Не сдавайся до рассвета

Но сейчас не бокс. Сейчас — не просто бой. Сейчас я выхожу в мир, который когда-то казался детской мечтой. Когда в моей башке стало что-то появляться внятное, я понял: мечты надо душить, пока они не задушили тебя. И я задушил свои — одну за одной. Осталась только одна. Эта.

Здесь, на ринге, я не просто дерусь. Я строю.

Суплексом — ломаю прошлое. Топором — высекаю имя.

Хотите акробатику — держите. Хотите Вин Чун или любой другое восточное единоборство — покажу, как танцует ярость. Может хотите бокс? Или хотите посмотреть на красивое тело как у бодибилдиров? Я вам покажу тело, наточенное не ради красоты, а ради урона.

Не важно каким спортом вы занимаетесь. Он мимо. Потому что ваш спорт — уже внутри моего спорта. Он всего лишь часть моего спорта. Сечëте?

Я не выхожу показать себя. Я выхожу — отнять у мира то, о чем мечтал в детстве. Я здесь, чтобы вырвать свою мечту из лап Вселенной.

Тридцать минут. Всего тридцать проклятых минут — и зал взорвётся от рёва толпы. Я стоял в полумраке около ринга, вдыхая знакомую смесь мазей, пота и металла. Настоящий рестлинг пахнет именно так — болью, адреналином и дешёвым пивом из первых рядов.

Мой тренер, легендарный «Сибирский Медведь», когда-то грохал французских, немецких, мексикансих звёзд, был в «НФР», пока не сломал себе хребет на «Топоре» через стол. Теперь он возглавил нашу федерацию — «Сибирскую Грозу Реслинга», то есть «СГР». Здесь выживали только крепкие. А сегодня я собирался показать всем, кто теперь главный медведь в этой берлоге.

— Мэт! — раздался хриплый окрик. — Тащи метлу, тут прибрать надо!

Саня «Чоп» — живая легенда местного реслинга. Своё прозвище он получил за фирменный удар ребром ладони, после которого на шее оставались кровавые полосы.

Я рванул по узкому коридору, распахнул дверь под сопки — и застыл.

Голая женская попа. Вы же это тоже видите? Идеально круглая, упругая, с ямочками на пояснице. А над ней… Шприц?

— Насмотрелся? — раздался ледяной голос. — Или тебе ещё нужно время?

Я ощутил, как сжимаются челюсти:

— Ты что, колишься?

— О, капитан Очевидность пожаловал, — она повернула голову, и я узнал ту самую блондинку, что вчера вытворяла невероятные вещи на ринге.

— Вали отсюда, — прошипел я. — Здесь не место для твоего дерьма.

Её голос звучал как удар хлыста:

— Много ты видел наркоманов, которые колются в ягодицу, умник? — она презрительно скривила губы.

Я чувствовал, как кровь приливает к лицу. Она стояла вполоборота, и это было… Чёрт, это было слишком сексуально.

— Раз уж ты здесь, помоги. Сама не дотянусь.

Мои пальцы непроизвольно сжались:

— Чего?

— Уколоть меня. Внутримышечно. Или ты только на ринге силён?

Я шагнул вперёд, выхватил шприц и без лишних слов развернул её к столу для реквизита — тому самому, который ломают спиной во время шоу. Знаю по себе — больно как в аду.

— Эй! — она попыталась вырваться, но моя хватка была крепче. — Что ты…

— Заткнись и расслабься, — я прижал её к столу животом. — Будет не больно.

Зубами вскрыл спиртовую салфетку. Кожа под пальцами оказалась неожиданно мягкой, почти шёлковой. Она вздрогнула, когда я начал обрабатывать место укола. Мои пальцы сами собой начали двигаться медленнее…

— По-моему, ты увлёкся, — её голос прозвучал насмешливо.

Я резко ввёл иглу, нажал на поршень и тут же отступил:

— Всё. Вставай.

— Вот это да, — она медленно поднялась. — Даже не почувствовала.

— У меня лёгкая рука.

Она натягивала зелёные лосины, и от этого её попа казалась ещё соблазнительнее. Я почувствовал, как в паху начинает нарастать знакомое давление.

— Спасибо, — её губы растянулись в улыбке, от которой стало жарко. — Может…

Я не дал ей договорить, схватил метлу и вылетал за дверь, не дожидаясь продолжения. Сердце бешено колотилось, а в голове стучала одна мысль: «Кажется, я влип. По полной. Кто она? И какого хрена она тут делает? Опять.»

Я швырнул Сане метлу, даже не глядя, попала ли она в его руки, и рванул к выходу, будто за мной гнался сам Иван «Локомотив» Марков. Воздух. Мне срочно нужен был воздух, чтобы выветрить из головы этот образ – её округлый, упругий зад, обтянутый тонкой тканью трусиков, и о её гладкой коже.

На улице стоял тот мерзкий сибирский апрель, когда солнце уже пытается греть, но ветер с Оби всё ещё режет лицо, как тупым ножом. Я люблю этот город, но ненавижу этот переходный период – грязь, слякоть и этот вечный обман природы, которая только делает вид, что весна наступила.

Запрокинул голову, вцепился пальцами в свои светлые, отросшие за пару недель волосы. Глубокий вдох через нос – запах пыли и бензина. Резкий выдох ртом – пар рассеялся в холодном воздухе. Повторил. Ещё раз.

— Что, блондинчик, первый выход? Не переживай так, всё равно это всё не по-настоящему.

Голос. Её голос. Какого чёрта?

Медленно, будто в замедленной съёмке, поворачиваю голову. Она стоит, прислонившись спиной к кирпичной стене склада, одна нога согнута в колене, стопа прижата к стене. Поза полного расслабления, будто она не здесь, в промзоне за кулисами рестлинг-шоу, а где-то на курорте. И держала в пальцах сигарету.

И меня бесит, что она курит.

Курение — мужская привилегия. Как бритье по утрам, крепкий виски и драки на улице. Женщинам положено пахнуть духами, а не пепельницей. И уж точно не стоять вот так, с этой её прокуренной ухмылкой, будто она только что разгадала все тайны вселенной.

А глаза... Глаза смотрят на меня с таким вызовом, словно я для неё — просто очередной сопляк на ринге, которого нужно поставить на место.

Чёрт возьми, да кто она вообще такая?

— Ты преследуешь меня?

— Ага, — отвечает она спокойно, — до секунды высчитывала, когда ты выйдешь. Пока ждала — решила сделать перекур. — усмешка такая, будто только что дала мне пощёчину, и даже не дотронулась. Играется, как с котёнком, только я не котёнок — я чёртов гризли, которого держат на цепи из терпения.

Я врываюсь в её личное пространство, как вражеский клоузлайн — жёстко, наотмашь.

Бах! — руки на кладку, кирпич под пальцами, и она между моих ладоней.

Заперта. Заблокирована. Захвачена.

И всё равно не шелохнулась.

Ноль реакции.

Ни шагу назад. Ни вздёрнутого подбородка. Ни дрожи.

Она стоит, будто я не грозовая туча над ней — а просто очередной фон на фоне её сигареты.

Да ты издеваешься?

Я в три раза больше тебя.

Метр девяносто ярости, девяносто килограммов отточенной злобы, сушёной боли и тяжёлых тренировок.

Я не человек — я чёртов финишер, шагнувший с ринга в реальность. Я ломаю шею, не моргнув. Укладываю за секунду. Машина. Без жалости. Без тормозов.

А она даже мускулом не повела.

Будто ей плевать, что я могу превратить её в пыль за полторы секунды.

Каменная. Холодная. Равнодушная.

Вот такие бесят больше всего.

Потому что в них что-то есть.

Что-то, что не сломать.

И это подтачивает изнутри — потому что я знаю: если не можешь сломать — начинаешь уважать.

А уважение — это слабость.

А слабость — не про меня.

Мы стоим. Молча.

Лица почти вплотную. Глаза в глаза. Как перед клинчем. Кто первый моргнёт — тот и проиграл.

Я вглядываюсь в её глаза — странные, чёрт бы их побрал, цвета неба, разбавленного фиалкой. Красивые, как ложь. Глубокие, как забвение.

Идеальная кожа блестит на солнце, будто её лепили из чего-то слишком хрупкого для этого мира.

Волосы — светлые, струящиеся, как шёлк на ветру. Хочется коснуться. Хочется дёрнуть. Или намотать на кулак.

И тут она подносит сигарету к губам.

Затяжка — медленная, с умыслом. Не сводит с меня взгляд.

Потом — пшшш — выдыхает дым. Прямо мне в лицо.

Подарок. Пощёчина. Проверка.

Я не двигаюсь.

Смотрю дальше, будто читаю её, как карту ринга перед боем.

Замечаю: родинка справа под губой — чёткая, пикантная.

Шрам над бровью — тонкий, как нитка.

Откуда он? Кто дал? Или она сама его заработала?

Интересно.

Ещё одна затяжка.

Дым. Рука отводится в сторону, и я уже не держу себя в узде.

Щёлкает что-то внутри — щелк — как перед приёмом, когда всё тело знает: пошёл в атаку.

Я врываюсь в её губы — резко, как топор в канвас.

Слышу, чувствую, как она выдыхает дым мне в рот.

Чёрт, это не поцелуй. Это бой.

Потом она резко кусает за мою нижнюю губу. Больно. Почти до крови.

Вот сучка. Ядовитая. Хищная. Опасная.

И, чёрт возьми, от этого ещё сильнее тянет.

— Держи свой похотливый рот от меня подальше, — шипит сквозь зубы. Глаза горят, будто у неё под веками пламя.

— А ты свои зубки прибереги. Мало ли... вдруг пригодятся в другом месте, — бросаю в ответ, как гарпун.

— В каком это «другом»? — голос с вызовом, на грани злого любопытства.

— Для моего... — не успеваю закончить.

ГРОХОТ.

Дверь распахивается — как на входе рестлера перед матчем.

Марис. Серьёзно? Какого хрена он тут делает?

Марис. Мой двоюродный брат. Его мать вышла за моего дядю, а также она родная сестра моего отца. Мы вместе росли, вместе дрались, вместе веселились (когда-то давно), но он всегда был правильным. Умным. Контролирующим. Я — тем, кто ломает правила. Он — тем, кто пишет к ним инструкции.

— Что тут происходит? — голос Мариса звучит сухо, как щелчок защёлки перед выстрелом. Он хмурится, глядя на меня так, будто застал с ножом у его двери.

Я отрываюсь от стены, делаю пару шагов назад.

Поза нейтральная: руки в карманах, спина прямая. Но внутри — тлеет.

Пока я ищу себя в её взгляде, он ищет повод навесить мне обвинение.

— Куколка, всё в порядке? — спрашивает он, но смотрит при этом не на неё — на меня.

Куколка, блядь? То есть, знакомы. Интересно. Очередная его подстилка? Или что-то больше?

На вкус — похоже на ревность. Только вот неясно, чья.

— Да, Марис, — отзывается она спокойно. Спокойнее, чем я ожидал.

Будто минуты назад между нами не было взрыва. Будто она не выдыхала мне дым в рот и не врезалась в губы, как катастрофа.

Голос — ровный. Отстранённый. Холодный.

Как будто я был лишь моментом, ошибкой, случайным кадром на плёнке.

— Я пойду собираться.

Она откидывает волосы за плечо — и прядь почти касается моего лица. Аромат — сладкий, лёгкий, как у гнилых яблок и яда. Влетает мне в нос и остаётся, будто метка.

Я провожаю её взглядом, пока она не исчезает. Тогда поворачиваюсь к Марису. Он всё ещё смотрит. Взгляд тяжёлый, как пресс. Будто сейчас врежет не словами, а кирпичом.

— В чём проблема, брат? — бросаю. Грубо. Прямо.

Хочет разговор — получит.

— Мэт, не лезь к девчонке. Она ещё совсем юная.

— Это для тебя она юная. А для меня, может, в самый раз. Или... ты глаз на неё положил?

— Нет. Она просто работает на меня.

Ага. Вот оно. Становится ясно. Значит, не игрушка. Своя. Под крылом.

Марис, редко вылезает из своего клуба. И вот, вдруг, здесь, в зале, в пыли и поту. И совпадение — она тут.

— Ну конечно, — я ухмыляюсь.

— Тогда понятно, почему ты впервые за всё это время решил приехать.

— Я просто беспокоюсь за неё, и не более.

— Ну да. Ну да. — похлопываю его по плечу.

Жест добрый, почти братский. Но у нас с ним всё давно не по-настоящему.

Я прохожу мимо. Хочу отойти. Уйти от взгляда, от слов, от лишних вопросов.

Время собираться.

Скоро начинается шоу.

А я — вишенка на торте.

Финишер вечера.

Глава 3

Ева

На что я, собственно, рассчитывала, когда решила заговорить с этим идиотом-блондином? Очевидно, на чудо. Или на то, что мои мозги, зажатые в лакированный череп, внезапно испарились, как спирт в пробирке. Он вынырнул, как хищная чайка в порту, хлёстко прижал меня к кирпичной стене, и я внутри задрожала — не от страха, нет, — скорее, от той адреналиновой волны, которая так и жаждет крови. Знаете, у страха глаза не велики, а затянуты в чёрную тушь, как у меня сейчас.

Как его зовут? Кто этот блондинистый придурок, который уже третий раз вторгается в мой личный бардак с видом героя дешёвой драмы на стероидах? Не знаю. И знать не хочу. Раздражает он до зубного скрежета, до зуда в кулаках. Но разве можно ударить бетонную плиту и не сломать себе пальцы?

Я подвожу чёрным карандашом под глазами — тщательным движением, почти с наслаждением. Контур, как чёрная лента для казни. Через пять минут — мой выход. Макияж — как броня. Причёска — как шлем. Одежды — минимум. Достаточно, чтобы толпа перед боем завизжала. Им нужно тело. Красивое женское тело. Так пусть подавятся. Пусть сожрут его глазами и подавятся жирной слюной.

Интересно, видел бы меня сейчас мой «любящий» отец — подонок, мерзавец и моральный банкрот — он бы, наверное, заулыбался. Мол, говорил ведь, что я ничтожество, маленькая уличная шлюшка, вылитая мать. Только вот фокус в том, что мама моя была ангелом в аду. Самая приличная женщина в этом грязном мире. А вы не ослышались — была. Она умерла полгода назад. И с тех пор я одна. Совсем одна. Теоретически отец ещё жив, но практически — он мёртв для меня лет пять. И знаете, я даже не вспоминаю о нём без удовольствия.

Стук в дверь — короткий, нервный. Я вздрагиваю. Потеряла бдительность. Позволила себе роскошь задуматься — непростительная ошибка.

— Готова? — спрашивает та самая рестлерша, с которой мы теперь почти как соседи по аду. Она дала мне угол так называемой гримёрке. С неё, считай, и началась эта версия меня сегодня.

— Ага, — выдыхаю. Встаю. Гляжу на своё отражение. И впервые за долгое время не отвожу взгляда.

Я — броня на шпильках.

Я — танец на лезвии.

Я — голодная змея в коже из уверенности.

Пять дюймов стрипов вытягивают мои ноги в нескончаемую геометрию греха. Одежда — её столько, сколько нужно, чтобы оставить больше для воображения и меньше для морали. Толпа ждёт.

Плотоядная. Потная. Жадная.

Музыка хлещет, как плеть. Свет — режущий. Воздух — густой, как тушь в старой палетке. Я выхожу в зал, и он взрывается — рёвом, гулом, толчками звука. Грязный океан взглядов вздымается, и я иду сквозь него, как хищница. Танцую.

Я не просто танцую. Я — мираж желания.

Я — расплавленная змея, струящаяся под светом.

Каждое движение — как прикосновение к чужому сну.

Я скольжу по ритму, будто моё тело давно стало музыкальным инструментом.

И вот я вижу его. Его челюсть сжата так, что можно услышать, как трещат его желания и нервы. Я приближаюсь. Мой танец становится откровеннее, злее. Я двигаюсь так, чтобы он видел: каждое моё бедро — плевок в его сторону, каждое касание себя — вызов.

То ли он бесится.

То ли возбуждён.

То ли и, то, и другое.

Чудесный коктейль. Пей, не подавись, мальчик.

Я знаю, что выгляжу как воплощение их всех ночных фантазий. Но в этот момент — мне плевать. Я танцую не для них. Не для него. Не для той мерзкой толпы, у которой в глазах только плоть. Я танцую, потому что мне нужно выплеснуть это всё.

Весь яд.

Весь ад.

Весь внутренний крик.

Когда музыка обрывается, я ухожу. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Уверенность в каждом шаге. А внутри… внутри опять пусто.

Пока толпа рычит и пыхтит, я снова одна.

Только теперь — ещё глубже.

Но снаружи — ухмылка. Губы алые.

Я — их звезда.

Я — их кошмар.

Я — Ева.

И я не сдаюсь.

Никогда.

Мэт

Что это, мать вашу, сейчас было?

Зал гудит, как перед бурей. Но не от боёв. Не от техники. От неё.

Она. Эта... чёртова кошка в коже. Танец — как удар по челюсти. Плавный, как спина питона, который готовится к прыжку. И подлый. Потому что я тоже залип. Да, я — Мэт, который знает все приёмы, который бьёт суплексом с холодной головой, — я тоже оказался на крючке.

Блядь.

Сидор решил «освежить шоу». Типа «жаркая штучка перед мясорубкой» — и позвал её. И судя по реакции публики, он попал в яблочко. Шоу взорвалось. Эти ублюдки визжали, будто им раздали бесплатный вход в рай — только вот рай оказался вымазан в грехе по самую жопу. Это жуть как бесит.

А я даже не знаю, как её зовут, но желание узнать лезет в башку теперь без спроса. Как вирус. Я молчу. Молчу, потому что, если скажу — вырвется. А если вырвется — будет пиздец.

Мне.

Сижу в тени. В капюшоне. Никто не знает, что я сегодня буду участвовать бою. Только участники. Остальным — будет сюрприз. Я — как хук с разворота. Неожиданный. Без предупреждения.

Шесть боёв в карте. Два — парные. Один — хаос. Три — командных четыре на четыре. Мой — после хаоса.

Шоу уже началось. И я, как проклятый мальчишка, который снова верит в мечту, смотрю. Глотаю глазами. Вдыхаю этой атмосферой, как бензином перед поджогом.

На ринге сейчас двое. Один — летающий, легкий. Другой — мясо с руками.

Тот, что легче, идёт с канатов — летающий кроссбоди — бах, и повалил тушу. Публика орёт.

Тот в ответ — самоан-дроп — смачно, как лопатой по пузу.

И вот пошло: арм-драг, кувырок, захват ноги, попытка сабмишена — не дался. Поднялся. Пихнул. В лицо. Жестко. Без сюсю.

Да, бывает — фэйлы. Кто-то недотянул удар. Кто-то ногу неправильно поставил. Видно это. Особенно тем, кто в теме. Но вот когда техничный боец в ринге — это другое кино. Это балет гладиаторов.

Каждое движение — как хореография ярости.

Удары — как пунктуация в драке.

Я хочу, чтобы мой бой был именно таким. Не шоу. А искусством боли.

Чтобы после него публика не просто хлопала — чтобы молчала. Молча переваривала, как будто пережили что-то личное. Что-то дикое.

Но сейчас я думаю не только о ринге.

В голове — её тело. Как оно двигалось. Как будто каждое движение она делала именно для меня.

Нахуй. Так думать нельзя.

Я — не зритель. Я — хищник. А она? Она всего лишь дымовая завеса. Трюк. Отвлекающий манёвр. Но, чёрт возьми, какой.

Я встаю. Натягиваю капюшон плотнее. Пора готовиться. Скоро мой выход. Скоро ринг снова станет ареной. И пока кто-то мечтает — я иду ломать.

⋆｡˚✹˚｡⋆

Я стою в тени, прижавшись к холодной стене зала. Дышу ровно. Спокойно. Слишком спокойно. Это затишье перед бурей. Не той, что на ринге — той, что во мне.

Петрович делает дропкик — как будто выбивает дверь в финал. Оппонент глухо падает. Судья падает на мат.

Один.

Два.

Три.

Гонг.

Толпа ревёт. Кто-то вскакивает, кто-то снимает на телефон. Победитель поднял руки. Всё по правилам шоу. Но Петровичу этого мало. Он делает шаг к лежащему сопернику, выдыхает с усмешкой и…

— Ты думал, что сможешь меня победить? Ха. Чёрта с два, ты кусок дерма, — он плюёт. На мат, на лицо, на весь этот цирк. Толпа взрывается. Кто-то орёт от восторга, кто-то плюётся от отвращения.

— Никто. Не может. Меня. Победить. Ясно!? — он тычет пальцем в зрителей, как будто хочет ткнуть в каждого. — Кто?! Кто, мать вашу, готов выйти против меня? Давайте! Ну!? Кто?!

Я выхожу.

Медленно. Тихо. Как нож, выскальзывающий из ножен.

— Я хочу. — слова звучат как выстрел. Как щелчок предохранителя перед бедой.

Зал замолкает. Ни одного хлопка. Ни одного крика. Только взгляды. Только ожидание. Сейчас будет мясорубка. Или — моя погибель.

Он смотрит на меня, как на призрака, которого не вызывал.

Я выхожу на свет. Тело, как канат. Лицо — камень. В груди — мотор. Страх? Забыл, что это.

На ринге — Мамонт. Сто килограммов живой массы, пороха и гнева. Уральская глыба, привыкшая к сценарию, к победам, к подчёркнутой славе. Ему надо было выиграть. Всё было расписано. Но я свернул текст в трубочку и выбросил его в урну, когда зажал его плечи и прижал к мату.

— Я хочу забрать этот бой, — шепчу ему сквозь зубы.

— Ты сдурел, Мэт. Сидор тебя похоронит. Этот фьюд не был в плане.

— Я знаю. Но я пришёл не быть в плане. Я пришёл стать планом.

— …Ты псих. Но я с тобой, сопляк. Делай кёрбстомп, потом добивай коронкой. Бей красиво.

— Договор.

Он не сопротивляется. Только кивает едва заметно.

Я делаю шаг назад. Смотрю на него. Поднимаю руку, провожу рукой между лопаток, по тату — ритуал. Мой знак. Мой стиль. «Чёрное Солнце» горит в прожекторах, как предвестие.

Взлетаю. Колено в солнечное. Время останавливается.

Он сгибается — и тут же я подхватываю его на суплекс. Вертикальный. Быстрый, резкий, как удар молота. Он взлетает — и падает, как сбитый миф. Чёрный Восход. Моя подпись под этим моментом.

Толпа замерла. Кто-то кричит. Кто-то молчит. Время стекает с потолка, как пот с лба.

Один.

Два.

Три.

Гонг.

Я поворачиваюсь. Камера ловит спину. Прожектор режет силуэт. На моей коже — Чёрное Солнце.

Ринг мой. Я пришёл. И я больше не уйду.

Шум возвращается как взрыв. Как будто кто-то включил звук на максимум. Толпа сначала ревёт — хаос, недоверие, кто-то орёт «Что это было?!», кто-то рвёт горло, от восхищения.

А кто-то молчит. Самые умные. Они чувствуют — что-то сломалось. Что-то перешло черту. Как будто фальшивка внезапно стала реальностью. Как будто сказка дала по морде сценарию.

Судья поднимает мою руку. Машинально. Его лицо — как у бухгалтера на пожаре. Он не понимает, что только что произошло. А я знаю. Очень хорошо знаю.

Я спрыгиваю с ринга.

Свет бьёт в лицо. Как допрос. Глаза режет. Ноги гудят — не от боли, от силы. От того, что внутри что-то открылось. Как клетка. Как древний замок, за которым хранили моего зверя.

Плечи прямые. Спина жёсткая. Я иду за кулисы.

Там уже ждут.

Сидор — с лицом, будто он сейчас подавится своим же айпадом. Его жилетка натянута, как барабан, пальцы трясутся, рот перекошен, будто в нём коротит ток. Он не орёт. Он шипит.

— Ты чё, охренел, Мэт?! — глухо, но так, что стены дрогнули. — Что это было?! Ты зачем сломал матч? Мамонт должен был выиграть! У нас билеты, у нас шоу, у нас, чёрт возьми, рекламные блоки, а ты тут устроил самоуправство?!

Я не отвечаю. Просто дышу. Глубоко. Ровно. Глаза не прячу. Смотрю в него. Как в зеркало, которое давно пора разбить.

— Это был не матч, Сидор. Это было моё появление.

Он хмурится. Понимает, что я не гнусь. Не боюсь. Он даже не злится теперь — он ищет, как меня убрать. Но он уже опоздал. Толпа видела. Камера сняла. Интернет уже наверняка разносит мой финал под замедленную нарезку и ломаную электронику.

А я стою.

Я — факт.

Я — вирус.

Я — новая глава.

Проходит Мамонт. Он бросает на меня взгляд — быстрый, тяжёлый, как молот. Уважение. Немного боли. Но без злобы.

— Всё было красиво, парень. — Он хлопает меня по плечу. Почти сбивает с ног.

— Спасибо. — говорю спокойно.

И ухожу вглубь коридора. Руки дрожат. Не от усталости. От концентрации. Пот — как вторая кожа. Шум в ушах. Гул толпы ещё звенит в голове, будто кто-то долбит молотом изнутри. Я дал им шоу. Всё, как надо. Победил. Как и планировал.

Захожу в первую попавшуюся гримёрку. Хлопаю дверь, как будто это чья-то челюсть. Тишина. И тут — она. Серьёзно?

Стоит у зеркала. Краска стёрта, лицо румяненное, как после бани. Губы как кровь. Глаза — те же.

Неправильные. Опасные. Проклятые.

— Ты ещё тут? Понравилось ловить на себе взгляды, принцесса? — рычу. Голос садится, но не гаснет. Шершавый, как бетон по горлу.