Твой последний кошмар

Я моргаю, чувствуя, как дыхание чуть сбивается.

— Я... я вышла, как ты сказал.

Тайлер медленно переводит взгляд вниз — на мою руку, вцепившуюся в ремешок сумки, будто я держусь за неё, чтобы не развернуться и не сбежать.

— Выйти — это одно, — произносит он на выдохе, растягивая слова. — Но вот подойти — это уже другое действие. — Он опускает стекло до конца. — Подойди, Элли. Я не кусаюсь.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты... издеваешься?

— Если бы я издевался, ты бы это поняла. — Он лениво откидывается назад. — Дверь открыта. Решай сама, что дальше.

Я замираю на долю секунды, не в силах пошевелиться. Он не торопит, лишь его взгляд, тяжёлый и неотрывный, давит сильнее любых слов.

— Ты садишься? — наконец напоминает он. — Я же сказал... я не люблю, когда меня заставляют ждать.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Каждый — будто против природы. Ручка двери на секунду кажется ледяной. Дёргаю — и тишина внутри машины накрывает меня, будто захлопнулась крышка.

Тайлер не двигается. Только взгляд смещается на долю миллиметра — отслеживая, как я закрываю дверь.

— Вот и хорошо, — произносит он тихо, почти про себя.

Я крепко сжимаю ремень сумки на коленях, заставляя себя не смотреть на него прямо. Но он, кажется, прекрасно видит каждое моё напряжение.

— Пристегнись, — говорит он ровно.

Я щёлкаю ремнём. Пальцы предательски подрагивают — лёгкая, почти незаметная дрожь.

— Замёрзла? — спрашивает он, не глядя на меня.

Вопрос звучит нейтрально, как констатация факта, но в уголке его глаза я успеваю поймать мерцание — не улыбки, а скорее осознания. Он видел.

— Немного, — выдыхаю я, пытаясь вжать ладони в колени.

Он молчит. Секунду, две. Воздух в машине кажется густым от этого молчания. Потом его рука — неторопливая, точная — тянется к панели. Небольшой, чёткий щелчок. Из дефлекторов поднимается тёплый, почти неощутимый поток. Он не дует, а скорее обволакивает кожу. Он регулирует мощность одним плавным движением, не отрывая взгляда от тёмного полотна дороги перед нами.

— Держи, Кларк, — произносит он ровно. — Сегодня согреваю так. — Он слегка опускает взгляд на свою толстовку, будто впервые замечая её. — Если только... не хочешь забрать и это тоже.

Я моргаю. Слова падают в тишину абсолютно плоско. Без интонации, без намёка. Именно поэтому они кажутся самым откровенным и опасным флиртом, который я когда-либо слышала.

— Не надо, — я спешу отвернуться к окну. — Со мной всё в порядке.

— Уверена? — он чуть поворачивает голову, и я чувствую, а не вижу его взгляд на своём затылке.

— Да, — повторяю я.

Он возвращает взгляд на дорогу и машина мягко трогается с места.

— Как скажешь. — Он делает короткую паузу. — Но учти: я предлагаю один раз. Второго не будет.

— Ты всегда такой... — я запинаюсь, подбирая слово, — спокойный?

Тайлер хмыкает тихо, почти неслышно.

— Это ты сейчас пытаешься меня похвалить или обидеть?

— Понять, — отвечаю я.

Он слегка поворачивает голову.

— Тогда ответ: нет. Не всегда.

— А со мной почему «да»? — уточняю я, скрещивая руки.

— Потому что кто-то же должен вести себя нормально. Мы же не на похоронах.

— Никто и не говорит, что мы на похоронах, — бросаю я, и в собственном голосе слышу капризную нотку, которая раздражает меня саму.

— Отлично. — Он кивает. — Значит, можем спокойно ехать дальше. Без трагедий.

Я закатываю глаза, не в силах сдержать раздражение.

— С тобой вообще можно нормально поговорить, или всегда будут эти... комментарии?

— Можно, — соглашается он, не отрывая взгляда от дороги. — Но будет скучно.

— То есть ты специально язвишь?

— Я вообще редко что-то делаю «специально». — Он переключает поворотник. — Но если хочешь, могу быть серьёзным. Прям ужасно серьёзным. Настолько, что ты сама попросишь вернуть мои комментарии.

Я смотрю на него, слегка приподняв бровь.

— Правда? — спрашиваю я. — Серьёзным... как сегодня утром?

Он на долю секунды поворачивает голову — и его взгляд скользит по моему лицу, будто проверяет, в каком именно тоне я это сказала.

— Утром? — повторяет он спокойно. — А что с утром?

— Ты... — я подбираю слово. — Вёл себя не очень спокойно.

Он улыбается уголком губ — так, будто это его совершенно не смущает.

— А, это. — Он кивает, возвращая взгляд на дорогу. — По-моему, я как раз вёл себя очень спокойно.

Я фыркаю.

— Спокойно? Ты серьёзно?

— Абсолютно,— парирует он без промедления.— Это была моя спокойная версия.

— Дай угадаю, — я закатываю глаза, чувствуя, как в голосе пробивается истеричная нотка. — А если бы ты решил вести себя неспокойно...

— Тогда, — мягко, но настойчиво перебивает он, — половине аудитории пришлось бы её покинуть. Чтобы освободить место.

Я собираюсь парировать, подобрать колкость, но в этот момент светофор впереди резко переключается с жёлтого на красный. Тайлер резко, но без паники жмёт на тормоз. Машина послушно и чётко останавливается.

— Ай... — тихо вырывается у меня, и я инстинктивно хватаюсь за ремень. Он натянулся, зажав мне плечо, но при этом где-то перекрутился, создавая неудобное давление на ключицу.

Тайлер поворачивает голову. Его взгляд задерживается на ремне всего секунду.

— Ты пристегнулась неправильно, — констатирует он. И прежде чем я успеваю что-то сказать или сделать, он уже тянется ко мне.

Его движение не резкое, но решительное. Его пальцы находят металлическую пряжку у моего плеча. Он не дёргает, а плавно ослабляет натяжение, затем поправляет диагональную лямку, укладывая её ровно через грудь. Он делает это так близко, что я чувствую тепло его руки. Мозг на мгновение отключается, захлёстываясь волной чистого, животного внимания ко всему, что его окружает: к шероховатости ткани его толстовки, к точным движениям его пальцев, к тому, как его предплечье почти касается моей груди.

— Вот так, — произносит тихо. — Иначе не защитит.

Его пальцы задерживаются на полсекунды дольше необходимого. Они почти касаются кожи у основания моей шеи. Я замираю, превращаясь в статую.

Я непроизвольно поднимаю глаза. И наши взгляды сталкиваются.

Чёрт.

Весь мир внезапно сжимается до двух точек: до темноты его глаз и до тихого звука его дыхания.

О, Боже.

Сердце совершает в груди дикий, хаотичный прыжок, а потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, он должен это слышать. Я сглатываю, и звук кажется оглушительным в этой внезапной тишине. Он моргает — медленно, осознанно — и только после этого отодвигается, возвращаясь на своё место.

— Теперь правильно, — заключает он, как будто просто провёл технический осмотр.

Светофор переключается на зелёный. Тайлер плавно отпускает тормоз, и машина снова начинает движение, будто ничего не произошло. Как будто не было этого вторжения в моё личное пространство.

— Спасибо, — срывается с моих губ шёпот, глупый и формальный.

Он лишь слегка наклоняет голову в мою сторону — короткий, почти невежливый кивок.

Мы сворачиваем на знакомую улицу, ведущую к моему общежитию. Он паркуется там же, где и в прошлый раз — в глубокой тени парковки, подальше от жёлтых кругов света от уличных фонарей.

Я не двигаюсь. Он тоже.

— Куртка, — напоминает он.

— Да, куртка. — Отвечаю я.

Он кивает — короткое, почти рефлекторное движение.

— Время пошло.

Я моргаю, медленно поворачивая к нему голову.

— Что?

— Я сказал, что жду.

Я закатываю глаза — больше из самозащиты, чем из раздражения.

— Мне нужно ровно пять минут, — говорю я, вкладывая в голос всю уверенность, на которую способна.

Его пальцы лениво барабанят по коже руля.

— Хорошо, — соглашается он. — Я засёк.

Я толкаю дверь и вываливаюсь на холодный тротуар. Воздух обжигает лёгкие, заставляя вздрогнуть. Дверь захлопывается с мягким, но окончательным щелчком, будто отсекая путь назад.

Я делаю пару шагов к дверям общежитие.

— Элли. — Его голос прорезает ночь сквозь приоткрытое окно.

Я оборачиваюсь.

Он всё ещё сидит в машине, поглощённый темнотой, но его глаза блестят в отблесках далёкого фонаря. Два уголька, прикованные ко мне.

Тайлер чуть наклоняет голову.

— Пять минут, — произносит он медленно. — Потому что если ты сейчас исчезнешь на десять... — пауза. Долгая. Спокойная. — Я поднимусь сам.

— Я не задержусь, — выдавливаю я.

— Отлично, — произносит он ровно. И поднимает запястье, будто действительно собирается засечь время.

Мой желудок скручивается. Я отворачиваюсь и почти бегом лечу к двери. Влетаю в общежитие, затем в комнату и сразу рывком открываю шкаф — будто куртка может испариться, пока Тайлер считает свои минуты.

Вот она. Свёрнутая, аккуратно сложенная... и пахнущая им чуть больше, чем я готова признать.

Я зажмуриваюсь.

— Это просто куртка, Элли. Просто куртка.

Я хватаю её и выскальзываю обратно в коридор, едва не сбивая с ног Кейт, которая вышла из ванной. Она что-то говорит мне вслед, но я её не слышу.

Я выбегаю на улицу и перескакиваю через три ступеньки, и смотрю вперёд.

Он уже вышел. Не сидит в машине, а стоит, прислонившись к капоту. Скрестив руки на груди. Как будто ждал там всегда. Он не шевелится, просто смотрит, как я подбегаю, запыхавшаяся и нелепая.

— Четыре минуты тридцать два, — произносит он спокойно. — Быстро.

Я протягиваю ему куртку — но в тот момент, когда его пальцы почти касаются ткани, я резко отдёргиваю руку назад.

Он замирает. Его брови едва заметно приподнимаются.

— Условие, — говорю я, не узнавая собственный голос.

Тайлер моргает один раз. Почти незаметно.

— Что? — тихо спрашивает он.

— Я отдам её, — повторяю я, глядя ему прямо в глаза, — если ты скажешь, где был вчера ночью.

Пауза. Он не двигается. Вообще. Даже дыхание будто замирает.

— Ты ставишь мне условия, Элли?

— Да, — отвечаю я.

Он медленно опускает взгляд на куртку, прижатую к моей груди, будто она внезапно превратилась в артефакт невероятной важности. Потом снова поднимает глаза на меня.

— А если я не скажу?

— Тогда... — я сглатываю комок в горле, но не отвожу взгляд, — куртку ты сегодня не получишь.

Пауза. Тяжёлая. Густая. Я ожидаю, что он рассмеётся. Или разозлится. Или станет тем самым Тайлером который был с утра. Но нет. Он только чуть наклоняет голову, рассматривая меня внимательно.

— Хорошо, — наконец говорит он и делает один неторопливый шаг вперёд. — Вчера вечером, — начинает он медленно, вглядываясь в мои глаза, будто проверяя реакцию на каждом слове, — я был на встрече.

— На встрече? — переспрашиваю я, и голос мой звучит тише, чем хотелось бы.

— На свидании.

Я неосознанно хмыкаю.

— С девушкой, что ли? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю задуматься.

Уголок его губ дёргается.

— Да. И она была... вполне довольна вечером.

Горло сжимается так, будто я проглотила ледяной воздух. Я чувствую, как что-то мелкое и гадкое шевелится под рёбрами. Ревность. Глупая, необоснованная, унизительная ревность.

— Понятно, — говорю я так спокойно, что сама себе не верю. — Забирай. Ты её заработал— Я протягиваю куртку резким движением, словно хочу отделаться от чего-то заразного.

Тайлер смотрит на свёрнутую ткань, но не берёт. Его глаза медленно поднимаются и снова встречаются с моими. В них нет прежней ленивой отстранённости. Теперь они изучают меня с холодной, почти клинической внимательностью. Он что-то заметил. Зафиксировал. Занёс в невидимый каталог моих реакций.

— Ты расстроилась?

Я сглатываю.

— Что? Нет, — выдыхаю я, и моё опровержение звучит слишком поспешно. — Просто... не ожидала.

Он слегка наклоняет голову, и тень от козырька кепки скользит по его скуле.

— Чего именно?

Я резко поднимаю голову.

— Что у тебя есть такая жизнь.

Он медленно моргает, будто давая этому слову осесть.

— Такая?

— Да, — выдыхаю я. — Такая, где у тебя есть какие-то ужины, встречи, свидания... — я спотыкаюсь о последнее слово, ненавидя, как оно звучит, но не в силах остановиться. — Я не знаю тебя. И, видимо, даже не представляю, какой ты на самом деле.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Затем его голова наклоняется на едва заметный миллиметр.

— А ты бы хотела узнать?

Вопрос повисает в воздухе, острый и обжигающий. Что-то внутри проваливается, оставляя после себя пустоту.

— Н-нет. Я... — отступаю на шаг, пытаясь вернуть себе личное пространство. — Я просто говорю, что это неожиданно. Всё.

Он смотрит. Тихо. Внимательно. Будто пытается уловить не смысл слов, а то, что я прячу между ними. Затем его взгляд скользит к куртке в моей руке.

— Вернёшь?

Я почти автоматически протягиваю её. Он берёт куртку и его пальцы чуть касаются моих — мимолётно, случайно — и это прикосновение ощущается как электрический разряд, как щелчок выключателя где-то глубоко внутри.

Он выпрямляется, безразлично набрасывая куртку на плечо.

— Спасибо, — произносит он ровно.

Я киваю и уже собираюсь развернуться, когда он добавляет:

— Кстати.

Я замираю, но ничего не отвечаю.

— Насчёт свидания, — произносит он. — Он делает паузу. Ровно такую, чтобы я успела прочувствовать всю унизительную гамму своих эмоций: раздражение, ревность, стыд. — Я пошутил.

Мир замирает.

— Что? — выдыхаю я , не веря ушам.

Он спокойно пожимает плечами, будто речь идёт о чём-то совершенно незначительном.

— Я пошутил, — повторяет он. — Никакого ужина. Никакого свидания.

— Ты сейчас серьёзно? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Ты же хотела знать, где я был, — ровно отвечает он. — Я дал тебе вариант, который тебя устроил меньше всего. Самый неприятный. Самый ревнивый. — Уголок его губ чуть дёргается. — Зато сразу стало понятно, что тебе не всё равно.

Внутри всё обжигающе сжимается.

— Ты ненормальный, — выдыхаю я. — Это так не делается!

— Спокойно, Кларк, — произносит он тихо. — Я никому ничего не обещал. Ни ужинов, ни правды по первому требованию. — Он чуть наклоняет голову, не сводя с меня взгляда.

— Но если тебя это успокоит... вчера вечером я был один. Без девушек. Без ужинов. Без «очень довольных» кого бы то ни было.

Облегчение ударяет так резко, что от него тошнит. И тут же накатывает новая волна — ярость. Чистая, белая ярость.

— Ты... — слова спотыкаются, цепляются за дыхание. — Ты вообще нормальный?

Он чуть приподнимает бровь, будто рассматривает меня под другим углом — как новую реакцию, которую он ещё не видел.

— Уточни вопрос, — спокойно произносит он. — Про какие именно нормы речь?

— Ты... — слова рвутся наружу сами, без попытки их сгладить. — Ты издеваешься надо мной?

Тайлер слегка моргает, будто рассматривает вспышку эмоций как интересный эксперимент.

— С какой именно частью? С тем, что ты поверила? Или с тем, что тебе это вообще было не всё равно?

— Господи, перестань! — я бросаю рукой в воздух, будто хочу стряхнуть с себя весь этот раздражающий, колючий диалог. — Нельзя просто придумывать какие-то свидания, смотреть, как человек реагирует, и потом так буднично говорить «я пошутил».

Он делает шаг ко мне — ленивый, будто прогулочный. Но каждое его приближение заставляет меня отступить на полшага назад.

— Можно, — произносит он спокойно. — Если реакция честнее слов.

— Ты... — я сжимаю кулаки. — Ты абсолютно...

— Осторожно, — тихо прерывает он, — сейчас опять скажешь «ненормальный».

— Потому что ты есть — ненормальный! — вспыхиваю я, чувствуя, как в груди всё кипит.

Он смотрит на меня ещё секунду — длинную, напряжённую, густую как ночь между нами. И вдруг — короткое движение плеч, словно он отсекает эту секунду ножом.

— Ладно, — произносит он буднично, почти равнодушно. — На сегодня хватит. — Он делает шаг назад. — Спокойной ночи, Кларк.

Он разворачивается. Без пафоса. Без театральности. Просто идёт к машине — так уверенно, так спокойно, будто весь вечер не был пронизан странными, острыми, слишком личными моментами.

Я стою неподвижно, вцепившись пальцами в ремень сумки, будто он единственное, что удерживает меня от того, чтобы сделать шаг — вперёд или назад, я уже не знаю.

Дверца его машины хлопает приглушённо, почти деликатно. Фары вспыхивают, разрезая темноту, и на секунду мне кажется, что свет касается меня пальцами — холодными, внимательными, слишком похожими на его взгляд.

Машина плавно отъезжает от тротуара, растворяясь в ночи. А я всё ещё стою на том же месте, чувствуя, как ночь снова становится обычной — пустой, тихой, неоновой.

Глава 20

***

Иногда правосудие приходит не в форме закона,

а в форме тишины, которая больше не терпит.

***

Неизвестный.

Музыка гремит на всю улицу. Соседи, видимо, привыкли — окна напротив тёмные, никого не волнует, что творится в доме Николь Рэймонд в два часа ночи.

Я припарковался в квартале отсюда. Чёрная куртка, перчатки, маска в рюкзаке. Всё как обычно.

Николь. Двадцать лет. Старший курс университета, специальность «Маркетинг и пиар». Королева местных вечеринок и абсолютная тварь в человеческом обличье. Пол года назад она залила Софию Миллер краской на вечеринке. Не случайно — намеренно. Вылила целое ведро красной краски на голову девушки перед всеми, снимая на телефон. «Теперь ты настоящая Кэрри!» — орала Николь, заливаясь смехом держа ту хрупкую первокурсницу за волосы, пока остальные снимали смешное видео.

Хрупкая девочка плакала.

Николь — нет.

Видео разлетелось по всем соцсетям. Два миллиона просмотров. Николь стала мини-знаменитостью. София бросила университет и переехала к родителям в другой штат. Справедливость?

Нет.

Николь даже извиняться не собиралась. «Это была шутка, она слишком чувствительная» — вот её официальный комментарий.

Но сегодня шутки закончились. Теперь — моя очередь шутить.

Я обхожу дом с тыльной стороны. Темнота здесь плотнее — фонари не достают до заднего двора.

Идеально.

Я дёргаю ручку задней двери. Заперто. Окна. Проверяю одно за другим. Первое — заперто. Второе — тоже. Третье, кухонное — поддаётся.

Я приподнимаю раму. Она скрипит тихо, но музыка всё глушит. Перелезаю внутрь, осторожно опускаюсь на кухонный пол. Внутри жарко. Пахнет алкоголем и чем-то сладким. На столе — пустые бутылки, пластиковые стаканчики, остатки закусок.

Видимо была вечеринка.

Я достаю телефон. Нахожу её номер.

Нажимаю «Позвонить».

Жду.

Музыка внезапно стихает. Слышу её голос где-то наверху:

— Алло?

Я молчу. Дышу ровно, почти беззвучно.

— Алло? Кто это? — раздражение в голосе. — Если это очередной пранк, то идите нахрен...

— Привет, Николь.

Пауза. Слышу, как она застывает.

— Кто... кто это?

— Не узнаёшь? — Я усмехаюсь под маской, которую уже надел. — Мы ведь так близко. Я прямо сейчас думаю о тебе.

— Это не смешно. Отвали, придурок. — Она сбрасывает звонок.

Я звоню снова. Она не берёт. Ещё раз. И ещё раз.

На пятый раз она отвечает, уже злая:

— Какого чёрта тебе надо?!

—Я хочу поиграть в игру. — Я двигаюсь к лестнице.

— Что? Какую игру? Ты кто вообще?

— Вопрос не в том, кто я. — Я поднимаюсь на первую ступеньку. — Вопрос в том, где я.

— Если это ты, Майк, и ты думаешь извиниться, то можешь даже не...

— С Майком всё в порядке, — голос срывается в лёгкую хрипоту, но остаётся спокойным, будничным. — Он сейчас спит. Уже часа два. А вот я — нет.

Я слышу, как её дыхание замирает в трубке. Потом скрип половиц наверху.

Она пошла проверять двери.

— Кто ты ?

— А ты подумай. Кто мог бы звонить тебе в два часа ночи? — Я поднимаюсь ещё на несколько ступеней.

Тишина. Наверху резко щёлкнул замок. Она заперлась в своей спальне.

— Николь... — Я уже близок к ее двери.

— Д-да? — шёпот.

— Посмотри на экран. Я прислал тебе кое-что.

Мгновение тишины. Потом короткий, сдавленный выдох. Я знаю, что она видит. Скриншот её же видео. Тот самый кадр, где красная краска стекает по лицу Софии, а Николь за кадром громко смеётся и держит Софи за волосы.

— Слушай, это не смешно...

— София Миллер тоже так думала, — бросаю я холодно. — Когда ты держала её за волосы и поливала краской. Ей тоже было не смешно.

Я опускаю руку и тихонько провожу костяшками пальцев по деревянной панели двери.

Тук. Тук. Тук.

— Открой, Николь, — говорю я, и голос мой теперь звучит прямо здесь, по ту сторону дерева.

Я опускаю телефон, и кладу его на ковёр в коридоре. Её голос, полный слёз и паники, доносится из динамика: «Нет, нет, нет, пожалуйста...»

Я отступаю на шаг, смотрю на дверь. Простая деревянная преграда. Никаких особых замков. Отец бизнесмен думал о деньгах, а не о безопасности.

Первый удар ногой — рядом с замком. Древесина содрогнулась.Второй — громче, звонче. Послышался треск. На третьем — щеколда с внутренней стороны слетает, и дверь с рёвом распахивается, ударяясь о стену. Николь стоит посреди комнаты, бледная, с телефоном у уха. Наши взгляды встречаются. Я медленно поднимаю свой телефон с пола и подношу к маске.

— Сюрприз.

Её телефон падает на пол. Она пытается закричать, но горло сводит от ужаса — получается только хрип.

— Знаешь, что ты сказала про Софию? — Достаю нож. Лезвие блестит в свете лампы. — Что она слишком чувствительная.

Она пятится к стене.

— Пожалуйста... не надо...

— А мне кажется, что ты будешь чувствительнее. — Делаю шаг вперёд. — Давай проверим.

Она бросается к окну, но я быстрее. Я хватаю её за волосы — так же, как она когда-то схватила Софию, — и резко дёргаю назад. Она вскрикивает, но я прижимаю её рот ладонью.

— Тихо, тихо. — Прижимаю нож к её горлу. — Не хочешь же ты разбудить соседей. Хотя... они и так ничего не услышат, верно? Они привыкли к твоим вечеринкам.

Слёзы текут по её лицу, размазывая тушь.

— Знаешь, что самое грустное? — шепчу ей на ухо. — София до сих пор видит кошмары. Просыпается в холодном поту. А ты? Ты продолжала веселиться.

Отпускаю её рот на секунду.

— Прости! Прости меня!

— Слишком поздно, Николь. — Разворачиваю её лицом к себе. — Но я могу дать тебе шанс, которого ты не дала Софии.

— Какой... какой шанс?

Поднимаю её телефон с пола. Экран треснут, но работает. Включаю камеру.

— Запиши видео. Сразу выложи в сеть. Проси прощения. По-настоящему. И, может быть... — пауза, — я передумаю.

Она смотрит на меня, на телефон, снова на меня и берёт телефон дрожащими руками, включая запись.

— София... прости меня. То, что я сделала, это было ужасно... я не должна была... мне так жаль...

Слёзы льются потоком. Тушь размазана. Лицо искажено. Это не та идеальная Николь из инстаграм.

— Я испортила тебе жизнь... и мне стыдно... прости... прости, пожалуйста...

Она смотрит на меня. Я забираю телефон и останавливаю запись.

— Молодец. Очень трогательно.

— Ты... ты сказал...

— Я сказал... «может быть». Но знаешь что? Я передумал.

— Нет... — её глаза расширяются. Больше звука нет. Только это беззвучное движение губ: «Пожалуйста.»

Я бросаю её телефон через всю комнату. Он описывает короткую дугу в воздухе, ударяется об обои с цветочным принтом. Раздаётся негромкий, но звонкий хруст пластика и стекла. Осколки экрана разлетаются веером и падают на пол. Вспышка света на миг — и гаснет. Теперь её жалкое «прости» осталось только здесь, в этой комнате, пропитанной запахом страха.

— София тоже говорила «пожалуйста», — мой голос звучит плоско, констатируя факт. — Ты слышала её тогда? Или только свой смех?

Я не жду ответа. Моя рука в чёрной перчатке хватает её за плечо. Её тело холодное, липкое от пота, оно слабо сопротивляется. Я разворачиваю её, прижимая спиной к холодному стеклу окна. В тёмном отражении я вижу нас обоих: мою безликую маску и её лицо, искажённое до неузнаваемости.

— Смотри, — мой шёпот шипит у неё прямо в ухе, и я чувствую, как её тело содрогнулось от судороги. — Смотри, как выглядит «слишком чувствительная».

Я не колю. Я вонзаю. Лезвие входит в её бок, под самые рёбра, с глухим, тугим звуком, похожим на разрыв плотной ткани. Это не крик. Это выдох, который обрывается на полуслове и превращается в булькающий, клокочущий хрип. Её рот открывается в безмолвном крике, глаза закатываются на секунду, показывая белки. Её тело выгибается, пытаясь инстинктивно бежать от невыносимого, горячего взрыва боли внутри. Но я крепко держу её, прижимая к себе, чувствуя каждый её спазм.

— Это первая порция, — я говорю, и мои губы почти касаются её мокрых от слёз волос. — Помнишь ведро краски? Это было много. Тяжело. Липко.