Полная версия:
Твой последний кошмар
Я вытаскиваю лезвие. Из раны хлещет тёплая струя, пачкающая её розовый халат и мои перчатки. Она кашляет, и на её подбородок, а потом и на мою руку, выплёскивается алая пена.
— Пожалуйста... умоляю... — её голос теперь хриплый, мокрый, слова путаются.
— Умоляла и София, — напоминаю я без эмоций. — А ты вылила ещё. Чтобы в кадре было эффектнее.
Второй удар приходит ниже. В мягкую ткань бедра. Глубоко. Чтобы разрезать мышцы, перебить опору. Её ноги подкашиваются мгновенно, как подрубленные. Она не падает — она оседает, тяжело и безвольно, и только моя хватка не даёт ей рухнуть сразу. Я медленно, почти бережно, опускаю её на колени на мягкий ворс ковра. Он начинает немедленно впитывать, образуя вокруг её колен тёмное, быстро растущее пятно.
— Так лучше, — я опускаюсь перед ней на корточки, чтобы наши лица снова оказались на одном уровне. — Теперь мы на одном уровне.
Она уже почти не видит меня. Её взгляд стекленеет, теряет фокус. Она дышит прерывисто, короткими, судорожными вздохами, которые уже не приносят воздуха. Шок. Острая кровопотеря. Мозг начинает отключаться.
Я беру её за подбородок, заставляя поднять голову к застывшему лицу маски.
— Самая смешная часть, Николь, — мой голос теперь звучит как скрежет камней, — была в том, как краска затекала ей в рот и нос. Она давилась. А ты хохотала.
Я убираю нож. Моя рука в перчатке закрывает ей рот и нос полностью, плотно, без зазоров. Её глаза — эти огромные, красивые, подведённые глаза — расширяются до предела в последнем, чисто животном ужасе. Её тело бьётся в слабых, аритмичных конвульсиях. Её руки поднимаются, пальцы с накладными ногтями царапают мою куртку, но сил уже нет. Это просто рефлекс, последний сигнал угасающей нервной системы.
Я не отвожу взгляда. Считаю в уме. Смотрю, как синева тени под глазами сливается с размазанной тушью. Как последний свет сознания покидает её взгляд, оставляя после себя только пустую, влажную оболочку. Как её веки медленно, не до конца, смыкаются. Я отпускаю её подбородок, и голова безвольно падает вперёд. Я беру её за волосы, откидывая голову назад. Пальцы в тонкой латексе проскальзывают между её губами, холодными и уже теряющими упругость. Я надавливаю на сустав нижней челюсти. Рот послушно, с тихим щелчком, открывается. Из кармана куртки я достаю ленту. Алую. Шёлковую. Тот самый оттенок, который был на её губах в тот вечер и в котором захлебнулась София. Она сверкает в тусклом свете, живая и ядовитая. Я сворачиваю её плотным, упругим жгутом и медленно, с почти ритуальной тщательностью, просовываю в её пасть. Шёлк скользит по языку, упирается в мягкое нёбо. Я проталкиваю его глубже, пока кончик не скрывается из виду, а из уголков её губ не выступают два алых хвостика. Совершенство. Ирония, зашифрованная в шёлке.
Красота.
Я хватаю её за волосы крепче, так, чтобы её лицо смотрело прямо вперёд. Её веки полуприкрыты, сквозь ресницы видна белая полоска закатившихся зрачков. Я достаю свой телефон. Экран вспыхивает, освещая её бледное, разукрашенное лицо и мою маску в отражении. Я пристраиваюсь сбоку, чтобы в кадр вошло её лицо, и моё лицо.
Я делаю снимок. Щелчок затвора звучит оглушительно громко в мертвой тишине комнаты. Затем ещё один. Крупнее. Только её лицо, её новый, жуткий аксессуар. Я опускаю телефон и ещё секунду смотрю на экран. Качество хорошее. Всё видно прекрасно. Каждый мазок туши, каждую прожилку на её шее, каждый перелив шёлка.
Довольно.
Я кладу телефон в карман и отпускаю её. Её тело падает на бок с глухим мягким стуком. Лужа крови медленно растекается. Я встаю. Смотрю вниз. Тишина в комнате теперь абсолютная, давящая. Я вытираю лезвие ножа о её розовый халат, оставляя два чётких, параллельных красных мазка. Подхожу к осколкам телефона, давя их ботинком в мелкую пыль. Обвожу взглядом комнату. Останавливаюсь на отражении в чёрном окне. Наша сцена застыла там, как кадр из немого фильма ужасов. Я отворачиваюсь и выхожу в коридор, оставляя дверь в её спальню распахнутой.
Я спускаюсь по лестнице, выхожу через кухню. Открываю окно. Свежий ночной воздух врывается внутрь.
Работа сделана. Правосудие — не в зале суда.
Я перехожу двор тем же путём, что и пришёл — бесшумно, в чёрной плотной тени, где даже луна не рискует задерживаться. Машина стоит на прежнем месте, спрятанная за деревьями, будто вырезанная из самой ночи. Я сажусь за руль. Дверь мягко хлопает, отрезая мир Николь за спиной — теперь уже навсегда.
Тёплый свет приборной панели вспыхивает, освещая салон. Я вытаскиваю телефон из внутреннего кармана и разблокирую его. Пальцы двигаются автоматически — привычное движение, как дыхание.
Контакты. Поиск. Имя всплывает быстро, словно само идёт ко мне в руки.
Элли Кларк.
Я нажимаю на её номер. Пустое поле диалога смотрит на меня — белая, чистая поверхность, которая ещё не знает, что сейчас произойдёт.
Я печатаю медленно. Каждую букву — как удар по стеклу.
Ты следующая?— Секунду смотрю на текст. Потом нажимаю отправить.
Я откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. Тишина укутывает салон — вязкая, спокойная, почти уютная. Где-то наверху, в темноте спальни, где больше нет света, нет музыки и нет смеха, остывает тело Николь Рэймонд. А где-то в другом районе телефон Элли Кларк слабо вибрирует. И в этом есть особая жестокая насмешка: она всё ещё спит, не зная, что одно сообщение уже раскраивает её жизнь на две половины — «до» и «после.»
Глава 21
***
Если ты боишься, значит, всё идёт по плану.
***
Ты следующая?
Эти два слова — первое, что я вижу, когда открываю глаза. В голове гул — словно я спала не ночь, а десять минут.
Я моргаю.
Ты следующая?
Сообщение стоит отметкой 3:07.
А теперь — 6:49.
— Сэм? — шепчу я вслух, но звук выходит слабым, как будто чужим.
Телефон в руке вибрирует снова — коротко, еле слышно. Я вздрагиваю так сильно, что чуть не роняю его.
— Что за... — мой голос срывается на шёпот.
Это не новое сообщение. Это просто уведомление календаря. Но тело реагирует так, будто кто-то тихо постучал в дверь.
Я глубоко втягиваю воздух и беру телефон обеими руками.
Печатаю:
Кто это? — отправляю и жду.
Ничего. Тишина. Даже не появляется маленькая серенькая надпись «доставлено.»
Я выдыхаю через зубы, бросаю телефон на кровать и встаю. Прохладный воздух ударяет в лицо, когда я отодвигаю штору и открываю окно. На улице обычное утро: ещё тёмное небо, влажный тротуарт от дождя. Такое утро обычно ничего не обещает. И именно поэтому становится не по себе.
Бзз.
Телефон вибрирует позади меня — коротко, резко. Звук такой, будто кто-то щёлкает пальцами у самого затылка.
Я оборачиваюсь. На экране светится уведомление:
ММС (1 изображение). Отправитель: неизвестный номер « +16663666.»
Я подхожу к телефону. Экран мерцает с надписью:
Нажмите, чтобы посмотреть.
Палец зависает в паре сантиметров от дисплея и я дотрагиваюсь. Экран разворачивает изображение на весь дисплей.
Это — селфи.
Снято сверху вниз. На переднем плане — жуткая маска. Пустые глазницы вбирают слабый свет, делая маску ещё более безжизненной. Он стоит, наклонившись вперёд, так близко к камере, будто шепчет через стекло. Рядом с ним — девушка. Её голова запрокинута назад, волосы намотаны на его кулак, как петля. Лицо пустое, застывшее. Глаза полуоткрытые.
Кровь.
Столько крови, что кажется, она сочится даже из пикселей. Халат розовый — теперь почти чёрный. Ковёр под ней — пропитанный тёмными разводами. И самое ужасное — то, что из её рта торчит ало-красная лента. Будто кто-то вставил её, словно реквизит в постановке.
— Господи... — шепчу я, и собственный голос звучит чужим.
Пальцы немеют. Телефон выскальзывает из пальцев и падает на кровать. Я не могу смотреть на фото, но оно уже выжжено на сетчатке. Маска. Лента. Волосы, намотанные на кулак.
Я отступаю на шаг. Потом ещё один. Упираюсь спиной в стол.
Это не постановка. Не монтаж. Не чья-то больная фантазия.
— Это... — я резко выдыхаю, зажмуриваюсь, пытаясь стереть картинку, но она только становится ярче.
Я возвращаюсь к кровати и поднимаю телефон влажными от пота пальцами, сворачиваю сообщение. Экран становится белым — слепящим, чистым, как вспышка. Инстинктивно я открываю клавиатуру. Большие пальцы едва слушаются, бьют по кнопкам вслепую, сердце грохочет в ушах, заглушая все мысли.
911.
Эти три цифры — как спасительный остров в ледяном океане паники. Мой палец уже заносится над зелёной кнопкой вызова, когда телефон вибрирует в руке. Резко. С удушающей, настойчивой частотой.
Новое сообщение.
Я замираю, смотрю на экран, не в силах отвести взгляд. Строка короткая. Чистая. Жутко спокойная.
Сделаешь не то действие — и ты зайдёшь в кадр.
Через секунду — второе сообщение. Ещё короче.
Поняла?
Я не успеваю осознать, не успеваю почувствовать ничего, кроме чистого, животного ужаса, как телефон снова вибрирует. На этот раз — звонок.
Экран вспыхивает белым, а в центре — тот же неизвестный номер: +16663666.
Я сбрасываю.
Через секунду — снова.
Сбрасываю.
Снова.
Третья попытка. Четвёртая. Пятая. Он звонит снова и снова, будто у него бесконечный запас времени и настойчивости. А у меня — нет.
На шестой раз я не выдерживаю. Палец дрожит, когда нажимаю зелёную кнопку. Телефон подносится к уху сам, словно кто-то отобрал контроль у моего тела.
— А... алло... — голос ломается, почти не выходит.
Пару секунд — тишина. Но не глухая. Такая наполненная. Как будто кто-то стоит слишком близко к микрофону.
А потом — голос.
Низкий. Ровный. Спокойный настолько, что от этого становится вдвойне, втройне страшно. Такой голос бывает у убийц в фильмах ужасов — поставленный, красивый, почти ласковый. И именно поэтому пугающий до дрожи.
— Привет, Элли.
У меня подкашиваются ноги, и я медленно оседаю на край кровати.
— К.. кто ты? — слова проскальзывают между судорожными, короткими вдохами.
Он тихо усмехается. Не громко. Не зло. Будто пробует на вкус моё смятение.
— Ну что ж, — говорит он. — Звучишь ты гораздо интереснее, чем я ожидал.
Я закрываю глаза, пальцы вжимаются в одеяло, как будто оно может дать хоть какую-то опору.
— Не бойся, Элли, — его голос мягкий, почти ласковый. — Мы ведь только начали разговаривать.
Сердце срывается на бешеный ритм, как птица, бьющаяся о стекло.
— Что тебе от меня нужно? — почти не слышно говорю я.
Пауза. Короткая. Намеренная.
— Пока мне достаточно, что ты взяла трубку.
Я молчу. Слова застревают где-то между горлом и ртом.
— Ты хорошая слушательница, — продолжает он, и я слышу лёгкий скрип, будто он откинулся на спинку стула. — Это ценно. Большинство начинают сразу кричать. Плакать. Звать маму. Ты — нет. Как будто уже знаешь, что кричать нельзя.
Он прав. Горло сжато так, что не выдавить ни звука.
— Ты видела фотографию? — продолжает он, и голос его становится деловым. — Николь была... не очень аккуратной. Но я старался. Лента — это моя визитная карточка. Нравится?
К горлу подступает тошнота. Я сглатываю, но легче не становится. Я кусаю губу, чтобы не застонать.
— Чего ты хочешь?! — снова спрашиваю я.
— Хочу? — он тихо усмехается. — Ты так это сказала, будто у меня список желаний. Нет, Элли. Я просто хочу, чтобы мы с тобой договорились. Спокойно. Без истерик.
У меня перехватывает дыхание.
— Ч-что? Договориться?
— Да. И сыграть с тобой в небольшую игру.
— Я... я не хочу никаких игр.
— Хочешь. — Его тон мягкий, уверенный. Абсолютно спокойный. — Ты уже в ней. Ты вступила в неё, когда решила ответить на мой вопрос. Когда написала: «Кто это».
Я сглатываю.
— Перестань... пожалуйста...
— Элли. — Он произносит моё имя так нежно, что от этого хочется кричать. — Сейчас будет первая наша договорённость.
Пауза. Чуть длиннее, чем нужно.
— Готова?
Я не отвечаю.
— Договорённость номер один, — его голос опускается ниже, — не отключайся. Ни кнопкой. Ни пальцем. Ни нечаянным движением. Если ты сбросишь... я тебе напомню, что значит слово «следующая».
Мои руки дрожат. Слёзы подступают, но я стискиваю зубы.
— Ч-что... ты, чёрт возьми... — голос срывается, переходя на крик.
— Тише, — перебивает он сразу. — Не повышай голос. Слова имеют свойство материализоваться, когда их произносят с должной энергией. Мы же не хотим, чтобы твоя соседка Кейт внезапно проснулась и услышала что-то лишнее, верно? — Он делает паузу, давая мне осознать вес сказанного. — Не слышу ответа, Элли.
Я сглатываю. Телефон мокнет от моих ладоней.
— Верно, — выдыхаю я.
— Отлично. — В его голосе слышится удовлетворение. — Тогда договорённость номер два: никакой полиции. Никаких звонков, намёков, сообщений друзьям. Ничего. Ты никому не говоришь обо мне. Ни словом. Ни жестом. Ни взглядом. — Он делает паузу настолько долгую, что кажется — время перестало двигаться. — Попробуешь рассказать... и я приду к тебе лично. И перережу тебе горло быстрее, чем ты успеешь закрыть рот. — Он смещает голос чуть ниже, будто склоняется ближе к телефону, — а потом и тому, кому ты доверяешь больше всех. Поняла?
Я киваю, забыв, что он не видит.
— Д- да, я поняла... только пожалуйста...
— Хватит, — его голос срезает моё нытьё, как лезвие. — Слово «пожалуйста» оставь для других просьб. Для тех, что будут позже. — Он делает короткую, многозначительную паузу. — Умолять ты меня будешь совсем о другом. Когда придёт время.
От этих слов по спине пробегает ледяная дрожь. Это не угроза. Это обещание.
— А пока, — продолжает он, и его тон снова становится деловым, — договорённость номер три. Самая важная.
Я напрягаюсь. Сердце гулко бьётся в грудной клетке.
— Когда мы встретимся с тобой в первый раз, по-настоящему, — он говорит тише, медленнее, почти доверительно, — ты не побежишь. Не отвернёшься. Не позовёшь на помощь. Ты не сделаешь ни шага назад. — Короткая пауза. — Потому что если ты попытаешься бежать... — он выдыхает почти ласково, — я догоню. И тогда всё закончится быстрее, чем я планировал.
Его договорённости оседают во мне, как что-то острое и ледяное. Безмолвие. Повиновение. Цена ошибки — смерть. Сначала моя. Потом Кейт.
Мой разум, онемевший от страха, выталкивает вопрос. Единственный, который сейчас имеет значение.
— Ты... ты всё равно меня убьёшь? Независимо от этих правил?
Тишина в трубке снова становится плотной, живой. Я слышу его ровное, спокойное дыхание. Кажется, он обдумывает мой вопрос, взвешивает его, как учёный взвешивает редкий образец.
— Хороший вопрос, Элли, — наконец говорит он, и в его голосе снова слышится та же странная, извращённая теплота. — Прямой. По существу. Многим не хватает смелости спросить об этом в самом начале.
Он делает паузу, и я цепенею, ожидая удара.
— Убью ли я тебя? — он повторяет мой вопрос, и в его тоне звучит странное, мрачное удовольствие. — О, Элли... я хочу тебя убить сильнее, чем что-либо хотел до этого.
Он снова делает паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, просочиться в меня, как яд.
— С того момента, как я увидел, как ты откинула голову назад, смеясь над чьей-то шуткой, и свет лизнул твою шею. И тогда я понял, что я хочу положить на это место свои пальцы. Не чтобы удушить сразу. А чтобы почувствовать, как под кожей бьётся твой пульс. Как он ускоряется от страха, а потом... замедляется.
Его голос опускается до интимного шёпота, полного отвратительной, гипнотизирующей нежности.
— Я хочу видеть, как свет в твоих глазах — этих удивительных, чистых глазах — медленно гаснет. Как понимание сменяется пустотой. Я хочу быть последним, что ты увидишь. Хочу, чтобы твой последний вздох был моим именем на твоих губах, даже если ты его не знаешь.
Короткая тишина.
— Но... — продолжает он. — Я не сделаю этого. Потому что ты мой самый прекрасный проект. И я буду растягивать его. Наслаждаться каждым этапом. Каждой твоей улыбкой, каждой слезой, которую я ещё не высушил кончиками пальцев. И пока ты ведёшь себя хорошо, пока ты остаёшься той чистой, светлой, Элли... я буду держать своё желание на поводке.
Меня прошивает холодом от макушки до пят. Я сжимаю челюсти, чтобы они не начали стучать.
— Нет... нет, пожалуйста... — я задыхаюсь на каждом слове. — Пожалуйста, скажи, что ты издеваешься! Что это шутка! Пожалуйста... пожалуйста, скажи!
Он тихо смеётся, и этот смех звучит непринуждённо, почти по-дружески.
— Конечно это шутка, Элли. Особенно фото, которое я тебе прислал. Слишком уж картинно, не находишь? Настоящее убийство так не выглядит. Это же чистый арт-хаус, мрачный перформанс. Мой приятель-режиссёр обожает такие провокации. — Его голос льётся плавно, убедительно. — Мы решили: а что, если разыграть кого-нибудь.
Я молчу, пытаясь собраться с мыслями.
— Элли, — продолжает он. — Если ты правда думаешь, что я играю в шутки... — голос становится глубже, ниже, — давай я прямо сейчас зайду к тебе. На пару минут. Совсем тихо. Постучу в дверь твоей комнаты. И ты увидишь, насколько не шутка то, что я делаю.
Я перестаю дышать.
— Н-не надо...
— Точно? — в его голосе появляется мягкая насмешка. — Потому что если тебе нужно доказательство... — он произносит слово с болезненным удовольствием, — я могу сделать это лично. Взять тебя за подбородок, поднять твой взгляд к себе и спросить: «Веришь теперь?»
Я тихо всхлипываю и прижимаю ладонь ко рту.
— Вот и хорошо, — шепчет он. — Значит, приезжать сегодня мне не придётся.
Слёзы падают на ладонь, прижатую ко рту. Я давлю в себе звук, но он всё равно прорывается глухим стоном.
— Элли... — его голос возвращается неожиданно мягким, почти холодно-ласковым, — не плачь. Нам еще нужно сыграть в одну маленькую игру.
— Какая, к чёрту, игра?! — срываюсь я. — Ты вообще понимаешь, что ты говоришь?!
— Конечно, — отвечает он так буднично, словно речь идёт о пустяке. — Сейчас будет твоё первое задание.
Я замираю. Мой живот сжимается в узел.
— Н-нет... пожалуйста, пожалуйста, не надо никаких заданий...
— Надо, Элли, — перебивает он спокойно. — Ты же умная девочка. Ты понимаешь, что если я играю — значит, тебе нужно играть тоже. Иначе игра становится очень короткой. — Он понижает голос. — А я не люблю короткие игры.
Слёзы текут сильнее, без моего контроля.
— Итак, — продолжает он, — твоё первое задание очень простое.
Я замираю, вцепившись в край одеяла.
— Встань.
Я моргаю.
— Что?
— Встань, Элли, — повторяет он ровно. — Я хочу слышать, как изменится твоё дыхание, когда ты встанешь. Считаю до трёх.
— Один...
Я рывком поднимаюсь на ноги, почти падая от слабости. Он слышит движение. Его вдох меняется.
— Хорошо, — шепчет он. — Вижу, ты можешь слушаться. Это важно. И приятно.
Мои пальцы дрожат так сильно, что я втыкаю ногти в ладонь, чтобы хоть как-то остановить тремор.
— Теперь подойди к окну.
Мой мир сужается. Сердце стучит так громко, что я боюсь.
— З-зачем?
— Элли... — его голос становится тоньше, холоднее. — Тебе напомнить...
— Н-нет... нет... я... — я сглатываю. — Я иду.
Мои ноги сами несут меня к окну. Каждый шаг — как через вязкий страх. Я дотягиваюсь до подоконника и слушаю, как он выдыхает в трубке:
— Хорошая девочка. Монстры любят тех, кто умеет слушаться.
Мурашки пробегают по позвоночнику.
— Дальше, — продолжает он. — Посмотри в окно.
Я дрожащей рукой отодвигаю штору — и застываю.
Тротуар. Двор. Кампус в утреннем, грязно-сером свете.
И тень.
Одинокая тень человека, стоящего у самого края дороги. Далеко. Неподвижно.
В маске.
— Ты меня видишь? — спрашивает он тихо, едва слышно — как шёпот из самой тьмы. — Или хочешь, чтобы я подошёл ближе?
Я хватаюсь за подоконник, боясь упасть.
— П-пожалуйста... — выдыхаю я почти беззвучно. — Не надо...
Он улыбается в трубку, и это слышно так отчётливо, будто он стоит за моей спиной.
— Вот она. Реакция, которую я ждал.
Пауза. Длинная. Выверенная.
— Игра окончена, Элли. На сегодня.
Сердце будто пропускает удар.
— Мы продолжим позже, — добавляет он тем же спокойным тоном. — Так что будь внимательна. Мир теперь любит сюрпризы.
Связь обрывается.
Глава 22
***
Любая сделка честна лишь до тех пор, пока не приходит время платить
***
Я сажусь на край кровати и первым делом открываю сообщения. Пальцы дрожат — едва заметно, но достаточно, чтобы я это почувствовала.
Чат пуст.
Ни фото. Ни номера.
Ни фразы: «Ты следующая».
Будто я всё это выдумала. Будто этого никогда не было.
— Чёрт... — выдыхаю я и начинаю лихорадочно листать телефон, проверяя всё подряд: историю, кэш, уведомления. Ищу хоть что-то. Любой след.
Ничего.
Телефон чистый.
Слишком чистый.
Я делаю скриншот пустого экрана. И тут же чувствую себя полной идиоткой. Скриншот чего? Отсутствия? Доказательство того, что у меня в голове поехала крыша?
— Боже... — выдыхаю я. — Какого хрена? Как... как он это сделал?
Я отбрасываю телефон в сторону и сгибаюсь пополам, цепляясь пальцами в волосы. Сжимаю так сильно, что кожа на голове начинает болеть — настоящая, тупая боль, за которую можно зацепиться, чтобы не сойти с ума.
— И что теперь? — выдыхаю я. — Мне нужно уехать? Переехать? Сменить номер? Стереть себя и начать с чистого листа?
Но какой лист?
Мамин дом — это вечный запах табака и чужих духов. Хриплые обещания : «Элли, родная, я справлюсь», которые звучат убедительно ровно до следующей недели. Потом — пустые бутылки, смятые разговоры и взгляд, в котором меня больше не узнают.
Из горла вырывается короткий звук — слишком резкий для вздоха и слишком пустой для смеха.
Переехать... конечно... с рюкзаком, в котором только пятьдесят долларов? Этого не хватит даже на то, чтобы доехать до вокзала. Не говоря уже о том, чтобы купить новую жизнь.
Я закрываю глаза.
— Джейсон. — Имя вырывается шёпотом. — Можно одолжить у Джейсона. Сказать, что для учёбы. Срочный депозит за курс. Что угодно. Он же поможет. Он же сам мне предлагал.
Слова падают на пол с глухим, фальшивым звуком. Как чужой, плохой план. Самый очевидный и самый гнилой из всех возможных. Я резко вскакиваю с кровати и начинаю одеваться — джинсы, свитер, рюкзак. Пальцы плохо слушаются, путаются в ткани. Молния заедает, я дёргаю её со всей злости, едва не срывая бегунок.
Я опускаюсь на пол, прислоняясь спиной к кровати, и поднимаю телефон. Экран загорается слишком ярко. Я пролистываю контакты, потом останавливаюсь, сжимаю губы и захожу глубже — туда, где уже ничего не должно быть.
Чёрт. Я ведь сама его удалила.
Пальцы дрожат, пока я вбиваю номер по памяти. Медленно. Проверяя каждую цифру, будто от ошибки зависит больше, чем звонок.
Экран замирает на кнопке вызова.
— Смелее, Элли, — шепчу я. — Просто извинись. Скажи, что была не права. А потом попроси. Просто попроси.
Я закрываю глаза, пытаясь представить его голос. Радостный. Немного удивлённый.
— Мне ведь не нужно много, — бормочу я, репетируя речь в пустоту. — Две. Ну, максимум... три тысячи. Это же ерунда. Для него это сущие копейки. Он даже не заметит. Не станет считать. Не будет задавать вопросов — зачем, куда, почему именно сейчас.
Палец зависает над стеклом. Расстояние в миллиметр кажется пропастью. Вся комната замирает в ожидании щелчка. И в эту мёртвую, натянутую тишину врезается стук в дверь.
Лёд пробегает по позвоночнику. Телефон выскальзывает из онемевших пальцев и глухо шлёпается на пол, экраном вниз. Весь мир сжимается до одного вопроса, написанного криком в мозгу: Это он?
— Элли! Ты уже собираешься или там опять в потолок пялишься? — голос Кейт из-за двери звучит сонно, но с привычной долей раздражения.
Я медленно выдыхаю.
Господи... это Кейт. Обычная, живая, раздражённая Кейт.
— Да... минуту! — хрипло отзываюсь я, отталкиваясь спиной от кровати.
Шаги к двери кажутся автоматическими. Я открываю дверь. Кейт стоит в коридоре. Она перебрасывает с руки на руку связку ключей с брелоком в виде смешного крокодильчика — подарок, кажется, её бывшего. Звук металла о металл кажется невероятно громким в тишине моего оцепенения.
