Не сдавайся до рассвета

Она стоит. Не отступает. Не моргает. Только чуть приподнимает подбородок.

— А ты думаешь, что ты — Бог ринга? — спокойно бросает. Ледяное спокойствие. Хлыст, не голос. И эта ухмылка. Уверенная. Угрожающая. Как будто всё уже решила, просто ждёт, пока я догоню.

Подхожу. Близко. Чертовски близко. Горячий воздух между нами шипит, как масло в сковородке.

— Я не Бог, — шепчу ей в лицо. — Я — тот, кто его сверг.

Она дёргает бровью. Чуть. Микродвижение, но я его вижу. Зацепил.

— Миленькая байка. — Она скрещивает руки на груди, грудь поднимается в такт дыханию. — Только ты всё ещё думаешь, что это бой. А это — игра. И ты всего лишь фигура в ней. Пока ещё — пешка.

— Пешка? — ухмылка сама растёт на лице. Горит в челюстях, как заряд. — Посмотрим, кто кого сожрёт на этой доске. У меня, по крайней мере, есть зубы.

Она делает шаг. Прямо в меня. Прямо в грудь. Жестко. С вызовом. Контакт. И этот запах — сладкий, тёплый, с примесью корицы и чего-то мятного. Опасная смесь. Как если бы поцелуй и удар кулаком родились в одной пробирке. Бойцовский аромат. Не духи — предупреждение.

— Будь осторожен, принц. У некоторых королев — яды под ногтями. Игра только началась.

Мы — как два лезвия, которые вот-вот сойдутся в точке, и кто-то один порежется.

Хватаю её за руку — не сильно, но, чтобы почувствовала.

В ответ — взгляд. Прямой. Без страха.

Это уже не сцена. Не игра. Это что-то другое. Что-то живое, голое, дикое.

— Здесь люди работают. Ломают кости. Живут на боли. А ты — просто шоу.

— Ошибаешься, — шепчет она, почти касаясь губами. — Я не шоу. Я — то, что ты чувствуешь, но боишься признать.

Голос — будто нож, скользящий по коже. Медленно. Почти ласково.

— Что?

— Что хочешь меня.

Тишина.

Сердце пропускает удар. Или два. Или десять. В голове — обрывки мыслей, как разбитое стекло. Глаза не моргают. Лицо — камень. Только пальцы чуть сжимаются. Автоматически.

Она не ждёт ответа.

Подхватывает сумку. Поворачивается. Уходит мимо, как будто между нами ничего не было. Как будто не только что сунула руку прямо в мой огонь — и вышла без ожогов.

— Увидимся, — бросаю я ей в спину. Сухо. Без оглядки.

— Если только в аду, — отзывается. Спокойно. — Там, где нам обоим место.

— Кстати. Меня зовут Мэт.

— А я не спрашивала.

— Но теперь знаешь.

Она уходит. Медленно. Как дым после взрыва. Как грех, за который ещё не придумали наказания.

А я остаюсь. Один. С пустыми кулаками. С сердцем, как мешок битого стекла. С головой, в которой гремит не победа, а её голос.

А она…

Она всё ещё здесь.

В воздухе. В венах. Под кожей.

И я знаю — эта война только начинается.

И я уже проиграл. Но чёрт побери… я хочу играть.

Почему она всё ещё в моей голове?

⋆｡˚✹˚｡⋆

Сегодня был чертовски необычный день. Первый бой на ринге. Мой дебют в рестлинге. Чёрт подери, я чувствовал, как кровь пульсирует в висках под светом прожекторов, как зал ревёт, как рёв в венах от каждого удара, от каждого прыжка, от каждого взгляда через канаты. Это было похоже на сон на стероидах — быстрый, дерзкий, как мой спурт с каната на суплекс. Да, я ещё новичок, но сегодня я сделал первый шаг туда, где будет моё имя.

Навсегда.

Я войду в историю рестлинга — слышите? Я не просто так сюда пришёл. Это только начало. Запомните этот день.

Паркую мотоцикл на старом месте около забора. Слушаю, как двигатель захлёбывается тишиной, смотрю на дом. Глаза привыкли к сумеркам, но внутри уже темно. Захожу. Щелчок замка, и вот оно — привычное эхо: звон пустых бутылок, перекат по полу и… грохот. Громкий. Резкий. Знакомый до дрожи. Мне не нужно гадать, не нужно бояться, будто кто-то залез. Нет. Я знаю этот звук. Этот сценарий повторяется год за годом.

Гостиная как поле боя: пустые бутылки, полупустые, разбитые… страшные мягкие игрушки — когда-то милые мне и сестре, теперь — уродливо-молчаливые. Повсюду фотографии. На них она. Женщина с глазами, как у меня и Арии. Женщина, которой я никогда не знал. Та, которую он никогда не отпустил. Мать. Её звали Кира. Она умерла, когда мы с Арией родились. День, когда мы появились на свет, стал и днём, когда наш отец умер наполовину.

Но сегодня не день её смерти, а день её рождения и их венчания. В день её смерти. Моего, Арии, и отца дня рождения мы празднуем, так уж заведено. Она подарила нам жизнь, пожертвовала собой, хотя мы даже этого не просили. Она оставила мужа, пожертвовала собой. А нужно было ли это? Не проще было выжить и дать жизнь другим детям? Наверное, я никогда не пойму эту безусловную женскую любовь к её детям.

Вот он лежит на полу, окружённый пустыми бутылками, обнимает грязного плюшевого уродца, как будто в нём осталось хоть что-то живое, а глаза стеклянные. В этот день двадцать восьмое апреля, он всегда такой. Каждый грёбаный год. Он уезжает к её могиле, приносит цветы, сидит там — сколько может. Потом напивается. Возвращается сюда — и продолжает. Как будто пытается выжечь боль изнутри алкоголем.

В обычной жизни — он как стальной лом. Молчит, держится, тянет. Но раз в году он ломается. Раз в году он перестаёт быть отцом — и снова становится мужем.

Сломанным. Проклятым. Пьяным.

Когда мы были детьми, он запирался. Прятал это от нас. Отправлял нас к крестным. Но в четырнадцать... мы с Арией сказали «хватит». Мы остались. И с тех пор каждый год встречаем этот день дома. С ним. С привидениями прошлого.

— Отец, — сажусь рядом, шлёпаю по щекам. — Ты меня слышишь? — Он слышит. Конечно. Но в этом состоянии он может только мычать, сливая слова в комки боли и вина. Пьяный бред. И всё же я вижу в его глазах — он всё ещё там. Просто утонул. — Пошли. Пора в постель.

Поднимаю его. Он тяжёлый, как всё его прошлое. Может, даже больше. Но я справляюсь.

Громадина. Раньше таскал нас на плечах, теперь — я его.

Мы втаскиваемся по лестнице, заходим в его спальню и я бросаю его на кровать. Он лепечет что-то бессвязное — может, её имя, может, что-то другое. Может, вообще не с нами сейчас. Слёзы скатываются по его щекам, будто в последний раз. Но не последний. И засыпает. Поваленный. Промокший насквозь. Как каждый год.

Так проходит его день.

Так заканчивается мой вечер.

На ринге я был зверем. А дома — снова сыном.

Слишком взрослым для своих лет. Но всё ещё мальчиком, который хочет знать, какой живой голос у той, что дала ему жизнь. И всё ещё мужиком, который готов сломать кости, лишь бы не стать таким, как он.

Тихо закрываю дверь в спальню отца.

Щелчок замка звучит, как финальная нота чего-то слишком знакомого — как будто снова закрыл клетку с призраком. Тень от лампы тянется по стене, будто хочет дотянуться до меня, но я уже в коридоре. Ноги плетутся. Мысли — впереди тела. Сердце ещё стучит, будто я всё ещё на ринге. Но бой другой.

Дохожу до комнаты Арии. Не стучусь. Никогда не стучусь.

Открываю — темно.

Только экран её ноутбука подсвечивает всё пространство — синим, холодным светом, который делает её лицо почти фарфоровым.

Спокойная. Сосредоточенная. Без макияжа.

Красота, которую не надо доказывать. Веки чуть опущены, длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Пальцы — длинные, с идеальным маникюром — быстро цокают по клавишам. Она будто дирижёр собственной симфонии слов.

Даже не поворачивается. Только говорит:

— Опять забыл нормы приличия? — холодно, почти в полголоса. Мягкий укол. Бросок без усилия — как у профессионала.

— Не опять, а снова. Почему ты не была рядом с ним? Он был в сопли, Арюфета. — бурчу, валясь на её кровать без стыда и совести. Подушка пахнет её шампунем и кофе — она всегда пьёт по ночам. Заглядываю через плечо в ноутбук.

Щелчок. Локтем в грудь. Почти по-братски. Почти по-живому.

— Не твоё, — говорит она, прикрывая экран.

Новая статья. Всегда прячет, пока не отшлифует. Она у меня — журналистка, да не просто. Главред. В собственной чёртовой компании. Ну, почти собственной. 70/30 процентов на неё с крёстным. Он — деньгами, она — мозгами и когтями. Умница. А если кто полезет — перекусит шею. Без эмоций. Без сожаления.

Палец в рот — отгрызёт по самые яйца. Я не шучу, если вы не поняли.

— Я устала от этой картины, — выдыхает она. Тихо. Без театра. Просто... по-настоящему.

Моя Арюфета. Знаете, когда-то я не мог выговорить её имя, и так родилось это странное прозвище. «Арюфета» звучало как название далёкой планеты или астероида — загадочного, немного грозного, но притягательного. Для меня она всегда была чем-то вроде сказочного существа: могла спасти в трудную минуту, но и отчитать так, что мало не покажется. Она всегда была сильнее меня. И всё же даже у Арюфеты есть предел терпения. Особенно двадцать восьмого апреля — день, который она всегда ненавидела.

Смотрит на меня. В её глазах нет слёз. Уже давно нет. Там — усталость. Усталость смотреть, как отец гниёт по кускам один раз в год. Как мы — снова дети среди обломков взрослой жизни.

— Он тебя слышал? — спрашивает она, подперев щёку кулаком. Смотрит сквозь меня.

— Да. Где-то там, под всем этим… стеклянным. Он всё ещё есть.

— И ты всё ещё пытаешься его вытащить?

— Кто-то должен, — говорю. — Я не хочу, чтобы однажды пришлось вытаскивать и меня.

Она молчит. Лишь щёлкает тачпадом. Закрывает ноутбук.

И в этот момент в комнате становится особенно тихо. Даже воздух как будто сжался. Воняет этой самой правдой, которую никто не произнёс.

Мы с ней такие разные. Но в этом аду — мы два солдата. Сестрёнка и я. Она — журналист, я — зверь на ринге и дома. А вместе — единственное, что держит остатки нашей семьи от полного распада.

— Арюфета, — говорю я, глядя в потолок. — У нас с тобой тоже, наверное, стеклянные глаза, просто не всегда видно.

Она не отвечает. Только кивает.

И тишина между нами — это не холод. Это покой.

Глава 4

Ева

Сегодня я открыла глаза в день, который с трудом можно назвать утро. У него был этот отвратительный, мерзкий налёт — как будто календарь насмехался надо мной, снова выворачивая ту самую дату. Я её не люблю. И день этот не любит меня. У нас взаимная ненависть, проверенная годами.

Но что-то должно произойти. Сегодня.

Так говорят книги.

Так говорят сумасшедшие.

И я, как порядочная сумасшедшая, встаю с постели — как из гроба. Грациозно. С проклятиями.

Турка на плите — мой личный ритуальный костёр. Я ведьма на минималках: без метлы, но с кофеином. И вот он, этот запах... Ах, кофе. Единственное, что ещё умеет меня ласкать. Как любовник, который никогда не предаст. Пока не закончится пачка.

Наливаю себе в треснутую чашку, беру нелепый бутерброд, похожий на испуганного лабрадора, и иду на балкон. Мой балкон — мой Олимп. Сажусь на стул, бросаю ноги на перила, как будто я не одинокая женщина с зарытым горем, а герцогиня на тропическом острове.

И вот он, мой момент истины. Сигарета.

Первая затяжка — как пощёчина с любовью. Никотин разливается по венам, и я чувствую, как внутри просыпается та, кто умеет выживать.

Не смотрите так на меня.

Да, я раньше не курила. Была хорошей девочкой. Танцовщицей. Лёгкой, изящной, как мысль. Пока жизнь не показала мне свою изнанку — с грязью, горечью и траурной лентой на фотографии моей матери.

После её смерти я и начала.

Сигареты — это мой способ сказать «пошёл к чёрту» миру, не вытирая помаду.

Нет, не героин. Не алкоголь. Хоть какое-то чувство меры у меня осталось. Или остатки гордости. Или просто жмотство — зависимости нынче не из дешёвых.

И да, танцовщице не положено курить. Но знаете, что ещё танцовщице не положено?

Хоронить свою мать в девятнадцать.

Смотреть в зеркало и не узнавать собственные глаза.

Улыбаться в лицо клиентам, пока внутри всё горит.

Так что заткнитесь. И дайте мне докурить.

Пепел падает вниз — как кусочки меня, которые я сбрасываю с балкона каждое утро. Может, кто-то из прохожих потом подумает, что это лепестки сакуры. Пусть. Им тоже нужно врать себе, чтобы жить.

Мобильный вибрирует на коленях. Экран слепит — «Марис».

Ну конечно.

Кто ещё звонит в такую рань, кроме мужчин, которым ты должна деньги, тело или рабочую смену?

— Да? — отвечаю с лёгкой интонацией, будто меня застали за чем-то важным. Например, за поеданием розовых облаков.

— Ева, какие у тебя планы на сегодня?

Марис. Голос бархатный, как вино, которое слишком дорого, чтобы поить им свою боль.

Я закатываю глаза.

— Планы? Ну, так, стандартный набор: пережить утро, не задушить себя чашкой кофе, не вспоминать мать. А потом — как пойдёт.

Моя ирония, как броня. Пусть попробует проломить.

— Ты не собираешься сегодня в клуб?

— А ты не собираешься сегодня задать мне прямой вопрос?

Он смеётся. Этот смех — как лёд в виски. Холодный, но вкусный.

— Просто открой дверь, Ева.

— Что?

— Открой. Дверь.

Связь обрывается.

Я моргаю. Несколько раз. Потому что, знаете, есть вещи, к которым я готова: к похмелью, к отказу карточки, к непрошеным воспоминаниям.

Но не к сюрпризам.

Не к живым.

Осторожно поднимаюсь. У меня дурное предчувствие. Такое же, как перед первым танцем в новом зале — когда кажется, что под ногами провал.

Открываю дверь.

И сначала вижу только цветы.

Огромный букет. Настолько наглый и роскошный, что мне хочется плюнуть в вазу, прежде чем поставить его туда. Розы — алые, будто вырванные из чужого сердца. Лилии — надменные. Немного зелени — будто оправдание, что это не перебор.

А потом появляется он.

Марис.

На фоне утреннего света он выглядит как рекламный ролик чужого счастья. Чёрная рубашка, ворот расстёгнут, взгляд — как у человека, который знает, что играет в твоей пьесе важную роль, даже если ты его туда не прописывала.

— Ты выглядишь… — начинает он.

— Осторожно, — перебиваю. — У меня кофе в крови и сигаретный пепел в душе. Может произойти взрыв.

— Хотел сказать — живой.

— О, ну тогда ты слепой.

Он улыбается. Слишком мягко. Как будто у него в рукаве валерьянка и тихий вечер на двоих.

— Я подумал, что тебе будет сложно сегодня. Одинокой. И я... хотел быть рядом.

— Ты подумал? — говорю я, упираясь плечом в косяк. — Тебя переклинило на романтике или ты просто решил поиграть в спасателя?

— Ни то, ни другое, — спокойно. — Я решил, что ты не заслуживаешь провести этот день одной...

Вот и он — удар.

Без крика. Без театра. Просто точно в центр. В то место, где живут мои самые нежные, самые спрятанные боли.

Я не отвечаю.

Просто беру букет. Молча.

Ставлю в ведро. Потому что ваз нет. Цветы у меня не задерживаются. Как и мужчины.

Разворачиваюсь, ухожу вглубь квартиры, не говоря «проходи» — но он всё равно заходит.

Как ветер.

Как прошлое.

Он ходит, будто в своей квартире. Я ничего не говорю — потому что слова, как стеклянные бусы: если разомкнуть нить, рассыпятся, не соберёшь.

А я не хочу собирать. Хочу — чтобы он ушёл, но делаю кофе на двоих. Вот такая я: противоречивая до отвращения.

Он присаживается на подоконник, как на трон. Глядит на меня. Нагло, терпеливо, слишком долго.

— Так что у тебя за планы на сегодня? — спрашивает снова, будто первый раз не слышал. Или надеется на другую версию.

Я делаю глоток. Горячий, горький. Как моя правда.

— Поеду на пробы. — Я произношу это небрежно, как будто это обычная поездка в аптеку за пластырями для души. — А потом… как всегда. Возвращение домой, бутылка вина, меланхолия под пледом и мысли о саморазрушении в декоративной форме. Ты же знаешь — мой любимый жанр.

Он поднимает бровь.

— Ты серьёзно?

— Ну конечно. Я всегда серьёзна, когда говорю глупости. Это мой сценический образ. Саркастичная девушка на грани нервного срыва — зрителям нравится.

Он улыбается. Губы у него двигаются медленно, будто он смакует эмоции.

— Тогда давай я украду у тебя вечер. Ужин. Просто… чтобы ты не была одна.

— Не была одна? — повторяю, будто это слово на чужом языке. — Звучит как угроза.

— А ты всегда воспринимаешь заботу как нападение?

— Только если она без спроса. Или в красивой упаковке.

Он встаёт. Подходит ближе. Ближе, чем мне комфортно, но я не отступаю. Я — танцовщица, я знаю, как двигаться, даже если под ногами — ножи.

Флирт на кончиках пальцев. В воздухе — напряжение, будто кто-то натянул струну между нами, и она вибрирует от каждого взгляда.

Помните, я уверяла, что Марис — один из тех редких мужчин, которые не лезут к своим? Что держит дистанцию, не переходит черту, святой покровитель приличий в чёрном костюме? Ну так вот — забудьте. Сотрите это из памяти, как неудачную татуировку после расставания. Потому что, кажется, именно сейчас он как раз эту черту переступает. Медленно, красиво… как будто черта — это красная дорожка, а он — гость с приглашением.

— Знаешь, — говорит он тихо, — ты можешь сколько угодно прятаться за своей иронией, но я помню.

— Что именно? — я щурюсь, как кошка, перед прыжком. Или перед ударом.

— Сегодня пятое мая.

Секунда — пауза — щелчок.

Он знает.

Он помнит.

Я отворачиваюсь, будто это поможет. Нет. Не поможет. Пятого мая я родилась. И в этот день — каждый раз — во мне кто-то умирает.

— Ну надо же, — говорю. — Какой внимательный босс. Неужели ты держишь в телефоне напоминание «обнять проблемную танцовщицу в день её рождения»?

— У тебя был бы идеальный стендап. Если бы ты не была такой грустной.

Я смеюсь. Тихо, хрипло. Как человек, который забыл, как это делать искренне.

— А ты был бы идеальным манипулятором. Если бы не был таким красивым.

Флирт. Игра. Движение на лезвии.

Но внутри — не игра.

Внутри — усталость.

И тайная часть меня, которая хочет, чтобы сегодня не было как всегда. Хотя бы на вечер.

Тишина повисает в комнате, густая и колючая. Если бы она была цветом — была бы тёмно-бордовой, как вино, пролитое на белую рубашку.

Марис подходит ближе. Слишком медленно, чтобы я могла назвать это угрозой. Слишком уверенно, чтобы назвать это ничем.

Он кладёт руку на спинку моего стула, не касаясь, но достаточно, чтобы воздух между нами стал плотным, как сироп.

— Ты переходишь грань.

— Если я перехожу грань… — его голос тихий, обволакивающий, как запретный джаз в полуподвальном баре, — то это потому, что ты даёшь мне её размазать.

— Не льсти себе, — отзываюсь. — Я просто плохо черчу границы. Но это не значит, что они не настоящие.

Он смотрит на меня. Слишком долго.

А я смотрю на него. Слишком точно.

И в этой дуэли — не ясно, кто первый моргнёт.

— Ева, — наконец произносит он. — Я не тот, кто играет в грязные игры. Но иногда…

Он делает шаг ещё ближе.

— Иногда ты делаешь их слишком красивыми, чтобы не захотеть сыграть.

Вот и он — момент.

Никто не кричит. Никто не дышит.

И если бы кто-то в этот миг нарисовал нас — на картине была бы женщина, полная огня, с глазами, как трещины в стекле, и мужчина, стоящий слишком близко к пожару.

Я беру сигарету. Медленно. Нарушаю тишину зажигалкой.

Пускаю дым в потолок.

— Ещё одно такое слово, Марис, — говорю я, почти ласково, — и тебе придётся жениться на мне. А это, поверь, хуже увольнения.

Он смеётся. По-настоящему.

И, чёрт возьми, это не облегчает.

— Ужин? — переспрашиваю. — Что ж… Только если ты не принесёшь свечи и плейлист «медленные страдания под вино».

— Обещаю. Только нормальная еда и ты.

Живая.

— Тогда я согласна. Но не думай, что я переобулась в чувства. Это просто… тактика выживания.

Он кивает.

И в этот момент я понимаю: он знает больше, чем говорит. Он видит больше, чем я показываю.

Глава 5

Мэт

Трель телефона разрывает утреннюю тишину, как хук справа в висок.

Я подскакиваю с кровати, будто кто-то нажал сигнал тревоги — короткий, жёсткий, визжащий.

Айказ. Ну конечно.

— Какого хрена, Айк, ты звонишь в такую рань?! — рычу в трубку, голос ещё хриплый, злой, с привкусом ночных кошмаров.

— Дверь мне открой, милый, — сипло-сладко отвечает он, с этой своей фирменной гейской усмешкой, от которой хочется то ли ржать, то ли врезать. Иногда мы заходим слишком далеко с его приколами. Как тогда, на парах. Шутки про «медвежонка» и «мужские объятия», да так, что преподша взвыла и выгнала нас к чертям. Смех сквозь позор — как лоу-кик в солнечное сплетение.

— Жди, — бурчу, отключая вызов.

Поднимаюсь. Плавно, как рестлер после суплекса — медленно, но с намерением сломать кого-нибудь при следующем раунде.

Билли, породы аусси, поднимает голову с лежанки и зевает с тем видом, как будто я прервал священный обряд сна. Ему, как и мне, нахрен не сдалось просыпаться в шесть утра.

Шесть. Час мёртвых. Время, когда демоны ещё не спрятались.

Если он припёрся просто поболтать — выпну обратно, без референсов и прелюдий.

Не успеваю повернуть ручку, как Айк вваливается в квартиру, словно делает дабл-дропкик в дверь. Без «привет», без «можно войти».

— Конечно, чувак, проходи, не стесняйся, — бурчу сквозь сжатые зубы. Глаза уже прищурены. Не от света — от раздражения.

— Привет, мой сладкий, — щебечет он, склонившись к Билли. Псина недовольно морщится, а я чуть не прыскаю:

— Он тебе не сладкий, он грозный малый. Глянь на него — чистый топор с шерстью.

Айказ ржёт. Легко. Беззаботно. Он умеет делать утро невыносимым. И в этом тоже есть талант. Он шлёпается на мой потрёпанный диван, как будто у него здесь штаб. Растягивается в полный рост, закидывает ноги на подлокотник. Смотрит на меня с этим своим взглядом: как будто он знает что-то такое, от чего весь мир должен рухнуть.

И он не может молчать.

— Ты в курсе, что ты теперь звезда, грёбаный ты маньяк? — улыбается. И в его глазах — искры, прям как после удачного бэкфлипа на канвас.

Я молчу. Просто смотрю.

Он ждёт реакцию. Не получая — достаёт телефон.

— Вот, слушай. Твой первый бой. Видео — полмиллиона просмотров. Пол-МИЛЛИОНА, Мэт!

Он включает ролик — знакомые удары, я, в мраке зала, врываюсь с клоузлайном, как поезд. Толпа ревёт. Финальный приём. Чистый.

— Комменты… слушай. Это пушка.

Он начинает читать с выражением, как будто декламирует Шекспира в ММА-версии:

— «Он как зверь, вы видели его взгляд перед финалом? Это не игра!»

— «Он топчет ринг, как будто хочет разнести «СГР» и собрать заново под себя.»

— «Кто этот псих? Дайте два!»

Айк угорает. Я — нет.

Он перелистывает дальше. Девчачьи комменты — смайлики, сердечки, горячие вспышки и маниакальное:

— «Кто он? Откуда он? Почему я чувствую, что он разорвёт мне сердце и я скажу спасибо?»

— «Такого рестлинга я давно не видел.»

Я приподнимаю бровь. Айк в голос:

— Брат, ты просто порвал интернет. А знаешь, что самое крутое?

Он делает паузу, тянет момент, как перед прыжком с канатов.

— Ты поднял эту вашу федерацию «Сибирскую Грозу Реслинга». «СГР» теперь не просто название. Это лейбл. Бренд. И всё — после одного твоего выхода. Люди говорят. Пацаны спорят — кто ты? Откуда? Реальный боец или актёр с венами на шее? Те, кто узнали спрашивают, почему ушёл из бокса? Надолго ты в федерации? Девчонки пищат.