. Но по мне — глуповата, не смогла бы всё так ловко провернуть, только при большой удаче, а я в такие чудеса не верю.
После этого девушки дружно решили не гнать коней и до беседы с великим князем никуда не ходить, чтобы ненароком не навлечь на себя новых неприятностей. Тем более за Алёной пришли быстро, и часа не прошло: не обманул Вьюжин, и правда ждали её.
Молодой долговязый дьяк с непослушной рыжей копной на голове низко кланялся и держался очень вежливо, но со жгучим любопытством поглядывал на княжну и шагавшую за ней прислужницу. Но как бы ни хотелось, затеять разговор не посмел ни с одной ни с другой.
Путь оказался неблизким, пришлось миновать два узких перехода между отдельными постройками — те самые, которые Алёна рассматривала со двора.
Княгинин терем был светлым и тихим, с наборными полами, украшенный кружевными подзорами и нарядной росписью. А там, куда они пришли, царил совсем иной дух. Стены светлые и почти пустые, полы — тёмные, без узоров, потолки высокие, гулкие, по ним гуляет неразборчивая разноголосица. Много людей; больше мужчины, но и женщины встречаются, и явно не праздные, и одетые занятно — вроде и платье чиновничье, ровно как у мужчин, но по-женски скроенное и с юбкой. То ли выслужившиеся из простых, то ли…
Боярышни и дворянки тоже порой шли на службу, иногда по доброй воле, но чаще — от безысходности. Оставались без кормильца, других мужчин в доме, способных позаботиться, не имелось, вот и шли деньги зарабатывать. Грамоте учили всех без исключения, с цифрами управляться — тоже, домашние дела вести, так что и с чиновничьей службой справлялись. Но среди них это считалось страшным позором. Алёна, когда княгиня о том рассказывала, запомнила, но так и не сумела принять подобное отношение: она ничего недостойного в честной службе не видела.
Путь закончился в большой горнице перед высокими двустворчатыми дверьми. Здесь было особенно многолюдно, ожидавшие сидели на лавках вдоль стен, прохаживались, малыми кружками что-то обсуждали. По обе стороны от дверей со строгими лицами стояла пара стражей, по всему видать — из алатырников, а следом за ними сидели за столиками писари.
Когда провожатый направился, не сбавляя шага, сразу к двери, Алёна подобралась, ожидая недовольства или хотя бы ропота других просителей, ищущих княжеской милости. Но нет, встретили новоявленную княжну только любопытные взоры и шепотки.
Один из стражей окинул подошедшую троицу цепким взглядом и распахнул дверь. Дьяк с поклоном предложил Алёне пройти внутрь, и через миг дверь с тяжким вздохом затворилась, оставляя снаружи обоих рыжих. Тревога всколыхнулась, прошлась холодом по спине, но алатырница решительно стиснула кулаки и с поклоном шагнула вперёд, ближе к мужчине на престоле.
Великий князь был переменчив, и просители между собой старались заранее выяснить, в каком он расположении духа, потому что в дурном на расправу был скор и нравом крут, неповиновения не терпел, а в хорошем — куда более сдержан и мягок. Вспомнив об этом, Алёна попыталась на глаз оценить настроение Ярослава Владимировича. По всему выходило — хорошее, взгляд его казался насмешливым и даже как будто приветливым.
Князь сидел не так, как рисовали его на портретах — гордым, с прямой спиной, орлиным взором и посохом в руке. Вольно откинулся на спинку, короткий посох — символ власти — держал обеими руками, опираясь локтями на подлокотники. Нестарый, сорока трёх лет от роду, крепкий мужчина. Волосы светлые, золото пополам с серебром, и глаза серые, ясные, умные.
Великий князь Ярослав Владимирович вообще оказался очень хорош собой. Не изнеженный, пресыщенный богач — витязь. Плечи широкие, ладные, лицом красив, да и одет иначе, чем многие из дворни: кафтан дорогой, богатый, алый, но золотом шит с умом, не заткан полностью, чтобы достаток показать, а только для красоты, без излишка. Золотой венец в волосах блестел тёмными, почти чёрными, как печёночная кровь, лалами.
При взгляде на эти камни вдруг вспомнилось кольцо на пальце Вьюжина, и Алёна поняла, почему оно показалось знакомым. Рассказывали о таких перстнях, зачарованном знаке особого расположения великого князя, который разрешал вершить оговорённые дела от его имени. Высоко Ярослав боярина ценил и доверял ему.
По правую руку от правителя за небольшим столом сидел ещё один писарь. Лавки вдоль стен были почти пустыми, в дальнем краю только притулились двое совсем древних старцев в боярской одежде и словно бы дремали с открытыми глазами. А перед престолом стояло несколько человек, видимо та самая родня, с которой великий князь должен был познакомить наследницу.
Мужчина в летах, коренастый и массивный, весь седой, с тяжёлым взглядом, — должно быть, дядька покойного князя. Его племянница, Алёнина тётка по отцу, — статная, пышная, с густо подведёнными глазами и в таком разукрашенном сарафане, что за золотом и каменьями не разобрать цвета ткани. Наверное, та самая, что со Степанидой ругалась. Сын её, тонкий и высокий паренёк моложе алатырницы, с мягкими светлыми кудрями и светлой кожей — наружность книжника. Чуть в стороне от них стояла молодая женщина в тёмном сарафане без шитья и с серым вдовьим платком на голове — по традиции скорбный наряд носили три года, если вдова осталась с детьми, и до трёх месяцев, если плодов брак не принёс.
Приблизившись на положенное расстояние и остановившись рядом с другими просителями, но — на полшага впереди, Алёна едва успела себя одёрнуть, чтобы не вскинуть ладонь к плечу, а сложить руки у сердца. Низко поклонилась.
— А вот и последняя родственница, — проговорил великий князь. — Поднимись, — разрешил ей. — Рад видеть тебя, Алёна Ивановна. Как дорога, спокойно ли добралась?
— Благодарю, ваша светлость, за заботу и ласку, всё волею Матушки благополучно, — ответила алатырница, вспомнив, что прямо пялиться на князя неприлично, и опустив взгляд на его сапоги. Потом искоса глянула на родню и встретилась с лютой злобой в глазах тётки.
Янтарь в крови опалил нутро жаром, встревоженно откликнувшись на чужую злобу. Девушка насилу справилась и удержала пламя — скорее от неожиданности, чем от неумения, давно с ней такого не случалось. Может, оттого, что прежде не сталкивалась со столь сильной и неприкрытой ненавистью к себе?
— А коли все в сборе, то пора и мою волю огласить, а воля такова. Наследницей покойного князя Краснова станет его незаконная, но признанная дочь Алёна. От сего момента и впредь звать девицу княгиней. Сроку ей обвыкнуться во дворце месяц, а по его исходе будет выбран для неё достойный муж, поскольку не дело это — девице одной уездом управлять. Если полюбится кто из боярских сыновей — не бойся, красавица, прямо говори, а коли нет — сам подберу тебе достойного мужа. Или ты против?
— Вверяюсь вашей воле, светлый князь, и принимаю заботу с благодарностью, — откликнулась Алёна и вновь поклонилась, в очередной раз утешая себя тем, что всё это временно и выходить замуж на самом деле её никто не заставит. Главное, пусть Вьюжин к исходу этого месяца убийцу поймает!
— Воля ваша, светлый князь, — заговорила тётка, и алатырница узнала голос: именно с ней ругалась Степанида. — А только нет ли ошибки? Не подменили девицу-то злодеи? Разве можно приблудной какой-то на слово верить!
— Изволь, Лизавета Никитична, дело нехитрое. Вот алатырники мои, люди надёжные, сейчас и установят, есть промеж вами всеми кровное родство. Этого довольно будет? Или им ты тоже не веришь? — князь усмехнулся.
— Как можно, светлый князь! — кисло проговорила она. — Тем более сын мой — алатырник силы немалой, он мне, тёмной, всё и растолкует.
— Матушка!.. — просительно пробормотал тот тихонько, но Алёна услышала. И заметила, как смущённо порозовели скулы Афанасия, какой виноватый взгляд он бросил на князя.
— Ничего, зря мы, что ли, учителям такие деньги платим? И ты целыми днями за книгами просиживаешь! — разворчалась тётка.
Двоюродного брата стало жаль: он, похоже, удался не в мать и на первый взгляд казался неплохим парнем. Вот только Алёна изнывала от любопытства узнать, какой в нём янтарь. Не жёлтый, пламя робким не бывает, и не белопенный — ветер лёгок и игрив, не скромничает. Зелёный?..
Янтарный взор сил не тянул, у взрослых получался сам собой, и Алёне приходилось своей волей сдерживаться. Велели же дар не открывать, а вдруг и такая малость привлечёт ненужное внимание?
Тем временем один из старичков, сидевших словно бы просто так, поднялся и приблизился к наследникам. Что чаровал — Алёна не понимала, оставалось только гадать. И волноваться: а вдруг Вьюжин ошибся и сейчас обман вскроется? Она даже успела немного на это понадеяться, тогда её бы сразу отпустили восвояси и не пришлось осваиваться в княжеском дворце. Всерьёз не верилось, но...
Тело на мгновение объяло колким теплом, и алатырница вздрогнула от неожиданности. Одновременно с этим рядом ойкнула тётка, а старший из мужчин зябко повёл плечами. А потом всех четверых, кроме молчаливо стоявшей в стороне вдовы, окутало слабое тревожно-красное свечение.
— Родня, — скрипуче бросил старичок, как будто с разочарованием, и прошаркал обратно к скамье, не дожидаясь приказа или разрешения.
— Одобряешь, Лизавета Никитична? — с усмешкой спросил великий князь.
— Родня! — поджав губы, выплюнула та. — От девки сенной нагулянная!
Алёна только стиснула зубы, чтобы не огрызнуться, но от недоброго взгляда в сторону тётки не удержалась. И та это заметила.
— Ишь, зыркает! Что, правда глаза колет?
— Твои мысли на сей счёт, Лизавета, меня не интересуют. Краснов дочь признал, на что имеется бумага, — похолодевшим голосом оборвал её князь. Тётка аж качнулась назад от неожиданности и поспешила согнуться в глубоком поклоне.
— Прости глупую бабу, светлый князь, скорбь о брате сердце разъедает! — пробормотала она.
Алёна с трудом сдержала злорадную улыбку. Ещё старая княгиня рассказала, что великий князь в разговоре переменчив, и переменчив вдруг, как медведь: то вроде спокойный и вальяжный, а в другое мгновение — сожрёт с потрохами. И теперь вот старухина дочь, кажется, переполнила чашу княжеского терпения.
— Писарь, указ!
— Готово, ваша светлость! — Тот явно не терял времени даром и итога проверки не ждал, составил всё сразу. Вскочил, с поклоном поднёс князю бумагу на тонкой белёсой дощечке, вверху которой крепилась подставка для алого самописного пера. Писарь пользовался при этом другим, обыкновенным, которое стояло у него на столе.
Князь в повисшей тишине прочитал написанное, одобрительно кивнул, поставил быстрый, размашистый росчерк тем самым алым пером, приложил печатное кольцо, блестевшее на мизинце. Бледная жёлтая вспышка, повелительный жест, и писарь скользнул на своё место, чтобы аккуратно положить очередную бумагу в тонкую стопку на краю стола.
— Идите. — Новый небрежный жест, и двери распахнулись сами собой.
Продолжать спорить с князем никто не осмелился, и родственники потянулись к выходу. К счастью Алёны, тётка её дожидаться не стала, с видом и напором молодого быка двинулась прочь, увлекая за собой сына. Вдова немного замешкалась, оглянулась на новую княгиню, но тоже не задержалась, и алатырница спокойно вышла последней. Ждать её под княжескими дверями и устраивать там свары тоже никто не стал, и до своих покоев девушки в сопровождении всё того же рыжего дьяка добрались без труда.
Глава 3. Княжеская жена
— Стеша, а сын Лизаветы, Афанасий, он кто? — спросила Алёна, когда девушки остались наедине. — Правда алатырник? Я не рискнула глянуть, чтобы себя не выдать.
— Это правильно, — одобрительно кивнула рыжая. — Моя вина, забыла сказать, это же к делу не относилось. Костяной янтарь он. Сильный, старательный, полезный. К нему многие приглядываются, и Вьюжин тоже. Если мамка на службу отпустит, — усмехнулась она едко.
Костяной янтарь был одним из самых редких, он давал власть не только над нечистью и нежитью, как красный, но и над душами убитых, и даже позволял поднимать мёртвые тела, создавая нежить. Поговаривали, он к тому же открывал путь в Навий мир, в который уходят души, чтобы отбыть наказание или сразу подняться в Ирий. В сказках, когда витязи ходили в Навь спасать возлюбленных или, напротив, девицы за витязями или иной роднёй, именно костяной янтарь помогал миновать злую стражницу с костяной ногой. А в других — сама стражница была сильной алатырницей.
Алёна никогда в жизни не встречала ни одного костяного янтаря, и меньше всего в её мыслях он сочетался с тонким долговязым парнем одухотворённой наружности.
— Никогда бы не подумала…
— Молодой ещё, опыта мало, да и мамаша у него такая, что не всякий спорить сдюжит. Но янтарь своё возьмёт, как войдёт в полную силу. Ты и сейчас его телячьими глазами не обманывайся, мальчишка непрост. Умный, осторожный, что у него на уме — неясно. На месте смерти князя следов волшбы не нашли, но это не значит, будто её не было.
Обстоятельства гибели Ивана Никитича Краснова Алёна от своей помощницы знала, та поделилась по дороге. Князь был близок и дружен с правителем, но из-за крутого и упрямого нрава обоих они нередко ссорились. Особенно в последние годы. С появлением Граничного Хребта, отделившего Белогорье от вечного его врага, Великой Топи, Ярослав решил, что угроза теперь столь мала, что можно подумать и о других границах. И занялся воплощением, как оказалось, давней своей мечты: собирался построить такие корабли, чтобы пересечь море и узнать, что там, за ним. Ну а Краснов, как и некоторые другие приближённые великого князя из числа бывших или нынешних военных, не одобряли нового увлечения Ярослава.
Последний спор две седмицы назад вышел особенно горячим и яростным. Разругавшись с великим князем в пух и прах, Краснов отбыл в ближнее своё поместье, что в двух часах пути от Китежа. Зол был страшно, всех слуг разогнал и остался в тереме один. Что потом происходило — никто не знал, но вроде бы видели в ночи некоего всадника, который спешно удалялся от господского дома. А то и двух, потому что время свидетели называли разное: один вроде ещё до полуночи, а другой — к утру.
Мертвеца обнаружила княгиня, прибывшая вслед за мужем на другой день. Сразу с ним она не поехала якобы из-за дурного самочувствия, и даже кто-то видел её доверенную служанку, знахарку, в ночи на кухне, она там с какими-то склянками возилась. Но Степанида не сомневалась, что это был простой и незатейливый расчёт. Долго сердиться Краснов не умел, и на другой день Светлана рассчитывала застать его подобревшим и поостывшим. Таким и нашла, причём в прямом смысле: лежавшее в сенях тело было уже холодным.
Вот и выходило, что за ночь любой из недоброжелателей легко мог добраться от столицы до поместья и вернуться обратно.
Кто был первый всадник, кто — второй, связаны ли между собой, затесался ли среди них убийца, да и были ли они взаправду, — всего этого за минувшие дни доподлинно выяснить не удалось. Великий князь гневался, да и Вьюжин тоже был недоволен: весь Разбойный приказ не мог найти убийцу.
Вряд ли, конечно, кто-то из родственников сам марал руки, скорее, послали преданного слугу, и потому больше подозрений вызывал дядька покойного, Николай Остапович Краснов. Младший сын князя, не рассчитывающий на наследство, поднялся своим умом и доблестью, выслужился в войне с болотниками, слугами был любим и имел нескольких безраздельно преданных ему людей из числа бывших сослуживцев, которые вполне могли бы и на лихое дело пойти.

